Готовый перевод Mark Billingham - Sleepyhead (Tom Thorne - 1) / Марк Биллингем - Соня (Том Торн - 1): 18

18

12 февраля 1999 года. Умерла мать.

3 сентября 1994 года. Джен бросила его в первый раз. 18 июня 1985 года. Калверт...

Когда Торн во вторник в обед ехал в сторону Камдена, он и понятия не имел, что следующий день, 2 октября 2000 года, может стать очередной датой в этом списке. И наверное, самой значительной из всех. Дни, которые он предпочел бы забыть, но будет помнить всегда — безусловно.

Дни, которые вылепили его. Долгие-долгие дни. Болезненные. Дни, сделавшие из него того, кто он есть в данный момент, и диктующие правила, которым он будет следовать дальше.

Указывающие, кем он станет.

Этот день, накануне, не слишком хорошо начался, и дальше становилось только хуже. Ночью прибыло из Эдинбурга кольцо, которое направили прямиком в лабораторию криминалистики в Ламбете. Торн первым делом позвонил на Эдгвар Роуд, желая получить самую свежую информацию. Пока ничего не было, и вряд ли будет до следующего дня. Все, что он получил за свои труды — очередной нагоняй от Кибла, который сильно нервничал. Джереми Бишоп позвонил, требуя объяснить, что происходит. Джеймс Бишоп сделал то же самое. Ребекка Бишоп пока хранила молчание, значит, похоже, поездка Торна и Холланда в Бристоль сошла им с рук. Торн улыбнулся сам себе, проезжая по Ридженс Парку, мимо неоправданно величественных домов дипломатов и нефтяных магнатов. Он улыбался своей дерзости по отношению к Киблу, умению блефовать и презрительному взгляду на Тьюэна.

Он знал, что ему ничего не грозит. Все это — звонки, волокна от ковра, визиты домой к Бишопу — будут забыты, как только он достигнет своей цели. Как только докажет, что Джереми Бишоп — серийный убийца.

Кибл тогда будет слишком занят, принимая поздравления от коммандера (а тот, в свою очередь — улыбаясь журналистам и наслаждаясь похлопываниями по спине от всецело удовлетворенного комиссара), и не станет волноваться из-за каких-то поздних телефонных звонков. Возможно, шлепнет по рукам. Произнесет речь о дисциплине. В самом худшем случае — вынесет предупреждение о способах ведения работы. А пока жизненно важные доказательства аккуратно собирались, ему были нужны подтверждения, и Торн это знал. Ему было известно, где можно найти улики. В доме Джереми Бишопа в Баттерси. Нужен только ордер.

Все это хмурое бестолковое утро Торн провел за занятиями, которые один футбольный менеджер (до сих пор цепляющийся за работу на "Сперс") назвал бы "свободной ролью". На практике это значило — отвечать на кучу звонков, подавать документы Нику Тьюэну и бороться с искушением поуправлять лабораторией судебной экспертизы, чтобы иметь возможность самостоятельно следить за исследованиями обручального кольца Бишопа. Снова становиться частью этого тяжеловесного механизма было весьма неприятно, но он рад был сделать все, что потребуется. И это не продлится очень долго.

В Камдене Торн припарковался возле огромного магазина "Сэйнсбери" рядом с каналом. За стоянку покупателям можно было не платить, и приобретение нескольких банок пива их собственного разлива казалось справедливой оплатой за бесплатную парковку посреди дня.

Торн пошел мимо старого здания телекомпании, где толпа молодежи на стоянке глазела на запись шоу для MTV через стеклянную стену крошечной студии. Он остановился и тоже понаблюдал несколько минут. Ведущие, мальчик и девочка, были молодыми и красивыми, и он подумал на секунду, что они могут оказаться той парочкой, которую он видел несколько дней назад в Уотерлоу Парке. Не обращая внимания на косые взгляды подростков вокруг, он некоторое время разглядывал, как они безмолвно красуются и дурачатся за стеклом. Потом неторопливо зашагал прочь, размышляя о том, что, пожалуй, знает о музыке гораздо больше их, и направляясь к аллее, где у него была назначена встреча с Хендриксом.

В одном из жалких дешевых кафе, которые Торн предпочитал дорогим и блестящим. Уже не первый год они беседовали здесь о работе и футболе, одновременно предаваясь общей страсти к жареным блюдам и плотным пудингам.

Хендрикс уже сидел внутри, обхватив ладонями чашку чая, и с первого взгляда было ясно, что он не сильно рад их встрече. Впрочем, у Торна были новости, которые должны были взбодрить этого жалкого нытика. Он подал знак женщине за прилавком, чтобы ему налили чаю, проскользнул за стол, схватил меню и начал изучать его. Изо всех сил желая, чтобы его слова прозвучали как случайно оброненные.

— Думаю, он у нас на крючке, — Хендрикс посмотрел на него без особого интереса. Торн продолжил: — Я знаю, что у нас есть, и как только мы получим результаты судебно-медицинской экспертизы, я смогу взять ордер...

— Заткнись уже, а?

Торн отложил меню. И так слабый аппетит моментально исчез.

— Ну что? — Торн пристально смотрел на Хендрикса. Патолог рассматривал чай, не прекращая его помешивать. — По всей видимости, тебе есть, что сказать.

Хендрикс откашлялся. Он уже репетировал, что ответить.

— Тебе не приходило в голову, хотя бы на минутку, что если какой-то дрянной мудак из лаборатории звонит твоему боссу, чтобы доложить о том, что некий патологоанатом только что притащил пластиковый пакет с волокнами от ковра...

— Фил, я собирался...

— ...то он точно так же может позвонить и моему боссу? Тебе это в голову не приходило?

— Что случилось?

— Случилась полная жопа. Я здорово сглупил, оказывая тебе услугу. А ты даже не соизволил оказать любезность, взять свой чертов телефон и поинтересоваться, как дела.

Он собирался, и неоднократно, но так и не позвонил. — Прости, Фил, еще одно убийство...

— Я знаю. Забыл, я помогаю в расследовании? А уж учитывая, чем мы с тобой зарабатываем себе на жизнь, сложно представить, что труп можно считать таким уж охрененным оправданием, тебе не кажется?

Нельзя, конечно, и Торн это знал. Хендрикс имел полное право злиться, и попытаться объяснить ему, что он думал... и чувствовал... после убийства Маргарет Бирн, было непросто.

— Ну так что случилось?

— Этот дрочила, руководитель лаборатории, во всем ищет подвох, потому что я не соответствую его представлениям об идеальном патологоанатоме... короче, он меня вздрючил перед директором и начальником отдела кадров.

— Блин...

— Да, именно что блин. Мне дали устное предупреждение о ненадлежащем поведении, и разговоры о Генеральном медицинском совете все еще не утихли, так что и не пытайся больше выпросить у меня подмогу, ясно?

Торну принесли чай, и он принял его с благодарностью, но Хендрикс пока не намеревался успокаиваться.

— Ты совершенно одержимый тип, ты знаешь это?

Торн попробовал выдавить из себя смешок, но у него не получилось. — Я говорю не о расследовании, а вообще, в целом. Ты же и представления не имеешь обо всем, что происходит вокруг?

У Торна на лице застыла недоверчивая улыбка. — Мне следует отвечать на твои вопросы или это просто лекция?

— Меня это не волнует, я просто тебе рассказываю. Наверное, я твой самый близкий друг, и о чем мы с тобой разговариваем? — Торн начал говорить, но Хендрикс перебил его. — Футбол и работа. И все. Профессиональные темы или банальный треп. Играем в бильярд, едим пиццу, перешучиваемся, болтаем о разной херне.

Торн решил посопротивляться. — Секундочку. А что насчет тебя? Я говорил тебе про Джен, когда мы расстались, я это точно помню. Ты же мне никогда не открывал душу.

— А что, был бы смысл?

— Ты ни слова не говорил о своей семье, о своих девушках.

Хендрикс едко засмеялся. Торн поднял голову. — Что?

— Я гей, придурок. Гомик. Ясно?

По причинам, которые он не мог себе объяснить, Торн залился краской.

Прошло полминуты. Он поднял глаза от чашки с чаем. — Почему же ты не сказал мне об этом? Боялся, что я подумаю, что нравлюсь тебе?

Хендрикс снова засмеялся, но ничего забавного не видел уже никто из них. — Я не мог сказать. Тебе... не мог. Другие все в курсе.

— Что? Почему тогда никто ничего не говорил?

— Да не на работе, — Хендрикс возвысил голос. Торн пристыженно смотрел мимо него на женщину за прилавком, которая без особой причины улыбалась. — Я имею в виду, все, кто мне важен. Семья, мои настоящие друзья... Господи, да это большинству очевидно. Да ради бога, а как еще я выгляжу? Ты такой... закрытый. Тебе не видно этого, потому что тебя это не волнует. Надел на себя шоры... как же меня это чертовски достало!

Энн бросила телефонную трубку и закурила одну за другой три сигареты. Сейчас она чувствовала отвращение и ярость. В который уже раз пошла к кофе-машине у стойки регистрации.

Торн позвонил ей по мобильному, и, хотя она и понятия не имела, где он и чем занят, ей было очевидно, что он в ужасном настроении.

Теперь оно передалось и ей.

Они не разговаривали с воскресенья. Она знала, что в деле происходит что-то важное, а с той минуты, как она увидела его на пресс-конференции по телевидению, это ее чувство стало перетекать в нечто иное. В нечто, напоминающее ужас.

Она ощущала, как что-то надвигается. Какой-то холод, как будто на нее начинает наползать гигантская тень. На них на всех — на нее, Торна, Джереми. Она тянулась к телефону, желая услышать ласковое, утешающее слово. Ей так хотелось ответить тем же, наверняка ведь ему требуется то же самое.

А вместо этого получила лишь резкий отпор. Он сказал ей, нет... приказал держаться подальше от Джереми Бишопа. Заверил, что это нужно для ее же собственной защиты, хотя на самом деле не считал, что она подвергается какой-то физической опасности. Просто так будет... лучше всего. Он сказал — лучше всего. Стал объяснять, что пытался и близко не подпускать ее к этому вопросу, сберечь ее чувства и избежать возможных конфликтов между личным и рабочим пространством, но теперь, как он решил, все ведет к тому, чтобы действовать открыто.

Чушь!

Он избегал этой темы, покуда не залез ей в трусики и не решил, что получил право диктовать законы. Она не собирается придерживаться их, о чем ему недвусмысленно сказала. Кофе-машина несколько раз подряд отвергла предлагаемую ей монетку в двадцать пенсов. Энн все продолжала запихивать монету, подбирать ее и запихивать снова.

Атмосфера стала накаляться, особенно когда она услышала по телефону красноречивый звук открывающейся банки пива. Где бы он там ни был, он выпивает. Учитывая предполагаемую важность того, что он ей говорит, да и вообще всю серьезность ситуации, которую пытается донести — именно это страшно ее раздосадовало. Да как он только смеет?

Потом он предложил ей заехать к нему вечером. Она треснула кулаком по кофе-машине…

После того, как дала отбой.

Отказавшись от кофе, Энн развернулась и пошла обратно в реанимацию. У нее было сильное желание поехать этим вечером к Джереми. Конечно, она не станет этого делать. Проведет вечер с Рэйчел, если та будет дома, напьется вина, посмотрит по телевизору что-нибудь отупляющее и станет размышлять, чем занят Том Торн.

И постарается не замерзнуть, пока тень разрастается.

Когда он в прошлый раз стоял на этом месте, лицо его было укрыто, а в кулаке был сжат железный прут. Сегодня ему нужно доставить куда более утонченное сообщение. Он позвонил несколько раз, чтобы убедиться, что квартира пуста, и оставить себе возможность отказаться от задуманного. Он каждый раз улыбался, проникая в дом. Конечно, с этим фокусом сам Торн должен быть хорошо знаком. Лучше и быть не может. Волнение от процесса, вспышкой пронзающее его, уступало место еще кое-чему, и он признавал, что, может, у него никогда не будет большего успеха. Другой вид удовольствия, подпитываемый совсем другими источниками.

Удовольствие от игры с Торном.

И эта игра с самого начала была частью всего задуманного. Жизненно важной частью. Шла бок о бок — он улыбнулся — с его работой, которая скорее практическая. Дополняла ее, проливала на нее свет, красиво обрамляла. И в эту игру он играл невероятно хорошо.

Пока он шел к двери, ему пришло в голову, что сам Торн тоже втайне балдеет от нее. Пожалуй, это вполне вероятно. Что-то было в глазах этого человека. Он между делом оглянулся и постучал в дверь. Просто обычный человек, который нанес визит к другу. Никого нет? Записка не будет лишней...

Он вытащил из кармана руку в перчатке и полез под пиджак за конвертом. Да, еще один вид удовольствия. Совсем не то, что обхватить пальцами пульсирующую артерию, но все же... изысканное удовольствие. Открыть щель почтового ящика — несравнимо с тем, что он испытывает, ощущая, как от его прикосновений из тела уплывает жизнь. Но, тем не менее, в нужном контексте — то еще волнение. Конец игры уже не за горами.

Так или иначе — скоро все это завершится... Ему это настолько нравилось, что будет почти позорно позволить Торну победить.

Стоянка начинала пустеть. Торн решил, что пришло время уехать. Он просидел в машине свыше четырех часов, успев выпить шесть банок крепкого пива из супермаркета.

И никогда не чувствовал себя таким трезвым.

После встречи с Филом Хендриксом он брел к машине в каком-то оцепенении. Заскочил в супермаркет за пивом, прочитал газету и сел слушать радио, пить и обдумывать то, что сказал его друг. Друг? А у него вообще есть друзья?

Он знал, что Хендрикс прав. Все, что он говорил, было прямо в точку. Пока он размышлял об этом, одна банка пива довольно бысто превратилась в четыре, а просто плохой день — в кошмарный, из-за его решения позвонить Энн.

И куда делась осторожность прошлых дней? Когда он решил, что будет разумно избегать любых споров, пока расследование не закроют. Ну вот зачем, во имя бога, звонить ей, чтобы сказать держаться подальше от Бишопа?

В этом сквозило что-то хвастливое.

Какая-то часть его хотела выставить напоказ эту... победу. Теперь все не ограничивалось тем, чтобы раскрыть дело и остановить убийцу. Такое чувство, что ему нужно разгромить преступника. Обойти конкурента. Взять трубку и сказать: — Отойди подальше, тут будет не так уж хорошо.

По-собственнически.

Он хотел, чтобы она знала, какой он молодец. Что он был прав.

Она же сказала, что считает его жалким. Чертовски жалким.

Он отшвырнул телефон на заднее сиденье, включил радио и прикончил последние две банки пива. Снаружи уже было темно. Супермаркет скоро закроется. Охранник, патрулирующий подземную стоянку, определенно начал бросать на него недобрые взгляды, что-то бормоча по рации.

Торн понял вдруг, что умирает с голоду. Во рту у него с самого завтрака не было ничего, кроме содержимого шести пивных банок. Нужно оставить машину на месте и отправляться к метро. До дома всего одна остановка. Господи, ему пешком-то добираться около десяти минут.

Торн завел двигатель, выехал со стоянки и направил "Мондео" к югу, подальше от дома, в сторону центра города.

Никто не может сказать, что мне некомфортно. Таким ведь словом обычно пользуются в больницах? Когда звонишь узнать о ком-то. Им там "комфортно". Лежат якобы на пуховых подушках, получают массаж и все такое. Ну, мне, конечно, комфортно с моим ультрасовременным матрасом, кроватью с дистанционным управлением, теликом и держалкой для журналов. Комфортно.

Но все, что мне действительно хочется — орать, пока в горле не пересохнет. Хочу вопить и кричать — и, может, прошу слишком многого, но мне еще хотелось бы врезать кому-нибудь по морде изо всех сил и разгромить пару вещей. Что-нибудь бьющееся. Зеркальное. Стеклянное. Почувствовать струйки крови на костяшках пальцев... Я вам кажусь раздраженной? Ну да. Раздраженной. ТАКОЙ. ЧЕРТОВСКИ. РАЗДРАЖЕННОЙ!

Что я хочу сказать — сейчас у меня меньше шансов сделать такое, чем даже неделю назад. Теперь я снова подключена к этой долбаной допотопной гармошке. С тех пор, как я узнала, что оказалась здесь из-за чьего-то умысла, я все пытаюсь вспомнить. Изо всех сил стараюсь вспомнить. Хоть что-то, что может помочь. Что-нибудь, что поможет им поймать того мерзавца. Сейчас в моей голове что-то бродит, я знаю, что это не сон и не выдумка. Не знаю, поможет ли это. Конечно, это поможет мне.

Это мои воспоминания, прокладывающие путь наружу.

Память о том, что случилось после девичника. Не столько картинки, сколько слова. Вообще-то, даже не слова. Звуки. Я слышу слова, но так, будто мне их говорят из-под воды. Они искажены, я не могу их разобрать, но я догадываюсь об их смысле. Я могу разобрать оттенок. Вскоре я точно выясню, что это были за слова. Что за слова он говорил, пока делал свое дело. Этот мужчина, который привез меня сюда.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/57922/279182

Переводчики: ReadySteadyGo