Готовый перевод Tsultrim Allione. Feeding Your Demons: Ancient Wisdom for Resolving Inner Conflict / Цультрим Аллионе. Кормление ваших демонов: Древняя мудрость для разрешения внутреннего конфликта: Глава вторая. Знакомство с практикой.

2. Открытие практики

В начале йогин чувствует что ум его
Бурлит как водопад
В середине, как Ганг
Он течет медленно и тихо;
В конце, это великий
Огромный океан, где огни
Дитя и матери сливаются в один.

Песнь Тилопы (988–1069)

Я никогда не забуду первый раз, когда я стала свидетелем практики Чод. Это был 1973 год, мне было двадцать пять и я только недавно вернулась в Индию, чтобы быть с моими тибетскими учителями, после года проведенного в Соединенных Штатах. Спустя три с половиной года в роли монахини тибетского буддизма, я была в состоянии великого перехода. Хотя я была счастлива как монахиня, в двадцать пять я решила, что хочу следовать своему духовному пути без бритой головы, мантий и обетов, которые разделяли меня с людьми на западе.

Я вернула свои обеты доброму, высокочтимому ламе, который не только не наказал меня, но и предложил посвятить заслуги, полученные мною как монахиней, всем живым существам. Он также предложил мне исполнить определенные очистительные практики, чтобы убрать все препятствия, которые могут возникнуть из-за нарушения моих обязательств. Я начала практики, предложенные им, пока я жила в хижине, в предгорье Гималаев, в местности под названием Долина Кулу, близ города Манали, где жил мой мастер медитации, лама Апхо Ринпоче, со своей женой, четырьмя детьми и группой монахов, монахинь и йогов.

Манали был последней остановкой перед перевалом Ротанг, воротами в Гималайское царство Лахаул. Сеть грязных улочек и деревянных киосков распространялась во все стороны от главной дороги, которую можно было опознать по чайным лавкам, хозяйственным магазинам, ресторанам, продуктовым лавкам, и торговцам тканями, которые располагались на ней. Там не было отелей, и была одна единственная потрёпанная почта. В паре миль (3-4 км) вверх по реке, на крутом склоне, располагалось жилище Апхо Ринпоче (Ринпоче – титул уважения, дающийся духовному мастеру тибетского буддизма).

Люди из Манали выглядели так, как будто сошли со страниц сказок. Женщины носили шерстяные накидки ручной работы, закрепленные поясом и огромной булавкой на плече. Яркие, вишнево-красные хлопковые шарфы, завязанные сзади под волосами, покрывали их головы. Мужчины носили рукодельные ботинки и тонкие хлопковые штаны с туниками длиной по колено одинаковых цветов, подпоясанные толстым слоем необработанных войлочных веревок. Долина Кулу производила красный рис, яблоки и сливы, как товарные культуры, и люди жили благодаря этим доходам и фермерству.

Я снимала маленький домик, поблизости от дома Апхо Ринпоче. Мой дом, типичный для Манали, имел крытую веранду, которая позволяла сидеть снаружи, но при этом быть защищенной от непогоды. С моего переднего крыльца открывался вид на реку и сады на противоположном берегу. За ними хвойный лес уступал место сверкающим снежным вершинам Гималаев.

Однажды после полудня, когда я сидела у себя в домике после обеда, я услышала весёлое пение c холма на другой стороне реки. Собирался шторм, и низкие темные облака стягивались в долину со стороны перевала Ротанг. Ветер хлестал зеленовато-жёлтый склон напротив каскадного потока, располагавшийся ниже моей хижины. Там на холме я увидела девочку примерно четырнадцати лет в традиционном розовом платье. Не замечая меня, она танцевала и пела во весь голос, крутясь вокруг коров, которых она пасла.

Вскоре после этого я спустилась вниз по тропинке через яблоневый сад, к дому Апхо Ринпоче, чтобы задать ему несколько вопросов по поводу моей медитативной практики. Я добралась до его дома как раз в момент, когда разразилась муссонная буря. Ринпоче сидел наверху, в угловой комнате с видом на двор перед его домом и на склон холма за ним. Он совсем недавно поселился со своей семьей в Манали, после побега из Тибета. Ему было за пятьдесят и он был по-прежнему красив, с тонкими усами, короткими седыми волосами, и большой улыбкой, с прекрасными, ровными и белыми зубами. Он носил несколько слоев выцветших хлопковых рубах различных оттенков красного и оранжевого, поверх длинной коричневой мантии, подпоясанной тканым поясом из красного шёлка. Он сидел на своей постели, скрестив ноги и откинувшись на подушки у стены. Перпендикулярно его кровати стояла кровать пониже, застланная ковром.

На столе, рядом с его кроватью, стояла изящная тибетская чашка на серебряной подставке с серебряной крышечкой для сохранение тепла чая во время долгих бесед. Рядом с чашкой стоял светло-голубой китайский термос и пара тибетских текстов, их тридцати-сантиметровые широкие листы лежали поверх тканевой обёртки. На одной из стен был шкаф, в котором располагался его алтарь. Он жестом предложил мне сесть на низкую кровать. У противоположной стены был ковёр, на котором сидел тибетский мужчина.

Мужчина, навещавший Ринпоче, был беженцем работающим на дорогах. На нём были драные шерстяные штаны и серая рубашка, на которой не хватало нескольких пуговиц, он выглядел бледным и худым – почти как призрак. Он говорил с Ринпоче о своём плохом здоровье и просил о помощи. Пока снаружи барабанил дождь, мы втроём сидели вместе и пили сладкий чай, который наливала нам из китайского термоса жена Ринпоче, Ургьен Чодрон, которую мы называли Амала. Ринпоче слушал, кивал и издавал сочувственные звуки, выглядел он при этом обеспокоенно. В конце концов он сказал мужчине возвращаться позже вечером, также он предложил прийти и мне.

Мне всегда было интересно, было ли у него предвидение моей связи с церемонией, которая будет происходить. В любом случае, той ночью я взяла свой мощный китайский фонарик и проскользила вниз по грязной тропинке от своего дома в темноту, дождь продолжал лить. Когда я зашла в тёмный дом Ринпоче, я услышала ритмичный звук барабанов и колокольчиков. Взбираясь вверх по лестнице, в конце коридора, я увидела свет за занавесом алтарной комнаты.

Внутри была группа монахов и монахинь в тёмно-бордовых одеждах, сидящих вокруг тибетского мужчины, который лежал неподвижно на спине, с закрытыми глазами. Все монахини и монахи держали по тибетскому колокольчику в левой руке, а в правой руке у них были барабаны, которые они поворачивали из стороны в сторону. Они пели вместе, находясь в состоянии глубокой концентрации. Я тихо села позади круга и слушала мелодию, которая то усиливалась, то утихала, перемежаясь трубой из бедренной кости, ритм задавали колокольчики и двусторонние барабаны. Сидя на краю их круга, при тусклом свете, я почувствовала глубокую тоску по чему-то, что я не могла назвать. Было ли это воспоминание, или это был призыв к чему-то новому?

После того как практика закончилась, дорожный рабочий встал, отряхнулся и мягко улыбнулся. Он молча сделал подношение монахам и монахиням, и отбыл в дождливую ночь. Пока я поднималась по холму обратно к своей хижине, я думала о буре и юной девочке, танцующей и поющей этим днем, и я чувствовала что её присутствие сигнализировало о том, что что-то должно было ворваться в мою жизнь. Я знала, что эта практика зовёт меня домой. Той ночью я легла в постель в своём старом хлопковом спальном мешке в цветочек, под звуки дождя, стучащего по жестяной крыше моей хижины, и с ударами барабана в моём сердце.

На следующий день, я сидела с Ринпоче и пила чай, когда вернулся дорожный рабочий. Этот мужчина преобразился. Он выглядел сияющим, здоровым, в его глазах появился блеск. Он поблагодарил Ринпоче и мы выпили чаю вместе.
После того как он ушёл, я спросила у Ринпоче, "Что это была за практика вчерашней ночью?"
И он сказал, "Это практика Чод."

Я знала немного об этой практике, из книги по тибетской йоге и медитации, которую я читала, и я спросила, могу ли я научиться Чод. Он незамедлительно кивнул, так, как будто ожидал этот вопрос, и сказал, что я могу начинать обучение с Гегьеном Кхьенце, старым опытным монахом, который служил в качестве инструктора для монахов и монахинь в центре Ринпоче. Исполнение традиционной практики подразумевает умение пользоваться двусторонним барабаном в правой руке, колокольчиком в левой, и, время от времени, трубой из бедренной кости. Жена Апхо Ринпоче, Амала, любезно одолжила мне свой барабан для практики. Я начала учиться, сидя на своем крыльце каждый вечер с Гегьеном и Полом, датчанином, с которым я познакомилась ранее в Голландии. Он обучался у Апхо Ринпоче и других лам с тех пор, как я впервые встретила его четыре года назад, как раз перед его отбытием в Индию и моим возвращением в Непал, где Кармапа посвятил меня в монашеский сан.

Барабан для Чод имеет два ударника, сделанные из туго скрученной ткани или бусин обёрнутых в ткань. Они висят на шнурках с обоих сторон барабана, диаметр которого примерно тридцать сантиметров. Если держать барабан вертикально и поворачивать сильным движением запястья, то ударники бьют по противоположной стороне в одно и то же время. Гегьен объяснял, что этот барабан символизирует нераздельность циклического существования и нирваны, надежд и страхов, богов и демонов.

Шнурки моих ударников постоянно запутывались и я уже отчаивалась когда-либо стать компетентной в этом занятии. Гегьен просто смеялся и говорил, "Давай попробуем ещё раз." Моя рука болела, и я винила свой барабан в непослушании, но я продолжала, наконец-то приноравливаясь к нему. Постепенно я добавила колокольчик в своей левой руке.

Делать то и другое одновременно, было похоже на попытку хлопать себя по голове и гладить по животу в одно и то же время. Гегьен учил нас, что звук колокольчика был звуком пустоты и представлял женскую мудрость. Откинувшись назад и прищурившись так, что его глаза стали почти не видны, он сказал, "Всё что кажется надежным только представляется таковым, и не имеет сущности. То, что мы считаем реальным, на самом деле как места и люди, которых мы видим во снах." Затем он засмеялся, беззубо ухмыляясь, и глядя на нас кивнул. "Хорошо, давайте повторим."

Во время этого обучения Чод расцвел роман с Полом, моим датским другом, который разгорался в течение четырех лет нашей переписки, пока я была монахиней. Скоро мы вступили в отношения и моё время одиночества закончилось. У меня было сильное желание понять эту практику глубже, и я решила продолжить её так скоро, как получится. Но в конце той весны мы поняли, что я беременна, и мы решили вернуться в Соединенные Штаты через Голландию. Мы поженились в Дели и затем, навестив моих родителей в Нью Хэмпшире, мы осели в простом деревенском доме на острове Вашон, недалеко от Сиэтла, где мы основали небольшой буддийский центр медитации. В течении нескольких следующих лет я родила двух дочек, с разницей всего в семнадцать месяцев. Большую часть времени мой барабан для Чод висел на стене собирая пыль, пока я справлялась с внезапной переменой от тихой монашеской жизни к бессонным ночам в заботах о двух прекрасных, энергичных девочках, Шераб и Алоке.

Спустя четыре года брака мы мирно расстались. Затем, через два года, я вышла замуж за итальянского режиссера документальных фильмов и переехала в Италию. В 1980 я родила близнецов в Риме. Они были рождены чуть раньше срока, но оба весили около двух с половиной килограмм, и после трёх недель в госпитале они могли поехать домой. Мы назвали мальчика Констанзо (коротко Кос) и девочку Чиарой. На этот момент у меня было четверо детей младше шести лет. Я была постоянно занята, но мы постепенно начали находить ритм в нашей жизни, и казалось, что течение дел принимает хороший оборот.

Затем, ранним утром, первого июня, 1980 года, я вытащила себя из под одеял и побрела через ванную в маленькую примыкающую комнатку, чтобы проверить близняшек. Маленький Кос бодрствовал и булькал. Я поцеловала его, поменяла ему подгузник, взяла на руки, чтобы поняньчить, оставив его сестру, Чиару, продолжать спать в её маленькой голубой люльке. Я чувствовала облегчение от того, что мне не нужно было кормить их одновременно.

Моя грудь была огромной и полной молока, спина болела, и я села, чтобы покормить Коса. Я взглянула на Чиару в её маленькой кроватке рядом. Она спала на животике, в своей любимой позе, но она была слишком тихой. Я положила Коса в постель и подошла к люльке Чиары. Смотря на неё вниз, я поняла, что она не дышит. Холодный ветерок пробежал по мне, когда я наклонялась, чтобы взять её на руки. Она лежала с головой повернутой набок. Её лицо было слегка фиолетовым вокруг глаз и засохшие струйки крови исходили из её носа.

Её тело было немного твёрдым и казалось легче, чем обычно. Криком я позвала мужа. Он прибежал и я сказала ему, что Чиара мертва. Он взял её из моих рук, простонав, "Нет, нет, нет", он тщетно пытался заставить её дышать.

Я знала, что Чиары больше нет, но мы все поспешили в госпиталь, в надежде, что мы ещё можем вернуть её назад. Пока мы ехали ранним весенним утром по узкой дороге, я думала, "Это нечто, что не может быть повернуто вспять, не может быть исправлено. Всё меняется, и я не могу ничего сделать, чтобы остановить это." Моё будущее стало расплывчатым, как незаконченный акварельный рисунок под каплями дождя.

Я стала удивительно спокойной. Я чувствовала будто я блуждаю вне машины, замечая незначительные детали – раскрывающиеся почки, кота забегающего за изгородь. Затем на меня нахлынул напор эмоций. Горе, страх, вина и болезненные воспоминания о Чиаре, её маленьком белом тельце, её сладко пахнущей коже и её прелестной улыбке. Умерла ли она по моей вине? Могла ли я сделать что-нибудь, чтобы предотвратить это? Чиара всегда была бледнее, меньше чем её брат. Она выглядела так, будто наполовину пребывает в другом мире. Я всегда чувствовала, что что-то не так с ней, но педиатры уверяли меня, что всё в порядке.

И теперь я сидела на переднем сиденье машины, держа её в стёганном одеяльце, которое я сделала для неё. Шераб и Алока были на заднем сиденье с маленьким Косом, они плакали и звали Чиару, на итальянском её имя значило "ясность". В чем я нуждалась больше всего на тот момент, так это ясности. Я чувствовала себя сломленной.

Молодой врач, встретивший нас в госпитале Веллетри, был темноволосым и курил сигарету. Он повел нас в комнату для осмотра и буднично сказал, что Чиара мертва. "È morta." Она умерла от синдрома внезапной детской смерти (СВДС), иногда называемого смертью в колыбели. Врач сказал, что такая смерть встречается часто; у них уже было несколько младенцев, которые умерли так, за последние несколько месяцев. Тут нет никакой известной причины. Это просто происходит: величайший страх каждой матери.

После смерти Чиары я впала в депрессию. Я сомневалась во всём: в своем браке, в пути, которому я следовала, и во всех решениях, которые я принимала до этого момента в своей жизни. Всё причиняло боль, я чувствовала себя потерянной. Меня терзали демоны вины, хоть мне и говорили, что я не виновата. Пока я нащупывала якорь, хоть какую-нибудь надежду в этой тьме, я ощутила острую нужду в знании историй женщин в буддизме. Вся буддийская литература, которую я читала, была о просветленных мужчинах, их жизнях, их историях. Как матери трёх маленьких детей, находящейся в омуте печали, мне нужны были истории женщин. Что делали они, когда достигали таких распутий в своих жизнях? Я знала, что практику Чод основала женщина, Мачиг Лабдрон, но я не знала ничего о ней, поэтому я решила исследовать её жизнь и жизни женщин учительниц из Тибета, надеясь найти ответы на вопросы о моей собственной жизни.

Тем летом мы были на ретрите с Намкаем Норбу Ринпоче, тибетским ламой, который жил в Италии. Я помню, как сидела на платформе, пока он вел нас в практике Чод. Частью практики была визуализация Мачиг Лабдрон, как молодой белой дакини (женское воплощение мудрости). Обычно мы делали Чод один раз, но этой ночью мы продолжали повторять снова и снова. Уже было далеко за полночь, когда вместо того, чтобы увидеть молодую дакини, я увидела старую женщину, появляющуюся из кладбищенской земли. У неё были седые волосы, струящиеся по плечам. Она была обнаженной, с длинной обвисшей грудью, её кожа была тёмно-золотистого-коричневого цвета. Она остановилась прямо передо мной и напряженно посмотрела на меня, одновременно с вызовом и состраданием; и так она оставалась до конца молебна, и после этого я почувствовала фундаментальную перемену.

В ту ночь мне приснился сон, в котором я пыталась забраться на гору в Катманду, которая называлась Сваямбху, что означает "самореализация". Это местоположение очень известного храма и ступы (белое куполообразное строение, содержащее в себе реликвии) в долине Катманду, и я жила там в свои ранние монашеские годы. У меня был ряд повторяющихся снов, с небольшими изменениями, каждую ночь в течении недели. Мне снилось, что я должна поехать к Сваямбху, но для этого было много препятствий, включая войну.

После этих снов я решила поехать в Непал, на поиски историй о женщинах ламах. Оставив детей и мужа, я совершила долгое путешествие в Непал. По прибытию, оставив свой багаж в отеле, я стала медленно подниматься по длинной лестнице, на самый верх холма, где находился храм Сваямбху

Когда я сделала свой последний шаг, там был Гьялва, монах который был моим дорогим другом, когда я впервые прибыла в Непал в возрасте девятнадцати лет, и был мои ближайшим другом, когда я жила там в крохотной комнатке, как монахиня. Он стоял на верху лестницы, так, будто ждал меня, морщинки в уголках его глаз стали глубже от улыбки. Он поприветствовал меня и повел в свою комнату в монастыре, вниз по узкой лестнице забрызганной масляным тибетским чаем.

Гьялва налил мне чашку масляного чая и предложил капси во фритюре, чёрствый крекер, который готовят на Тибетский Новый Год.
Пока я пила чай с паром из деревянной чашки и грызла капси, я рассказала ему на тибетском о потере Чиары и о своем поиске историй о великих учительницах Тибета. Он похлопал себя по ноге, затем его глаза засветились, и он поднялся со своей кровати. С самой верхней полки своего шкафа он достал толстую стопку тибетских текстов и сказал "Это биография Мачиг Лабдрон". Мурашки покрыли мои руки, когда он передал мне покрытый оранжевой тканью фолиант и я пролистала его. Я спросила, можем ли мы перевести её биографию вместе и он сказал, "Да, возвращайся через несколько дней."

Текст целиком назывался "Толкование Преобразования Совокупности в Подношение Пищи, Разъяснение Значения Чод", и первые две части были озаглавлены как "Удивительная жизнь Мачиг Лабдрон," авторства Намкха Гьялцена, жившего в четырнадцатом веке. Сидя с другим монахом, знающим английский и местным ламой, переводя историю Мачиг день за днем, страницу за страницей, я чувствовала, что нахожу нить, которая выведет меня из моего смятения. Я узнала, что Мачиг учила тому, что мы должны кормить, а не биться со своими демонами; хотя я и не понимала, как это можно применить к моей собственной жизни, семена её учения были посеяны.

С этого момента, Мачиг стала маяком в моих поисках мудрости в этом сложном мире, видением женского потенциала. История её жизни и учения Чод были ключом для моего выхода из тьмы, в которую я провалилась. Я начала понимать природу демонов и нужду в их кормлении. Я узнала, что Мачиг была необыкновенно одаренным ребёнком, в Тибете одиннадцатого века, во времена великого возрождения буддизма. Она жила как монахиня в юности, затем стала знаменитым чтецом Сутр (учений Будды) Совершенства Мудрости – Праджняпарамита Сутра – в домах покровителей её учителя. Считалось, что чтение сутр благословляет дом и приносить удачу семье.

Во время своего взросления, Мачиг получила учения от индийских и тибетских мудрецов, у неё было много глубокого опыта и переживаний, включая случай, когда она предложила своё тело атакующей армии наг. Будучи в своих двадцатых годах жизни, она оставила монашескую жизнь, чтобы жить с реализованным индийским йогином, Топабхадрой, и у них было трое детей. Живя раньше в большом почете, сейчас она подвергалась критике, как "падшая" монахиня, из-за этого семье пришлось переехать в другую часть Тибета. После нескольких лет жизни с Топабхадрой и материнства, она почувствовала позыв к возвращению к её учителям и углубления своей практики. И так она оставила своих детей с их отцом и вернулась к жизни странствующей йогини. В течении ретрита в горной пещере, она получила учения напрямую от женщины Будды, Тары, и постепенно разработала свою собственную технику по подношению тела для кормления демонов. Результатом стало её наиболее известное учение: Чод.

Ко времени когда ей исполнилось сорок, учения Мачиг распространились по всему Тибету и известие о её мудрости достигло Индии. Патриархи буддизма там слышали, что есть женщина, которая утверждает что имеет буддийское учение, которое происходит из Тибета, а не из Индии. Это было особенно неожиданно, во времена, когда буддийская теологи шла исключительно из Индии в Тибет, но не обратно. В результате она вызвала настоящий переполох среди высших санов индийского буддизма. Они направили делегацию учёных в Тибет, чтобы бросить ей вызов, но когда она вышла победительницей из этих дебатов, то её слава распространилась ещё дальше. Она не только показала великие знания, но так же показала истинное понимание природы ума и была великой целительницей. Её дети стали её учениками, и вместе с остальными, они в конце концов стали держателями линии . Её учения стали единственной буддийской школой в Тибете, которую основала женщина.

История Мачиг и ещё пять биографий тибетских женщин-мистиков, которые я впоследствии нашла, стали темой моей первой книги, Женщины Мудрости. В смятении после смерти Чиары, обнаружение этих биографий было как нахождение тропинок в снежном ландшафте. Следуя по этим тропинкам, я начала находить свой путь.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/55523/244642

Переводчики: lisguru