Готовый перевод The Unbound by Victoria Schwab (The Archived #2) / Освобожденный: ONE

Мое тело требовало покоя.

Я сидела на крыше Коронадо, и оно просило меня, умоляло слезть с карниза вниз на сломанное плечо горгульи, проползти внутрь, спуститься по лестнице, пройти через все еще темную квартиру, нырнуть в постель и, наконец, уснуть.

Но я не могла этого сделать.

Потому что каждый раз, когда я засыпала, я видела сны. А когда я видела их, то видела Оуэна. Его серебристые волосы, холодный взгляд, длинные пальцы, свободно обхватывающие его любимый клинок. Я видела, как он водит заостренной стороной лезвия по моей коже, одновременно тихо приговаривая, что “настоящая” Маккензи Бишоп, должно быть, где-то скрыта под всей этой плотью.

- Я найду тебя Эм, - прошептал он, когда сделал надрез. - И освобожу тебя.

В некоторые ночи он убивает меня быстро, а в другие не спешит; но каждый раз я просыпаюсь в темноте, обхватив себя руками, мое сердце рвется из груди, пока я ищу свежие порезы на своей коже.

Их нет, конечно. Потому что самого Оуэна нет.

Больше нет.

Прошло три недели, и хотя еще слишком темно, чтобы я смогла разглядеть что-то, кроме очертаний ночных крыш, мой взгляд все же остановился на круге горгулий - месте, где все произошло. Или, по крайней мере, где все закончилось.

- Хватит убегать, мисс Бишоп. Бежать некуда.

Воспоминание столь яркое: Уэсли истекает кровью на другом краю крыши, в то время, как Оуэн вдавливает лезвие между моих лопаток и предлагает мне выбор, который им и не является из-за металла, врезающегося в мою плоть.

- Все не должно так кончиться.

Слова, обещания, угрозы звучали лишь до того момента, пока я не провернула ключ в воздухе за его спиной и не сделала прорезь в пустоте, дверь из ничего и в никуда, и послала его через нее.

И вот мои глаза остановились на невидимом следе, которого и вовсе не должно быть. Едва заметная тень в воздухе - все, что осталось от призрачной двери. Хотя я не могла его разглядеть, я точно знала, где он: темный сгусток, по которому скользил мой взгляд, он привлекал меня и в то же время отталкивал, он был неестественным, неправильным.

Призрачная дверь странная, искажающая все вещь.

Я пыталась снова пережить этот день, оживить воспоминания с помощью статуй на крыше, но все словно померкло. Открытие прохода превратило их в передержанную пленку какого-то фильма, самые важные моменты жизни утеряны, а на их месте лишь белый шум.

Но мне не нужны видения от голых камней: я все помню.

Часть горгульи осыпалась на другом краю крыши, и я подпрыгнула так, что чуть не потеряла равновесие на своей собственной гаргулье. Моя голова становилась опасно тяжелой, и я начала спускаться вниз, чтобы не упасть, приподняв голову, когда первые лучики света поползни по небу. Мне стало не по себе, когда я увидела их. Я абсолютно не была готова к сегодняшнему дню, и вовсе не потому, что совсем не поспала. Я не была готова ни к форме, лежавшей на моем стуле, ни к маске, которое мне придется носить вместе с ней. Я не была готова к кампусу полному людей и шума.

Я не была готова к школе Хайд.

Но солнце все равно вставало.

В нескольких метрах находится горгулья, которая отличается от остальных. Ее каменное тело обернуто подушкой и клейкой лентой. Первую вещь украли из кладовки в лобби Коронадо, вторую – из ящика в кофейни. Плохая замена для боксерской груши, но все же лучше, чем ничего, и если бы я смогла поспать, то потом могла бы еще потренироваться.

Теперь, когда рассвет озарил всю крышу, я осторожно раскрутила боксёрские бинты, которыми были перевязаны обе мои руки, дрожь прошла по моему телу, когда кровообращение вернулось в мое правое запястье. Боль, тупая и постоянная, перетекла в мои пальцы. Еще одно напоминание того дня. Хватка Оуэна словно тиски, была сильна настолько, что кости затрещали, и клинок выпал из моих рук. Мое запястье, может быть, зажило бы и быстрее, если бы я не проводила свободное время, избивая самодельную грушу, но я поняла, что боль как-то странно умиротворяет.

Я уже почти скрутила бинт, когда почувствовала знакомые очертания букв на клочке бумаги в моем кармане. Я достала его, и в пока еще столь слабом свете дня разобрала лишь имя в самом центре листка.

Элли Рейнолдс. 11.

Я провела кончиком пальца вдоль имени, будто бы ожидала почувствовать следы от ручки, но столь странный почерк никогда не оставляет реальных следов. Запись, сделанная в книге в Архиве, отражается словно эхо на этом листке. Найдешь Историю, и имя исчезнет. (Никаких списков. Я думала о том, чтобы составить список людей, которых я нашла и вернула, но мой дедушка, Дед, сказал бы, что нет смысла в его составлении. - Ведь если будешь все время его читать, - сказал бы он, - то начнешь сомневаться. А к чему могут привести тебя сомнения? Ни к чему хорошему.)

Я направилась к двери на крыше. Поиск Элли Рейнолдс займет меня на время, по крайней мере, до более подходящего часа для пробуждения. Если я скажу родителям, что провожу все ночи - видя кошмары или находясь здесь на крыше, они отправят меня к мозгоправу. Ну а если я еще скажу им, как провела последние четыре с половиной года моей жизни – выслеживая и возвращая Истории мертвых, то меня вообще запрут в психушке.

Я спустилась на четыре этажа вниз по бетонной лестнице, остро ощущая тишину вокруг и грохот моих шагов на ее фоне. Лестничный пролет третьего этажа вывел меня в зал, украшенный потертыми желтыми обоями и пыльными хрустальными люстрами. Квартира 3Ф в самом его конце, и одна часть меня ужасно хотела пойти домой и лечь спать, но другая была не готова к такому риску. Вместо этого я остановилась на полпути, прямо возле лифта, похожего на металлическую клетку, между старым зеркалом и картиной с изображением моря.

Рядом с картиной я смогла разглядеть разлом, словно рябь на поверхности стены, она одновременно притягивала взгляд и отталкивала его. Очень легко сказать, чего здесь быть не должно, когда твои глаза едва различают то, что видеть и вовсе не должны. Как тогда на крыше. За исключением того, что когда я сняла серебряное кольцо с пальца, это неудобство исчезло, и я очень четко увидела все очертания в центре разлома.

Замочная скважина

Дверь в Коридоры.

Я провела рукой по маленькому, темному месту, заколебавшись на секунду. Стены между мирами раньше были словно из камня – тяжелые и неприступные. Теперь они стали тонкими. Секреты, ложь и чудовища просачиваются сквозь них, разрушая их ровные контуры.

- Держи миры отдельно друг от друга, - предупреждал меня Дед. - В хорошем состоянии и всегда раздельно.

Но везде сейчас неразбериха. Мой страх загоняет меня в Коридоры. А мои кошмары следуют за мной.

Я обхватила руками кожаный шнурок, висящий у меня на шеи, и сняла его через голову. Ключ на его конце сверкнул в свете освещенного коридора. Он не мой и не Деда, но именно им я впервые открыла дверь в Коридоры и почувствовала горечь от того, как легко он заменил ключ дедушки. Как будто они одинаковые.

Я взвесила его в своей ладони. Он еще как новый, и местами очень светлый, но это не просто кусок металла, а символ: предупреждение о том, что ключи, свобода, воспоминания и жизни могут быть отняты. Не то чтобы я нуждалась в напоминание. Допрос Агаты словно высечен в моей памяти.

Прошло всего несколько дней. Этого времени было достаточно, чтобы синяки зажили на моей коже, но недостаточно для того, чтобы зажило мое запястье. Агата сидела там в своем кресле, мило улыбаясь, а я сидела в своем, стараясь, чтобы она не заметила, как ужасно трясутся мои руки. У меня не было ключа, она забрала его, а из Архива без него было не выбраться. Загвоздка была в том, как объяснила Агата, что я видела сквозь завесу, и видела я прорехи и разломы в системе. Вопрос состоял в том: позволить ли мне все это помнить? Или же Архив должен изъять все, что я видела и делала под его началом, оставив мою память в дырах, свободную от всего этого груза.

- При таком выборе, - ответила я ей, - я бы предпочла жить с тем, что знаю.

- Будем надеяться, что ты делаешь правильный выбор, - сказала она, кладя новый ключ в мою ладонь. Она согнула мои пальца вокруг него и добавила, - Будем надеяться, что и я тоже.

Теперь, стоя в зале, я вставила ключ Агаты в след на желтых обоях, и тени вырвались из замочной скважины и распространились по стене, дверь стала приобретать форму. Когда процесс закончился, ее края стали сиять светом, и я попыталась заставить себя повернуть ключ. Но в какой-то момент не смогла этого сделать. Мои руки начали трястись, и я сжала ключ так сильно, что металл стал врезаться мне в кожу, и тогда боль освободила меня, и я толчком открыла дверь и вступила в Коридоры.

Когда дверь закрылась позади меня, я задержала дыхание, как это делают дети, когда идут мимо кладбища. Это словно суеверие, что плохие вещи не произойдут, покуда ты не вздохнешь. Я заставила себя стоять смирно, пока мое тело не осознало, что Оуэна здесь нет, здесь лишь я и еще где-то в лабиринте коридоров – Элли Рейнолдс.

Ее дело может оказаться простым, если я, в конце концов, найду ее.

Истории легко выследить, когда они сбегают, потому что они разбрасывают воспоминания, словно тени, покрывающие собой все вокруг. Но Элли не убегала, а съежилась в углу Коридора возле границы моей территории. Когда я нашла ее, она пошла со мной без боя, и это хорошо, потому что, прижавшись к темной стене, я поняла, что еле держу глаза открытыми. Я направилась в сторону подписанных дверей, которые ведут домой, и зевнула, когда добралась до двери с начертанной на ней римской цифрой 1. Я вернулась во Внешний мир и с облегчением обнаружила коридор третьего этажа – тихим, каким я его и оставила. Потерять чувство времени в Коридорах очень легко, ведь любые часы там не работают, и именно сегодня из всех дней я не хотела опоздать.

Солнечный свет через окна наполняет квартиру, пока я тихо закрываю дверь и иду через гостиную, мои шаги не слышны сквозь шум кофеварки и тихих звуков телевизора. Дату и время видно внизу экрана – 6:50 утра, среда. Ведущий пролепетал о пробках и спортивных новостях перед тем, как сменил тему.

- Ну и далее, - сказал он, встряхивая бумаги, - последние новости касательно преступления, которое всех шокировало. Пропавший человек. Место преступления в беспорядке. Было ли это вторжение, похищение или что-то похуже?

Ведущий стал выдавать реплики с чрезмерным энтузиазмом, и что-то в кадрах, мелькающих за его спиной, привлекло мое внимание. Но в нескольких шагах от телевизора я услышала приглушенные звуки шагов родителей в их спальни, которые напомнили мне, что я все еще стою посреди квартиры в шесть утра в черном, облегающем одеянии Хранителя.

Я проскользнула в ванную комнату и включила душ. Горячая вода была прекрасна. Тепло расслабило плечи и уняло боль в мышцах, звук воды наполнил комнату белым шумом, ровным и спокойным. Мои глаза закрылись и потом…

Я закачалась и еле удержалась, чтобы не удариться об стену. Боль вновь охватила мое запястье, когда я оттолкнулась от кафеля, и, тихо выругавшись под нос, я повернула кран. Холодная вода попала мне на кожу, и хотя от этого ощущения мне стало нехорошо, я все же проснулась.

Завернутая в полотенце с одеянием хранителя в руках, я уже почти добралась до своей комнаты, когда дверь родительской спальни открылась, и из нее выскочил отец. Он, вцепившись в кружку с кофе, источал ауру недосыпания и переизбытка кофеина.

- Доброе утро, - промямлила я.

- Большой день, милая, - Он поцеловал меня в лоб, и сопровождающие его звуки, своеобразные помехи, как у каждого человека, содержащие их мысли и воспоминая, прошли сквозь меня, сами видения остановило лишь кольцо Хранителей на моем пальце. – Ты готова? – спросил он.

- Не уверена в этом,- ответила я, еле сдерживаясь, чтобы не отметить, что у меня нет выбора. Вместо этого я выслушала его речь о том, что я должна принять вызов. Я даже смогла улыбнуться, пожать плечами и сказать, - Конечно,- а потом убежала обратно в свою комнату.

Холодного душа, может быть, было и достаточно, чтобы разбудить меня, но вряд ли достаточно, чтобы подготовить меня к школьной форме, лежавшей на стуле. Вода стекала с моих волос мне в глаза, пока я рассматривала чёрную хлопковую рубашку с длинными рукавами, обшитую серебряными нитями, герб прямо на ее грудном кармашке и клетчатую юбку, состоявшую из черного, серебряного, зеленого и золотого цветов. Цвета школы Хайд. В брошюре мальчики и девочки учатся, сидя под 100-летними дубами, железная изгородь с одной стороны и покрытое мхом здание с другой. Воплощение очарования и невинности.

Я достала свой новый телефон и отправила Уэсли сообщение.

"Я не готова к этому."

Уэсли Эйрс, который записан в моем телефоне как “Уэсли Эйрс, соучастник преступлений”, отсутствовал почти неделю; он уехал сразу после свадьбы отца в “скрепляющий семью” медовый месяц. Судя по тому, как часто он писал, он уже давно самоустранился из этого предприятия.

Через несколько секунд он ответил.

“Ты Хранитель. Ты преследуешь остаточную энергию мертвых в свободное время. Я вполне уверен, что со школой ты справишься.”

Я могла представить, как Уэсли заносит руки за голову в то время, как это говорит, одна его бровь изогнута, его теплые карие глаза с черными вкраплениями слегка сверкают. Я прикусила губы, когда легкая улыбка попыталась вырваться наружу. Я решила придумать, что бы умного ответить, когда он снова напишет.

"Что на тебе?"

Я покраснела. Я знала, что он просто дразнит меня, ведь он видел школьную форму, когда уезжал, но я постоянно вспоминала тот случай в саду на прошлой недели. То, как его губы изогнулись в улыбке, касаясь моей щеки, его теперь уже знакомые звуки, какофонию барабанов и басов, которые прошли сквозь меня при его прикосновении до того, как я смогла собраться и сказать – нет. Обида в его глазах, когда я это сказала, так хорошо была скрыта, что большинство людей бы не заметили. Но я заметила. Я увидела ее в его лице, когда он отстранился назад, в его плечах, когда он отодвинулся, и в уголках его губ, когда он сказал, что все в порядке. Все хорошо. И я хотела поверить ему, но не могла. Не верю и сейчас.

Вот почему я все еще стояла, завернутая в полотенце, все пыталась придумать, что написать в ответ, когда услышала, как парадная дверь открылась и захлопнулась. Секунду спустя запыхавшийся голос позвал меня, и, наконец, раздался стук о дверь моей спальни. Я отложила телефон в сторону.

- Я одеваюсь.

Как будто бы это было приглашение, дверь стала открываться. Но я вовремя подскочила вперед и закрыла ее.

- Маккензи, - сказала мама, слегка пыхтя. – Я просто хочу взглянуть, как сидит форма.

- И я покажу ее тебе, - выпалила я, - как только оденусь. Она затихла, но я знала, что она стоит в коридоре за дверью. Я надела рубашку, а потом юбку. – Разве ты не должна быть в кофейни, - спросила я, - готовиться к открытию?

- Я не хотела упустить момент, - ответила она через дверь. – Это твой первый день…

Ее голос дрогнул, перед тем, как она умолкла, и я громко вздохнула. Поняв намек, она отступила в коридор, и ее шаги эхом отразились позади нее. Когда я, наконец, вышла, то увидела ее в фартуке Бишопов, облокотившуюся на кухонный стол и листающую буклет школы Хайд о том, что делать можно, а что нет. (Он призывал, чтобы ученики были любезными, вежливыми и вели себе прилично, и не одобрял макияж, пирсинг, неестественный цвет волос и буйство. И слово “Буйство ” действительно в буклете. Я выделила места, которые должны были понравиться Линдси. Ведь факт, что она в часе езды отсюда, вовсе не означает, что она не может повеселиться от души за мой счет.)

- Ну как? - спросила я, радуя ее медленным вращением. - Что думаешь?

Она посмотрела на меня и улыбнулась, но что-то в ее газах блеснуло, и я поняла, что иду по тонкому льду. Мой желудок скрутило. Я старалась не думать об этом, но увидев мамино выражение лица – смесь грусти и радости, я вспомнила Бена.

Моего младшего брата убили в прошлом году, когда он возвращался из школы, всего за пару недель до летних каникул. Было ужасно возвращаться в школу прошлой осенью с не отпускающими меня мыслями о Бене. Это как истекать кровью, за исключением одного – это было намного больнее.

Поэтому, когда я увидела взгляд матери, я была рада, что у нас есть этот промежуточный год. Я позволила ей провести пальцами по серебряной вышивке на плечах рубашки, заставляя себя стоять смирно, пока ее мучительные звуки с каждым прикосновением переливаются через ее пальцы в мою голову.

- Тебе лучше вернуться в кофейню, - сказала я сквозь стиснутые зубы. Мама убрала руку, ошибочно приняв неловкость за раздражение.

Она все-таки слегка улыбнулась. - Готова идти?

- Почти, - ответила я. Она не стала сразу уходить, и я знала, что это потому, что она хочет увидеть, как я ухожу. Я не стала возражать. Не сегодня. Вместо этого я просто еще раз всё проверила: обыкновенные вещи – рюкзак, кошелек, очки, потом остальное – кольцо на пальце, ключ на шее, список в… Его нет. Я кинулась обратно в комнату, чтобы найти листок из Архива, который до сих пор был в кармане моих штанов. Мой телефон лежал возле кровати, там, где я ранее его бросила. Я положила листок, теперь уже пустой, в карман рубашки и быстро напечатала ответ Уэсли…

"Что на тебе?"

"Доспехи."

... и бросила телефон в свой рюкзак.

На выходе мама выдала целую тираду о том, что нужно быть осторожной, милой и никого не обижать. Когда мы дошли до лобби с мраморными лестницами, она поцеловала меня в щеку (словно звук разбивающихся тарелок врезался мне в голову) и сказала, чтобы я чаще улыбалась. Потом старый мужчина спросил через все лобби, работает ли уже кофейня, и она поспешно стала провожать его в кофейню Бишопов, источая всяческие приветствия.

Я вышла через вращающиеся двери Коронадо и направилась в сторону новой стоянки для велосипедов. К ней был прикреплен только один, поцарапанный кусок металла с украшением (как бы заметил Уэс) в виде клейкой ленты со словом “Данте”. Я знала, что о машине не может быть и речи, ведь все деньги пошли на кофейный магазин, но я все же попросила велосипед. Родители были удивлены; я полагаю, они просто думали, что я буду ездить на автобусе (общественном, конечно, не школьном; школа Хайд бы не позволила, чтобы ее название было высечено на таком ужасном желтом уродстве, к тому же рядовой ученик, скорее всего, разъезжал на Лексусе), но автобус, словно тесный ящик с людьми, постоянно источал шум. Я вздрогнула только от одной мысли.

Я достала спортивные штаны из рюкзака, натянула их перед тем, как отцепить Данте. Навес кофейни колыхался на ветру, а горгульи на крыше взирали на меня, когда я перекинула ногу через велосипед и оттолкнулась от бордюра.

Я почти завернула за угол, когда что-то или кто-то привлекло мое внимание, я немного замедлилась и обернулась.

Кто-то стоял через дорогу от Коронадо и наблюдал за мной. Мужчина лет тридцати с золотыми волосами и с загорелой кожей. Он стоял на тротуаре, прикрывая глаза от солнца рукой, и поглядывал на старый отель так, словно он безумно интересный. Но я бы могла поклясться, что за секунду до того, как я пронеслась мимо него, он смотрел на меня. И даже теперь, когда все было позади, мне было не по себе.

Я остановилась за углом, и, притворившись, что проверяю велосипед, стала наблюдать за ним. В нем было что-то знакомое, но я не мола понять, что именно. Может он был в кофейни Бишопов в мою смену, или он был жильцом в резиденции Коронадо. Или может я и вовсе не видела его раньше, может у него просто одно из этих вечно знакомых лиц. Или мне просто нужно поспать. Стоило мне подумать об этом, и я уже было не столь уверена, что он вообще смотрел на меня. В конце концов, он перешел дорогу и исчез за дверьми Коронадо, бросив лишь мимолетный взгляд в мою сторону. Я села на велосипед и двинулась в путь.

Утро было прохладное, и я наслаждалась свежим воздухом и свистом ветра, раздающимся в моих ушах. Я вчера наметила маршрут, на всякий случай нарисовала его на руке сегодня утром, но так на нее и не взглянула. Город словно раскрылся вокруг меня, огромное и залитое солнцем пространство, которое сильно отличалось от темного лабиринта коридоров, к которым я так привыкла.

И на несколько минут, пока мир мелькал мимо меня, я смогла забыть о том, как сильно я устала и как сильно я боялась. Но потом я заехала за угол, и это чувство исчезло, я увидела камни, покрытые мхом, стены, заросшие плющом, и железные ворота школы Хайд.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/53298/243019

Переводчики: mir666, Angelique1998