Готовый перевод Brian Lumley - [Psychomech 03] - Psychamok / Брайан Ламли - [ Психомех 3] - Психамок: Глава 2

На полпути обратно домой в Суссекс Стоуны остановились передохнуть в придорожном ресторане, оживлённом месте, где закуски и салаты подавались по принципу самообслуживания. Вики была не голодна, но Филипп выбралветчинный салат с майонезом. Он ел механически, пока жена потягивала кофе и курила сигарету. Они не разговаривали, оба погрузившись в собственные мысли.

Но после того, как он оплатил счет, и они уже собирались выйти, она поймала его за локоть и сказала:
— Этот... этот лепет. Это так ужасно! Как только он попадает в голову, ты уже, видимо, не можешь избавиться от него. Это как какая-то навязчивая поп-музыка или рекламная песенка: ты ненавидишь её, но она застревает в памяти. Словно несколько дурацких слов, услышанных поздно ночью, которые вертятся в голове до утра и не дают заснуть. Ты знаешь, я до сих пор его слышу.

Он нахмурился и с любопытством посмотрел на неё, но она только вымученно улыбнулась и покачала головой как бы в отрицание своих слов, затем сжала его руку и потянула к выходу.

В машине было жарко от солнца, и Филип тихо выругался, заводя двигатель.
— Мне надо было опустить стекло — по крайней мере, оставить зазор. Здесь как в духовке!

— Тогда бы осы залетели, — возразила она. — Их много в этом году. И мух.

— Да, — он кивнул, — и воров! — Выехав на дорогу, он опять нахмурился. — Не сказал бы, что заметил много ос.

— А? — она смотрела из своего окна, глубоко дыша, пока кондиционер делал свою работу. — Ну да, их было очень много.

Он повернул машину на юг и поехал по шоссе с плотным движением, встроившись в центральную полосу трехполосной разметки. По медленной внешней полосе с урчанием катили грузовики, в то время как длинные, приземистые, яркие и блестящие автомобили неслись по быстрой внутренней. Автомобиль Стоунов, пусть дорогой и ухоженный, был не спортивный, а солидный, старой модели, да и сам Филип Стоун предпочитал не лихачить, заботясь о безопасности жены.

— Пробки, — прокомментировал он. — Все эти автомобили стремятся к морю. Как механические лемминги. Бултых в солёную водичку, хей-хо! — Но его весёлость была наигранной.

— Едут на выходные, — ответила она. — Мы тоже ездили, в прошлом году. Ты, я, Линн, и…

— Да, — перебил он её, — я знаю. Я помню. У всех есть воспоминания, ты же знаешь.

— Воспоминания, — вздохнула она.

— Помнишь, когда выходные были только в субботу и воскресенье? — спросил он нарочито весёлым тоном. — И мы все зачастую мечтали, чтобы понедельник отменили? Ну, наконец-то это сделали. Сейчас у большинства четырехдневная рабочая неделя, а у многих трехдневная.

— Я иногда вспоминаю... странные вещи, — сказала она. То, чего не происходило. Сны, я полагаю, — она прихлопнула что-то. — Так я и думала, одна залетела! Муха — или небольшая оса — я не уверена.

Филипп быстро окинул взглядом просторный салон автомобиля, но никаких насекомых не увидел. Тогда он внимательно посмотрел на Вики краем глаза.
— То, чего не происходило? — повторил он её слова. — Какие вещи? Что ты имеешь в виду?

Что-то сыграло странную короткую мелодию на аккордах его разума, короткую мелодию, заставившую его похолодеть.

Она повернула голову и посмотрела на него, заставив его оглянуться на неё.
— Я вспоминаю, как была слепой, — сказала она, — и как умирала. Её голос был холодный и безэмоциональный, как лёд, не оставляющий сомнений. — А иногда... иногда я, кажется, вспоминаю мужчину по имени Ричард. Ричард Гаррисон. Отца моего Ричарда.

У Филиппа Стоуна отвисла челюсть, и отвисла ещё больше, когда его жена вяло махнула рукой, отгоняя ос, которых явно не было.
— Они так громко гудят, — пожаловалась она. — Они гудят в моей голове...

Стоун захотел съехать на медленную полосу, найти стояночную площадку и остановиться. Его руки были липкие от холодного пота; он почувствовал себя плохо, его затошнило. Но слева урчали грузовики, их огромные колеса высотой были вровень с верхним краем бокового стекла; и, когда он убрал ногу с акселератора, люди в автомобилях позади него принялись мигать фарами и сигналить, видимо, сердясь на его нерешительность. Поэтому, когда Вики начала качать головой и яростно отмахиваться, он выругался и снова с силой надавил на педаль, собираясь пристроиться впереди грузовых автомобилей на медленной полосе. И вдруг…

Она перестала отмахиваться, протянула руку и дёрнула за руль, поворачивая налево. Выражение её лица было совершенно бессмысленным; из уголка рта сочилась слюна; а её сила была... как у сумасшедшей!

Большой автомобиль вильнул к медленной полосе в самый неподходящий момент, когда Стоун притормозил. Грузовик зацепил заднюю часть его кузова, автомобиль закрутило, пронесло через площадку для парковки и сквозь тонкие металлические листы рекламных щитов. За рекламными щитами была пустота, а внизу — железнодорожная насыпь. Автомобиль накренился и по дуге полетел вниз, воткнувшись носом в насыпь моста.

Филипп Стоун успел только отстегнуть свой ремень безопасности и открыть дверцу, а затем всё поглотили боль и хаос. Он упал, отскочил и почувствовал, как треснули рёбра, проехался по камням, обдирая лицо, потом столкнулся с чем-то твёрдым и почувствовал, как правая нога сломалась ниже колена. Но всё это в каком-то вакууме неверия, в котором грохот металла и яростный рёв двигателя доносился через миллионы миль, и в котором даже боль была нереальной, принадлежащей кому-то другому.

Открыв глаза, он увидел, как его машину швырнуло поперёк блестящих рельс под аркой моста, потом опрокинуло на крышу и протащило по камням насыпи до дальних железнодорожных путей.

…Потом он увидел поезд, несущийся из-под моста, его тупоконечный нос разорвал машину на две части, отбросив их в стороны, и поезд промчался мимо под демонический визг тормозов, рассыпая горячие, яркие искры из-под повреждённых колёс.

Потом он полз среди топочного шлака и потемневшего от нефти гравия, таща себя через рельсы и перебирая руками вдоль шпал, не воспринимая физическую боль из-за куда более сильных психических мучений. Поезд наконец затормозил, люди выплеснулись из дверей, с криками и визгами побежали к нему. Он их не видел, видел только помятую переднюю половину своей машины с оторванной пассажирской дверью и верхнюю часть тела жены, свисающую вниз головой и удерживаемую ремнём безопасности. Только верхнюю половину, алую от крови.

Остальное отсутствовало...

— Как ты, Ричард? — заведующий и старший врач-психиатр Безмятежных лужаек, доктор Глинтер Горвитч, сидел с другой стороны тонированной стеклянной перегородки.

— Прекрасно, — ответил Ричард Стоун. (Прекрасно, ты, лысый старый ублюдок, через одеяло деланный сын грязного алкаша!) — У меня всё просто отлично, и я так же здоров, как и вы. — Он улыбнулся, заставляя лепет убраться из своего мозга, вытесняя его непрерывным потоком мысленных ругательств.

Горвитч был маленький, коренастый, с носом картошкой и в очках. Глаза за толстыми линзами были пронзительно-синего цвета, под простым белым больничным халатом был мятый костюм. Ему, казалось, было неудобно сидеть — он то скрещивал, то поджимал ноги.
— Ну, ты, вообще-то, заставил нас поломать голову, — наконец признался он.

— Вы хотите сказать, что готовы отпустить меня? — Ричард саркастически приподнял бровь. (Крыса ты помойная, грязный подонок, дерьма кусок.)

— Я бы не заглядывал так далеко, — рассмеялся Горвитч, — пока нет. Но мне бы, конечно, хотелось думать, что это возможно — со временем. И если это произойдёт...

— Я буду первым, кто выздоровел, так? Правильно? (Ах ты шишконосый аналитик, хитрожопый сифилитик!)

— Верно. Если это было именно то, из-за чего ты здесь оказался. У твоей болезни ведь были некоторые, э-э-э, отклонения? Симптомы, конечно, указывали, что это был лепет, но возможно — только возможно — были совпадением. С другой стороны, наш опыт показывает, что психические расстройства могут трансформироваться в лепет. Но, — полуулыбка мгновенно пропала с его лица, — так или иначе, ты можешь оказаться бесценной находкой для этой больницы.

— Всего лишь для этой больницы? (Урод).

Горвитч кивнул, снова улыбнулся, правда, криво, и поправил сам себя:
— Для всего мира, разумеется.

— Первый пациент, когда-либо излечившийся от лепета, — усмехнулся Ричард. — Эй! Я буду чем-то вроде знаменитости!

— Да, ты будешь большой знаменитостью, — согласился Горвитч. — Если действительно победил болезнь. Если ты болел именно лепетом — и если мы сможем обнаружить, как его побороть!
Впервые он позволил себе взглянуть на своего молодого пациента с чисто физической точки зрения.

Ричард Стоун был прекрасным экземпляром, типичным представителем своего поколения. Он был рождён в годы изобилия, вырос в эпоху, когда мир процветал, как никогда раньше. Разумеется, заморышей больше не было, особенно в тех землях, которые когда-то относились к странам первого и второго мира. Даже в странах третьего мира, экономика, ранее находившаяся на грани падения, была теперь устойчивой, социальная система развитой, и дети благоденствовали, не зная лишений, выпавших на долю их родителей.

Ричард был хорош собой, мускулистый, с широкими плечами и узкими бёдрами. Его тёмные волосы, и прежде короткие по современной моде, были аккуратно подстрижены «ёжиком» и напоминали ухоженный газон. Это было единственное требование (помимо неизбежных) предъявленное им после попадания сюда: чтобы его волосы подстригали раз в десять дней. Он пояснил, что его голова зудит, если волосы отрастают более дюйма длиной. Что касается украшений, он придерживался теперь устаревшей вычурной манеры носить одно золотое кольцо в мочке правого уха.

Короче говоря, он мало чем отличался от любого из миллионов молодых людей его поколения. Или, может быть, есть одна вещь, неуверенно поправил себя Горвитч: его глаза. Они были, наверное, самыми странными глазами, какие психиатр когда-либо видел. Их цвет было трудно определить. Кто-то мог бы назвать их очень светло-карими, но они были скорее жёлтыми. Какого-то бронзового или золотистого оттенка, но переменчивого, как лунный камень.

Иногда они даже казались чёрными; но сейчас, через тонированную стеклянную перегородку, они выглядели зелёными с золотыми бликами. Почти как у хищника...

Эти глаза были живые, полные собственного уникального интеллекта, они словно прожигали Горвитча и…

Он моргнул, покачал головой и понял, что его пациент обращался к нему снова, на середине предложения:

— ...вы различить лепет и просто безумие? Я имею в виду, существует ли реальное различие?

Горвитч кашлянул, потеребил мочку уха, изо всех сил стараясь скрыть, что отвлёкся и думал о другом.
— Чтобы сказать точно, может потребоваться некоторое время, — сказал он, осторожно отводя взгляд от лиц пациента. Отвлёкся ли он от темы, спросил он себя, или это было что-то другое? Гипноз? Это казалось маловероятным, если только это не был самогипноз. Может быть, он просто устал.

— У меня полно времени. (Всё время в мире, всё время в этом чертовски большом мире!)

Психиатр пожал плечами.
— Ну, хорошо. Около пяти с половиной лет назад — мы действительно не можем определить более точно — мир узнал об особой, пугающей и поголовной тенденции среди сумасшедших… Как у признанных умалишёнными, так и у людей с психическими отклонениями, так сказать. Это был лепет, вне всякого сомнения... — Горвитч покачал головой. Он казался раздражённым, а может, злился сам на себя.

— Нет, это не годится, — сказал он. — Это объяснение не подходит, действительно очень плохое начало. Давайте я попробую по-другому.

— Да пожалуйста, — Ричард в свою очередь пожал плечами. — Может, я зря спросил (тебя, старого пердуна), — но я имею в виду, разве так трудно распознать лепет? Попросите врача различить рак и простуду, или астронома Марс и Венеру, или геолога гранит и известняк, и они…

— А, вот оно что! — перебил его Горвитч, голос которого вдруг оживился.

— ...или священника различить добро и зло!

— В приведённых тобой примерах различие совершенно ясно, действительно очевидно, — возразил Горвитч. — И аналогично, раньше имелись чёткие определения и термины для большинства психических заболеваний. Но…— он сделал паузу и снова стал спокойным — но всё изменилось с появлением лепета. — Его прищуренные глаза изучали лицо Ричарда, наблюдая и анализируя каждое малейшее движение.

— Не возражаете, если я разомну ноги, пока мы разговариваем? (Мозгоправ вонючий!) — Ричард начал топтаться взад и вперёд по мягкому полу своей крошечной камеры, заложив руки за спину.— Хорошо ещё, что у меня в придачу ко всему нет клаустрофобии.

Горвитч усмехнулся и расслабился. Если бы он не был таким осторожным, то мог бы поклясться, что его пациент был нормальным. Но даже при всей своей осторожности, он считал, что Ричард Стоун был намного нормальнее, чем когда впервые попал сюда. Совершенно определённо. И после пятнадцати месяцев лепета это внезапное улучшение возможно — только возможно — сделало его совершенно уникальным — его глаза, разум, психику и всё остальное! Это уже сделало его намного большей знаменитостью, чем сам Стоун мог даже предположить (или так ошибочно полагал Горвитч).

— Так вы говорите, что?… — подсказал ему Ричард. (Низкорослый плешивый недоделанный придурок!)

Расхаживая взад и вперёд — четыре шага вперёд, четыре назад, туда и обратно — Ричард держал руки плотно сжатыми в замок за спиной, надеясь, что белизну костяшек не видно сквозь тонированную перегородку.

Он сжимал их, потому что если эти руки освободятся друг от друга и окажутся спереди, они могут просто метнуться к Горвитчу, могут потащить за собой его, Ричарда Стоуна, и бросить на электрифицированную перегородку. Не то что бы это было плохо само по себе, ведь находясь в шоке, без сознания, он, несомненно, снова будет видеть странные сны, те сны, которые, как он понимал, были больше, чем просто кошмарными видениями, вызванными искажённым подсознанием.

Но с другой стороны это лишило бы его завоёванного хорошего мнения Горвитча о нём, чего ему не хотелось. Совсем не хотелось. Добившись доверия психиатра, он должен сейчас сделать всё возможное, чтобы сохранить и улучшить взаимоотношения. И пока все эти мысли проносились в его мозгу, ему было трудно сконцентрироваться, трудно сосредоточиться на том, что говорил ему добрый доктор Горвитч.

— ... безумие? Что все подобные отклонения могут трансформироваться в лепет? Конечно, нет! И всё же именно это неизбежно происходит. И через два года больной лепетом умирает — обычно от остановки сердца или кровоизлияния в мозг во время припадка. Сейчас мы больше не утруждаемся с постановкой диагноза: шизофрения, меланхолия, мания величия, паранойя и так далее, поскольку они являются лишь первым этапом болезни, для которой нет никакого известного лечения. Пока нет. Все психические заболевания, без исключения и неважно, каким бы лёгким ни было мозговое расстройство изначально, усиливаются и превращаются в лепет! Неудивительно, что мы добились столь небольшого прогресса! А каким было бы положение дел, если бы врачи клинической практики столкнулись с эпидемией, при которой обычная простуда, эпидемический паротит, анемия, грипп или вросшие ногти являются признаком неизбежной и совершенно неизлечимой разновидности проказы?

— Эпидемия? — переспросил Ричард. — Вы имеете в виду, как чума? В самом деле? — Он перестал расхаживать по комнате. Их взгляды снова встретились через тонированную стеклянную перегородку. Несколько секунд длилась немая сцена... потом Горвитч кивнул.

— Поскольку очень маловероятно, что ты куда-нибудь пойдёшь, полагаю, что могу тебе сказать. Да, чума. Это распространяется.

Кривая роста заболеваемости, — он выразительно пожал плечами, — экспоненциальная. Мы не знаем, где предел, или есть ли он вообще.

— И я, возможно, дам ответ? (Я его дам, я знаю! Он заперт где-то внутри меня. Только выпустите меня, позвольте мне разыскать его. Я, Ричард Стоун, я и есть ответ — ты жалкий, ничего не замечающий тупой ублюдок!)

Психиатр снова кивнул:
— Да, ты можешь дать ответ. О, Боже! Пусть так и будет!

— Тогда как это может вам пригодиться, если будете держать меня взаперти? (Объясни мне это, мозгоправ!)

Горвитч поджал губы, начав неохотно соглашаться:
— Вполне возможно, в этом что-то есть… — но вдруг резко замолчал, нахмурился и принял позу внимательного, заинтересованного слушателя.

— Да, — сказал Ричард через секунду, — я тоже их слышу.

Это было, как если бы больницу встряхивало землетрясением, короткими ежеминутными толчками с магнитудой от ноля до одного балла по шкале Рихтера. Своего рода гудение в стенах и полу. Дремлющий улей вдруг начал пробуждаться к жизни.

— Минуту назад было тихо, — пробормотал Горвитч, качая головой. — А теперь — это! Что их возбуждает, Ричард, не знаешь?

Тот помотал головой.
— Нет, — ответил он, кривя душой. (Но я знаю, что чем бы это ни было, оно и меня возбуждает. Оставь меня сейчас, пожалуйста, оставь меня. О, Боже, уходи, пока я не потерял контроль над собой...)

— Мы ещё поговорим, — сказал Горвитч, набирая код на браслете-ключе на запястье. — Завтра. Затем внешняя дверь с шипением открылась, и он шагнул в коридор. — Завтра, — пообещал он снова, пока дверь закрывалась за ним.

Оставшись один — едва успев остаться в одиночестве — Ричард Стоун мог наконец расслабиться, поддавшись лепету. За исключением того, что он знал, что не должен этого делать. С лицом, меняющимися выражениями напоминающим резиновую маску, он встал на колени перед стеклянной стеной.

Начав беззвучно изрыгать яростный, непрекращающийся и невероятный поток бессмысленных и выразительных ругательств, он повернул радостное лицо в сторону и поднял руки ладонями вперёд вровень с головой.

Затем он упал вперёд, так что грудь, лицо и руки одновременно пришли в краткий контакт с электромагнитным полем.

«Слава Богу!» — думал он, даже сквозь сильную вибрирующую физическую боль от разряда, который отбросил его от перегородки, словно куклу. «Слава Богу, что здесь мягкая обивка! И слава Богу за милосердную всепоглощающую темноту...»

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/54800/240533

Переводчики: Swee7