Готовый перевод The body electric / ---: глава 38

Глава тридцать восьмая.

Я не могу понять, что я вижу.

Я ... я понятия не имела, что когда-то встречала Джека. Но когда он увидел меня в первый раз, то не увидел ничего, кроме меня. И я через его глаза — это была Я, которой я хотела быть. Он видел меня лучше, чем я сам.

Я наблюдаю, едва дыша, как я-воспоминание лениво болтаю с Джеком. Мир вокруг Джека и его воспоминания обо мне медленно всплывают, но грань исчезает. Свет теперь тусклый, едва видимый. Звуки приглушены. Запах лимонов и лаванды — как и мой шампунь — сильнее, чем запахи еды, продаваемой уличными торговцами, вездесущая соленость в воздухе.

Я изменила то, как Джек воспринимал мир.

Его воспоминания ускоряются - по мере того, как он следует за воспоминаниями - я погружаюсь в грезы, он встречает мисс Уайт. Они разговаривают. Мои глаза танцуют над картиной воспоминаний Джека в первые дни его работы в Грезах в качестве помощника мисс Уайт. Она никогда не позволяла ему делать что—то серьезное, но он поддерживал графики и данные, помогал ей с клиентами-спа, а не с грезами.

И, на заднем плане, он смотрел на меня.

Теперь, когда я смотрю, как он смотрит на меня в воспоминании, это странно. Вуайерист. Но я не могу не видеть, как Джек думает обо мне в своих воспоминаниях. Где бы ни была я-воспоминание, мир ярче, слаще. За пределами моего сияния он тусклый и темный.

Вскоре память Джека замедляется — примерно через месяц после того, как он начал работать в Грезах. Он видит, что я плачу. Я помню ту ночь. Не Джек, — но я помню, как плакала, на скамейке на крыше нашей квартиры. В тот вечер мамины врачи заговорили об уходе после смерти, и их лечение было направлено на то, чтобы мама чувствовала себя комфортно, а не пыталась найти лекарство.

В ту ночь врачи отказались от нее.

Я закрыла глаза, вспоминая ту ночь. Я поднялась по лестнице в мамин сад — к сожалению, заброшенный в тот момент, почти все было мертво, и в гидропонной системе были водоросли. Я села на скамейку. И заплакала. Я ничего не скрывала. Несмотря на то, что я была снаружи, в одном из самых больших городов в мире, я чувствовала, что это самое уединенное место, где я могла быть — вне пределов слышимости от всех остальных, в месте, куда мама больше не могла попасть.

Когда я думаю о том времени, я вспоминаю, как мне было очень, очень одиноко.

Но в памяти Джека он там. Он услышал меня с улицы и поднялся по пожарной лестнице. И нашел меня.

В памяти Джека он там. В своей я одинока.

Каждая деталь верна. В тот день я была в этой одежде. На моих штанах было горчичное пятно. Это было лето моей несчастной челки, и вот она, в памяти - мое лицо.

Но Джека нет в моей памяти о той ночи.

В этом воспоминании, в его воспоминании, которое я наблюдаю, Джек обнимает меня и держит, пока я не перестану рыдать, а потом воспоминание-я смотрю ему в глаза, и мы целуемся.

Я помню, как плакала в ту ночь, а потом легла спать одна.

Но мои губы в синяках. Я прикасаюсь к ним, наблюдая, как Джек и воспоминание-я целуемся. Я закрыла глаза.

Кажется, я помню прикосновение его губ к своим. Давление, его вкус.

Нет.

Я открываю глаза. Это не реально. Мы очнемся от грез Джека, и экраны покажут мне, что все это - плод его воображения.

Но часть меня хочет, чтобы это было реально. Та часть меня, которая помнит, как плакала в одиночестве. Хотела бы я, чтобы в ту ночь там был кто-то, кто мог бы поцелуями прогнать боль.

Память Джека прогрессирует. В его сознании мы стали ближе — ближе, чем я когда-либо была с кем-либо еще в своей жизни, даже с Акилой. Проходят месяцы. Я рассказываю ему о своих самых темных страхах, и он шепчет мне свои. Мы целуемся. Мы не просто целуемся. Мои щеки горят, а глаза расширяются, когда я вижу Джека и воспоминание-я снимающие с нас одежду, наши руки, глаза и губы жаждут большего, большего, большего. Я не могу оторвать глаз, я наблюдаю за всем этим. Я наблюдаю за ним. Я смотрю, как он смотрит на меня, любовь в его глазах. Нежное прикосновение. Голодные прикосновения. Как он держит меня, он позволяет мне парить.

Я с трудом сглатываю. Я никогда... я никогда этого не делала. Не с ним. Ни с кем.

Вранье. Это все ложь.

Это больное воображение Джека. Его одержимость. Ничего этого не было.

Я бы знала.

Я отворачиваюсь. Я пытаюсь построить стену между воспоминаниями Джека и мной. Нет, не его воспоминания, не его галлюцинации — но в любом случае я не могу оторваться.

Становится холоднее. Я чувствую это нутром, хотя на самом деле меня здесь нет, сейчас не зима, все это происходит в голове Джека.

Я вижу Акилу и громко ахаю. Я забыла, как подпрыгивают ее туго завитые волосы, когда она идет, ее склонность к слишком гладкому ярко-красному блеску для губ. Джек висит на заднем плане, пока Акила говорит мне, что уходит в армию.

Это я тоже помню. Момент, когда я поняла, что моя подруга, моя последняя подруга, моя самая лучшая подруга, уходит. Я была так расстроена, что не ела несколько дней.

Но в этом воспоминании есть Джек. Он подбадривает меня историями и шутками, отвлекает, чтобы вывести из состояния паники.

Зимняя Феста. Я помню, как вышла одна и быстро вернулась домой. Без людей, с которыми можно разделить праздник, не весело.

Джек помнит все по-другому. Он помнит, как пошел со мной, разделив медовое кольцо, теплые, сладко-жареные грецкие орехи и шипучий пряный сидр. Мы вместе смотрели парад; он дал мне люминесцентную пластиковую снежинку, которую поймал с одного из поплавков. Мы смотрим на фейерверк и задыхаемся от восторга, когда в центре Центрального Сада зажигается дерево памяти.

Я сдерживаю рыдание. Я больше не могу этого выносить. Это ... это жизнь, которую я хотела бы иметь. Это жизнь без одиночества, без мучительной тоски по кому-то, по кому-то, кто мог бы понять меня.

Это жизнь, которой у меня никогда не было, о которой я всегда мечтала, и она нарисована здесь так ярко, что я почти поверила в нее. Вот что больно. Видеть это и знать, что это неправда.

Что-то меняется.

Другой вид холода.

Темнота. Пустая чернота.

Громкие голоса.

Мой голос.

Я не слышу слов. Только звуки, звуки.

И они в ярости.

А потом на переднем плане появляются две длинные прямоугольные фигуры. Сейчас все погружено во тьму, но чернота этих прямоугольных коробок похожа на черную дыру, высасывающую свет и превращающую все в ничто.

С болью в животе я понимаю, что это за черные прямоугольные коробки.

Гробы.

Нет крышек. Я прокрадываюсь в память Джека и всматриваюсь в лица его родителей. Я помню некролог, который я нашла раньше, в котором упоминаются его родители, оба рабочие из СС, убитые в автокатастрофе в Гозо. Они окровавлены и искалечены здесь, едва узнаваемые, с простыней, покрывающей все ниже груди. Это последний образ его родителей, когда он опознал их тела в морге, смешанный с днем похорон, когда их гробы наверняка были закрыты.

Я поднимаю глаза и вижу меня-воспоминание и Джека, одетых для похорон. На нем черный костюм и черная рубашка; на мне платье, которое я не узнаю, черное с серебром.

- Нас больше нет, - говорит я-воспоминание - Я больше не хочу тебя видеть.- Все сомнения в том, что это может быть реальностью, исчезли. Я бы никогда не сделала ничего настолько бессердечного, чтобы расстаться с кем-то на похоронах его родителей.

- Что — почему? Элла, почему? - Голос Джека - мольба, и он дрожит. Думаю, от страха. Или печали.

Следующие слова бормочут и исчезают. Джек не помнит, что именно мы говорили, только ссору.

Затем из хаоса звуков возникает одно предложение.

- Они заслужили смерть, и ты тоже!

И затем...

Тишина.

Все кончено.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/55663/310702

Переводчики: Evilika