Готовый перевод “The Extra”, Greg Egan / «Статист», Грег Иган: Статист

Дэниел Грей не остановился на том, чтобы просто разместить Статистов в здании на территории своей главной резиденции – хотя одного этого факта уже было бы достаточно, чтобы всех шокировать. В середине лета, в разгар устроенной им вечеринки на открытом воздухе, он дал распоряжение дрессировщику провести их колонной по извилистой тропинке, буквально в нескольких метрах от своих состоятельных и влиятельных гостей.

Всего их было пять серий, каждая была на десять лет моложе предыдущей и включала в себя по двадцать пять Статистов (кое-где не хватало одного или двух; вполне естественным образом случались потери, и Грей не спешил этого скрывать). Представителям серии A было по сорок четыре года, как и самому Грею. Четырехлетки из серии E не поспели бы пешком за остальными, поэтому они следовали сзади на электрической платформе.

Статисты были чисты, как никогда в жизни, а волосы и бороды у старших – тщательно подстрижены с ироничным закосом под последние веяния моды. Готовясь к мероприятию, Грей едва не распорядился их одеть, но после долгих экспериментов отказался; малейший намек на одежду слишком очеловечивал их, а Грей остро осознавал границу между тем, чтобы впечатлить гостей своей дерзостью, и тем, чтобы вызвать неловкость. Конечно, без одежды Статисты выглядели в точности, как голые люди, но в культурном окружении Грея обнаженная толпа была непривычным зрелищем, и потому демонстрация всецело человеческого облика этих существ парадоксальным образом заставляла думать о них как о недочеловеках.

Парад удался на славу. Во время прохода все сдержанно аплодировали – с учетом контекста это было экстравагантным жестом одобрения. Однако, аплодисменты не были адресованы самим Статистам, не смотря на всю их выразительность. Аплодировали Дэниелу Грею за его отважное нарушение табу.

Грей мог лишь догадываться, у скольких людей в мире были Статисты; возможно, у десяти тысяч богатейших, возможно, у ста тысяч. Большинство владельцев предпочитали быть осторожными в этом плане. Практика хранить запас умственно отсталых от рождения клонов самого себя – в краткосрочной перспективе, как доноров органов; в долгосрочной же (к тому времени, когда технологии будут отточены), как реципиентов мозговых трансплантатов – не была противозаконной, но не была и принятой в широких кругах. Любой публичный человек, имеющий Статистов, мог ожидать шквала анонимных гневных писем, острого внимания СМИ, порчи имущества, угрозы расправы – короче говоря, всей той активности, что сопутствует общественным дебатам по поводу шатких этических моментов.

То и дело, возникали судебные проблемы, но от раза к разу верховные суды постановляли, что Статист не является человеком. Дело было в отсутствии значительной части коры головного мозга; получалось, что, если Статисты и заслуживали человеческих прав, то вместе с ними их заслуживала и добрая половина всех млекопитающих на планете. Терпеливый, опытный дрессировщик мог научить Статиста бегать кругами и выполнять простые, повторяющиеся упражнения для поддержания мускульного тонуса, однако это было пределом. Собаке или кошке понадобилось бы удалить часть мозговой ткани, чтобы они согласились жить такой скучной жизнью.

Даже те немногие владельцы, что не пугались гнева фанатиков и хвастались своими Статистами, в основном держали их в коммерческих стойлах – в том же городе, где и сами жили, разумеется, чтобы не подорвать их полезность в случае, если понадобится неотложная медицинская помощь, но уж точно не в электрифицированных пределах собственных жилищ. Какой стареющий и дряхлеющий человек захочет быть окруженным этими напоминателями того, каким здоровым и энергичным он мог бы быть, если бы только вел иной образ жизни?

Однако, Дэниела Грея этот контрастирующий облик Статистов неизменно радовал, учитывая то, что окончательным владельцем их крепкого здоровья станет именно он, а не они. На самом деле, его атлетичные, живущие чистой жизнью братья уже снабдили его двумя печенями, одной почкой, одним легким и некоторым количеством коронарных артерий и слизистой оболочки. Во всех случаях доноры были умерщвлены, независимо от того, оставались ли они, в строгом смысле, жизнеспособными; мысль о присутствии в коллекции несовершенных Статистов оскорбляла его эстетические чувства.

После выхода Статистов никто на вечеринке уже не мог говорить о чем-либо другом. Один корифей в области стереозрения предположил, что теперь, когда хозяин тусовки показал такую храбрость, наконец-то станет модным хвастаться полным извлечением пользы из своих Статистов; все-таки, учитывая затраты, использовать их только лишь в чрезвычайных ситуациях и класть хирургу под нож их красивые тела было преступлением.

Грей блуждал от одной группы к другой, довольно прислушиваясь к разговорам, останавливаясь время от времени, чтобы сорвать и съесть нежную спайс-розу* или винное яблоко* (весь сад был специально спроектирован для подачи закусок к этому ежегодному мероприятию, поэтому все было съедобным и соответствовало сезону). В цвете послеполуденного неба было что-то ослепительно-воодушевляющее, и Грей в какой-то момент застыл, приподняв лицо к солнечному теплу. Вечеринка действительно удалась.

(* здесь - вольный перевод вымышленных понятий spice-rose и claret-apple (прим. пер.))

Все говорили о нем. Годами он не был так счастлив, как сейчас.

«Интересно, ты улыбаешься по той же причине, что и я?»
Он обернулся. Рядом стояла Сара Брэш, она была владелицей «Континентал Био-Лоджик» и его недавней бывшей любовницей, а на ее лице была слегка неестественная улыбка. Она носила один из тех узорчатых шарфов, которые Грей раздавал гостям; сад был населен несколькими видами насекомых с искусственной генной настройкой, и тот тип шарфа, который она выбрала, привлекал пчел, безболезненный укус которых содержал комбинацию легкого стимулятора и афродезиака.

Он пожал плечами. «Сомневаюсь».
Она засмеялась и взяла его под руку, потом придвинулась еще ближе и прошептала: «А я тут подумала кое о чем нехорошем».

Он не ответил. Интерес к Саре он потерял вот уже как месяц назад, а ее вид в нынешнем состоянии не возвращал к жизни его пыл. С ее последовательницей он порвал буквально на днях, но у него не было желания повторяться. Он раздумывал над тем, что бы такого оскорбительного сказать, чтобы ее отшить, но она протянула руки и нежно обняла его лицо своими небольшими теплыми ладонями.

Затем она игриво схватила его за обвисшие щеки и спросила нарочито удрученном тоном: «А тебе не кажется, что ты был ужасным эгоистом, Дэниел? Ты отдал мне свое тело... но не самое лучшее из них».

Грей лежал без сна до рассвета. Яркие картины вечернего веселья стояли перед глазами, и их было довольно сложно прогнать. Двадцатичетырехлетний Статист серии C-семь, которого выбрала Сара, был крепко связан и одет в намордник на протяжение всего процесса, но при этом издавал множество горловых звуков, а глаза его были необычайно выразительны. Грей уже много лет имел навык сохранять на лице маску легкой насмешки и скуки, вне зависимости о того, что он на самом деле чувствовал; видеть же страх, растерянность, страдания и экстаз, неприкрыто выражаемые чертами лица, которые, не смотря ни на что, без сомнения, были его собственными, было сравнимо с ночным кошмаром, в котором полностью теряешь контроль над происходящим.

Конечно, и последствий от этого было не больше, чем от кошмара; контроля он не терял ни на миг, сколько бы его животный двойник ни закатывал глаза, ни стонал и ни дрожал. Если не считать аппетита Грея к чему-то новенькому в сексе, видимо именно для этого он и согласился выполнить просьбу Сары: чтобы увидеть, как высвобождается этот примитивный аспект его самого, нисколько не рискуя при этом потерей собственного душевного равновесия.

Грей отдал распоряжение этим же утром умертвить существо; он не хотел, чтобы оно совращало своих братьев-клонов, а содержать его в изоляции было бы слишком хлопотно. Половое влечение у Статистов значительно подавлялось медикаментозным путем, но не устранялось полностью, – это могло вызвать множество физиологических побочных эффектов, – а Грей слышал, что достаточно лишь одного Статиста, обнаружившего в себе определенные возможности, чтобы распространить по всей серии клонов навыки мастурбации и гомосексуальное поведение. Большинство владельцев не придало бы этому значения, но Грей хотел, чтобы его Статисты были не просто здоровы, но чисты, безгрешны. Он не был религиозен, но ценил эмоциональную мощь подобных концепций. Когда придет время трансплантации мозга в более молодое тело, Грей хотел начать новую жизнь с чувством очищения, рождения заново.

При всей своей утонченной аморальности, Грей свободно признавал, что на определенном уровне, недоступном здравому смыслу, его распутная жизнь отравляла его разум, так же как и его тело. Семья и товарищи всегда однозначно поощряли его на поиски удовольствий, но, возможно, он был подвержен – невольно и неосознанно – идеям, все еще преобладающим в других социальных слоях. В конце двадцатого века, когда в развитых странах сердечно-сосудистые заболевания и другие «болезни стиля жизни» стали основной причиной смертности, мнение о здоровье как о награде за добродетель взлетело на уровень, небывалый со времен средневековья. Здоровый образ жизни стал считаться не просто прагматичным – но праведным.

Сердечный приступ или инсульт, рак легких или болезнь печени, не говоря уже о СПИДе, были, определенно, наказанием за некий порок, которому страдалец решил следовать. Медицина двадцать первого века постепенно ослабила многие причинно-следственные связи между образом жизни и ожидаемой ее продолжительностью – а с приходом Статистов для особо состоятельных людей эти связи вскоре и вовсе должны были исчезнуть – но устаревшие моральные подтексты, тем не менее, сохранялись.

Впрочем, как бы горячо Грей не одобрял свою собственную прожорливую, малоподвижную, одурманенную, неразборчивую жизнь, часть его чувствовала себя виновной и нечистой. Он не мог стереть свое прошлое, да и не желал, но избавление от собственного изуродованного тела и новое начало в непорочной плоти, были бы идеальным способом нейтрализовать это иррациональное отвращение к себе. Он мог бы присутствовать на собственной кремации и наблюдать, как его «греховный» труп предается «адскому пламени»! Атеисты, полагал Грей, не свободны от религиозных метафор; он не сомневался в том, что подобный опыт окажется непередаваемо трогательным и освобождающим.

Три месяца спустя, юристы Сары Браш проинформировали его о зачатии у нее ребенка (которого она, естественно, сразу же передала Статисту-суррогату), и о том, что она сердечно просит Грея предоставить ей пятнадцать миллиардов долларов в качестве поддержки в его воспитании.

Первой его реакцией была смесь раздражения и насмешки над собственной наивностью. Он должен был бы понять, что та просьба Сары строилась не на одной только развратности. Ее достаток был сравним с его собственным, но перспектива жить веками, казалось, сделала богатых более жадными, чем когда-либо; денежного состояния, хватающего на семь или восемь десятилетий уже не было достаточно.

Из принципа Грей распорядился передать дело в суд, затем он стал выяснять, каковы шансы на победу. Несколько лет назад ему провели вазэктомию, и он мог предоставить документы, подтверждающие свое бесплодие, по крайней мере, с каждого проведенного анализа спермы. Он не мог доказать, что не подвергался временному реверсу операции, поскольку теперь такая процедура не оставляла и следа, но он точно знал, что отцом ребенка был Статист, и мог это доказать.

Хотя дефицит мозга Статистов был исключительно следствием эмбриональной микрохирургии, а никак не генетическим изменением, все Статисты были генетически помечены закодированным серийным номером, вписанным в отрезки ДНК, не имеющие активных функций, более, чем в тысяче разных узлов. Более того, эти метки всегда ставились на обеих хромосомах каждой пары, так что любой ребенок, чьим отцом был Статист, неизбежно наследовал их все. Советники Грея по биотехнологии уверили его, что удалить все эти метки с зиготы было бы практически невозможно.

Может быть, Сара планировала добровольно признать Статиста отцом и надеялась создать прецедент, накладывающий на владельца ответственность за воспитание его человеческого отпрыска. Юристы Грея внушали значительно меньшую уверенность, чем эксперты-генетики. Грей мог доказать, что Статист не насиловал ее, – он записал без ее ведома все, произошедшее той ночью, на видео, – но суть была не в этом. Признание в соитии по обоюдному согласию не лишило бы ее права на иск об установлении отцовства. Видео также указывало на то, что Грей был полностью в курсе происходящего и ясно выражал согласие. Тот факт, что покойный Статист этого не желал, к сожалению, не имел отношения к делу.

После целой недели, потраченной на раздумья, Грей, наконец, решил отбросить волнения. Дело не попадет в суд еще в течение пяти или шести лет, и маловероятно, что решение будет вынесено раньше, чем через десятилетие. Он распорядился срочно вазэктомировать оставшихся Статистов, – чтобы доказать суду, когда настанет время, что он не был безответственным, – затем он выкинул всю эту тему из головы.
Почти всю.

Спустя пару недель ему приснился сон. Осознавая, что спит, он увидел события той ночи в повторе, но на этот раз именно он был связанным и в наморднике, рабом под контролем языка и рук Сары, в то время как Статист наблюдал, стоя в стороне.

Но... поменялись ли они местами, или же это была смена тел? Точка его зрения в сновидении не говорила ни о чем – он просто видел всех троих со стороны – но худощавый молодой человек наблюдал с характерным для Грея изможденным выражением на лице, а мужчина средних лет в объятьях Сары стонал, извивался и дрожал, точь-в-точь, как тот Статист. Грей был рад. Он все еще осознавал, что это сон, но не мог не радоваться возникшей идее оставить в живых свое старое тело с мозгом Статиста, вместо того, чтобы предавать его огню.

Что могло быть более противоречивым, более вопиющим, чем позволить гулять по территории поместья не только обычным Статистам, но и своему собственному отправленному в утиль трупу? Он сразу же решил поступить именно так, отказавшись от давней мечты о символической кремации. Друзья просто обалдеют от восхищения; по-своему обалдеют и фанатики. Настоящая дурная слава оказалась иллюзорной; люди болтали о его последнем трюке неделю или две, а затем забыли его, – но вечеринку в разгар лета, где почетным гостем будет выступать старое тело Дэниела Грея, запомнят на всю его оставшуюся значительно продленную жизнь.

В течение следующих нескольких лет отдел медицинских исследований обширной бизнес-империи Грея стал осуществлять значительный прогресс в работе над трансплантацией мозга. Пересадка между новорожденными Статистами велась успешно уже несколько десятилетий. Имея одинаковые гены и появляясь из одной и той же родительской утробы (или из анатомически и биохимически неотличимых утроб двух сестер-клонов), донор и реципиент имели достаточно малые различия, чтобы молодой, гибкий мозг успешно их преодолел.

Однако, Статисты постарше – даже выращенные в одинаковых условиях –показывали удивительные расхождения во многих нервных структурах, и цельно-мозговые трансплантации между ними вели к параличу, сенсорным дисфункциям, а иногда даже к смерти. Грей не был ученым-нейробиологом, но приблизительно понимал суть проблемы: мозг и тело в течение жизни растут и изменяются вместе, становясь все более зависимыми от индивидуальных структурных особенностей друг друга, следуя процессу обратной связи, усеянному хаотическими точками притяжения – отсюда и неизбежная разница, даже между клонами. В теле человека (или Статиста) присутствуют тысячи изощренных систем управления, которые могут включать в себя мозг, но точно не содержатся всецело внутри него; в их состав входит все, от спинного мозга и периферической нервной системы до гормональных петель обратной связи, иммунной системы и, наконец, почти каждого органа тела.

Со временем все эти элементы адаптируются до некоторой степени к предъявляемым им требованиям – а мозг научается полагаться на определенные характеристики, приобретенные этими внешними системами. Пересаженный мозг приводит эту сложную взаимозависимость в беспорядок, неся, по крайней мере такие же последствия, как обширный инсульт или серьезная соматическая травма.
Иногда двух или трех лет масштабной физиотерапии было достаточно, чтобы заставить мозговой трансплантат и тело подстроиться друг под друга – но только между клонами одного возраста и образа жизни. Если же донором мозга выступал клон, смоделированный под человеческого кандидата – специально раскормленный, нетренированный, ослабленный веществами Статист, двадцатью или тридцатью годами старше донора тела – результатом неизменно была смерть или кома.

Теоретическим решением, а может, и детальным планом действий было очевидное. Участки мозга, ответственные за моторику, эндокринную систему, низкоуровневую обработку сенсорных данных и так далее, должны оставаться в том теле, где они и выросли. Какой смысл трудиться заставлять донорский мозг подстраиваться под особенности нового тела, если родной мозг этого тела уже содержит нервные структуры, идеально настроенные на эту задачу?

Если целью является трансплантация памяти и личности, зачем пересаживать что-либо еще?
После многих лет тщательного картирования мозговых функций и выявления и синтеза факторов роста, которые могли бы подтолкнуть зрелые нейроны к отправке аксонов за границы трансплантата, команда Грея возымела первенство в области частичной пересадки. Грей смотрел видеозаписи операций. Его одновременно отталкивал и забавлял вид бесформенных клочков мозга одного Статиста заменявшихся соответствующими регионами мозга другого; отталкивание было инстинктивным, забавляло же то, как обращаются с самим вместилищем разума (неважно даже, что это был Статист). Словно, это была просто какая-нибудь растительная ткань.

Сорок седьмая частичная пересадка, произведенная между малоподвижным больным экземпляром пятидесяти лет и поджарым двадцатилетним юношей, увенчалась безоговорочным успехом. Спустя всего лишь два месяца восстановления, оба Статиста были полностью мобильны, а все их пять чувств работали безупречно.

Произошел ли между ними обмен памятью и «личностями»? Очевидно, да. Обоих в течение года перед операцией наблюдала команда психологов, составляя подробные отчеты о поведении, и каждый был обучен выполнять свой набор заданий за вознаграждение. После выборочного обмена мозгом освоенные задачи и наблюдаемые поведенческие особенности каждого мигрировали, как выяснилось, вслед за пересаженной тканью. Разумеется, младший, более тренированный Статист со временем подвергся влиянию своего вновь обретенного здоровья, став значительно более активным, чем в первоначальном теле, – а тот, что теперь был в старшем теле, вскоре стал заметно прогибаться под натиском недугов. Но, вне зависимости от какой-либо пост-пересадочной адаптации к новым телам, факт оставался фактом: обмен личностями, как таковыми, между Статистами, состоялся.

После нескольких десятков пересадок между Статистами, которые несли буквально одинаковые результаты, настало время первых пробных пересадок между Статистом и человеком. Родители Грея умерли годами ранее (на операционном столе – это было почти неизбежным следствием сотен незначительных пересадок), но они оставили ему ценное наследие; тридцать лет назад их личные ученые (незаконно) наняли пятьдесят мужчин и женщин, чуть за двадцать, и для каждого из них были выращены собственные статисты.

Этим волонтерам хорошо платили, но не столь хорошо, чтобы сумма на порядок выше, удерживаемая до момента решающей пересадки, потеряла бы свою привлекательность. Никого ни к чему не принуждали, а семнадцать человек, втихую вышедших из дела, не стали наказывать. Одна женщина попыталась прибегнуть к шантажу, – хотя она и не имела представления о том, кто проводит эксперимент, не говоря уже о том, кто его финансирует, – и погибла в трагическом крушении парома вместе с еще тремя стами и девятью людьми. В вопросах заказных убийств люди Грея предпочитали поддерживать низкий показатель соотношения «сигнал/шум».

Из тридцати двух пересадок между человеком и Статистом двадцать девять были объявлены полностью успешными. Как и в испытаниях по пересадке между Статистами, оба тела вскоре полностью восстанавливали свои функции, но теперь человек, перемещенный в более молодое тело, мог, после одного или двух месяцев речевой терапии, участвовать в детальном опросе экспертами, которые, в свою очередь, заключали, что его память и личность абсолютно невредимы. Грей хотел бы разговаривать с добровольцами лично, но знал, что это слишком рискованно, и потому довольствовался просмотром видеозаписей этих бесед. Психологи проводили шквалы якобы детальных тестов, но Грей предпочитал слушать менее формальные части, в которых волонтеры рассказывали о своей жизни, политических и религиозных взглядах и так далее, – показывая, по крайней мере, такое же соответствие историй до и после пересадки, как показал бы любой человек, с которым обсуждались бы подобные вопросы при двух разных обстоятельствах.

Три неудачных случая было сложно классифицировать. Эти люди также научились пользоваться новыми телами, ходить и говорить также мастерски, как и остальные, но они были подавлены, замкнуты и плохо сотрудничали. Физических различий найдено не было – сканы показывали, что их пересаженная ткань и остаточные порции мозга их Статистов сформировали такое же количество соединений, как и мозг любого другого добровольца. Казалось, что они недовольны абсолютно идеальным результатом, как будто теперь они решили, что, вообще-то, не хотели себе более молодых тел.

Грея это не беспокоило; если эти люди решили проявлять неблагодарность за такую удачу, то это был дефект их характера, а он его не разделял. Он будет безмерно счастлив получить свежее молодое тело и какое-то время им наслаждаться, – прежде чем начать разрушать и его, зная, что спустя десятилетие можно будет выбрать новое из следующей серии Статистов и начать весь процесс заново.

Среди Статистов тоже происходили «неудачи», но это едва кого-либо удивляло – у этих существ не было способа даже начать понимать произошедшее с ними. Симптомы разнились от потери аппетита до крайней, неконтролируемой агрессии; одному Статисту даже удалось разбить себя до смерти о бетонный пол, прежде чем его смогли анестезировать. Грей надеялся, что его собственный статист будет вести себя хорошо, – он желал, чтобы его старое тело было очевидно суб-человеком, но не берсерком, – однако это не было критическим фактором, и он решил не направлять усилий в сторону этой проблемы. Все-таки, решающей была судьба его мозга в теле Статиста, а успех второй половины обмена был бы забавным бонусом, ну а если с этим выйдет неудача, что ж, всегда можно вернуться к варианту с кремацией.

Грей назначал и отменял свою трансплантацию более десяти раз. Острой нужды делать это сейчас не было, – на самом деле, он не нуждался ни в едином новом органе, не говоря уже о новом теле, – но ему отчаянно хотелось быть первым. Безденежные добровольцы не шли в счет – и поэтому он колебался: испытания на людях из этих нижних социальных слоев обнадеживали его не более, чем эксперименты на Статистах. Кто сказал, что процесс, оставивший в целости и сохранности грубо состряпанную, культурно отсталую личность, сохранит и его собственные утонченные и сложные чувства? В этом и заключалась дилемма: ему станет спокойно, только если он узнает, что равный ему – соперник – пройдет эту процедуру до него, а в этом случае он лишится всей славы первопроходца. Тщеславие боролось против трусости; это было битвой титанов.

Что подтолкнуло его, наконец, к решению, так это приближение срока суда по делу Сары Брэш. Его особо не волновало, куда повернет процесс; истинная борьба будет вестись за лучший общественный резонанс; СМИ будет решать, кто победил, а кто проиграл, что бы там ни решили присяжные. На данный момент он выглядел наивным дураком, легко манипулируемым вуайеристом, в то время как Сара выходила умным манипулятором. Она проявила инициативу; он же просто позволил себя (или, скорее, своего Статиста) оттрахать. Он нуждался в преимуществе, в диковинке – в чем-то, что затмит ее мелочный расчет. Если он успеет поменяться телами со Статистом до суда, став официально первым осуществившим это человеком, никто не будет тратить время на покрытие невразумительных деталей дела на стороне Сары.

Один факт его присутствия в суде обернется противоречием планетарного масштаба; юридическое определение личности пока что базируется на отпечатках ДНК и узорах сетчатки, плюс какие-то неуклюжие исключения, позволяющие производить генную терапию и ретинальную трансплантацию. Законы вскоре изменятся – он сам это инициировал – но при нынешнем положении дел повестка будет адресована его старому телу. Он воображал, как сидит, никем не узнанный, в зале суда, в то время как адвокат Сары пытается устроить перекрестный допрос дрожащему, растерянному Статисту с диким взглядом – его собственному выброшенному трупу! Вполне возможно, его адвокатов или его самого обвинят в неуважении к суду, но оно будет стоить такого спектакля.

Итак, Грей обследовал Серию D, им было сейчас как раз чуть больше девятнадцати лет. Они смотрели на него, как обычно, с идиотским дружелюбным выражением на лицах. Ему стало интересно уже не в первый раз, приходило ли кому-то из них в голову, что он тоже был их клон-братом. Вроде бы они реагировали на него точно также, как и на всех других людей - и все-таки, единственным, что отличало его от них, была какая-то доля грамма эмбриональной ткани. Даже Серия A, его ровесники, не подавали признаков узнавания. Примут ли они его, как равного, если он разденется и станет подражать их хрюканью? Проверять это он никогда не намеревался; он не желал поощрять нечто такое, как «антропология» Статистов, и уж тем более, участвовать в этом. Но он решил, что вернется, чтобы навестить Серию D в своем новом теле; несомненно, будет здорово понаблюдать, как они воспримут клон-брата, который исчез, а затем, спустя три месяца, вернулся одетым и заговорил.

Все клоны были идеально здоровы и практически неразличимы. Наконец, он выбрал одного из них в случайном порядке. Дрессировщик осмотрел татуировку на его подошве и сказал: «D-двенадцать, сэр».
Грей кивнул и вышел.

Неделю перед пересадкой он провел в состоянии постоянного беспокойства. Он знал в точности, какие препараты могли бы его от этого избавить, но медперсонал рекомендовал воздерживаться от веществ, а он очень боялся их ослушаться. Он наблюдал за D-двенадцатым часами, пытаясь отвлечь себя предположительно захватывающей перспективой того, что эти чистые глаза, эта гладкая кожа, эти упругие мускулы вскоре станут его собственными. Одна беда: все это начинало казаться довольно пустяковой наградой за предстоящий ему риск.

Зная всю свою жизнь, что этот день настанет, он научился плевать на свой внешний вид; на данный момент он так привык к своему образу, что не был уверен, хочет ли он быть стройным, мускулистым и розовощеким. Вообще, если бы это было его заветной мечтой, он мог бы достичь этого и другими путями; вот уже несколько десятилетий существовали довольно эффективные фармакологические препараты и специально разработанные вирусы, но он решил их не применять. Ему нравилась роль разгульного миллиардера, а достаток принес ему больше половых партнеров, чем это новое тело сможет когда либо привлечь своими собственными заслугами. Короче говоря, у него не было ни желания, ни потребности менять свой образ.

Так что, в конечном счете все сводилось к долголетию и к надежде на бессмертие. Как доказали его родители, любой трансплантат вносил маленький, но конечный риск. Получать целое новое тело каждые десять или двадцать лет было, несомненно, надежнее, чем заменять отдельные органы все чаще, но все с меньшим полезным результатом. И получить это новое тело сейчас, задолго до того, как оно реально понадобится, было, несомненно, лучше, чем ждать, когда он настолько одряхлеет, что легкая передозировка анестетика сможет его прикончить.

Когда день настал, Грей решил, что, наконец, готов. Главный хирург спросила, желает ли он начать; он мог отказаться, и она бы не моргнула глазом – ни один из его работников не посмел бы выдать и малейшего раздражения, отмени он хоть тысячу раз их усердные приготовления.
Но он не отказался.

Когда прохладный спрей анестетика коснулся кожи, он пережил момент абсолютной паники. Его мозг собирались разрезать. Не мозг хрюкающего, слюнявого Статиста, не мозг какого-нибудь невежественного обитателя трущоб, но его мозг, полный воспоминаний о прекрасной музыке, литературе, искусстве, полный моментов радости и озарений от лучших психотропных веществ, полный амбиций, которые со временем могут изменить курс развития цивилизации.

Он попытался вообразить одну из своих любимых картин, чтобы создать образ, за который можно было бы зацепиться, воспоминание, которое доказало бы, что изначальный Дэниел Грей пережил трансплантацию. Тот Ван Гог, которого он купил в прошлом году. Но он не смог вспомнить названия картины, не говоря уже о том, как она выглядела. Он закрыл глаза и беспомощно унесся во тьму.

Когда он проснулся, все тело было онемевшим, он не мог ни двигаться, ни издавать звуки, но мог видеть. Вначале он видел слабо, затем, через период времени, который мог быть часами, а мог быть днями, – перемежаясь отрезками сна без переживаний и сновидений, – он смог распознать свое окружение. Белый потолок, белая стена, проблеск какого-то электронного устройства в краю одного глаза; верхняя секция кровати, вероятно была приподнята, милосердно предоставляя его взгляду возможность видеть чуть вперед, а не строго вверх. Но он не мог двигать ни головой, ни глазами, он даже не мог опустить веки, отчего быстро потерял интерес к этому изображению. Освещение, казалось, вообще не изменялось, так что сон был единственным облегчением от монотонности. Через некоторое время ему пришло в голову, что он мог просыпаться и множество раз до того, как стал видеть, но эти случаи не отложились в памяти, так как не приносили никакого опыта сенсорного восприятия.

Позже он стал и слышать, хотя звуков было не так много; люди приходили, уходили, говорили тихо, но, как он мог судить, не с ним; в любом случае, их слова были непонятны. Он был слишком вял, чтобы беспокоиться о людях или тревожиться насчет собственной ситуации. Спустя время, его должны будут научить пользоваться новым телом полностью, но если эксперты желали, чтобы сейчас он отдыхал, он был только рад повиноваться. Когда физиотерапевты впервые принялись за работу, он ощутил себя крайне беспомощно и униженно. С помощью электродов они заставляли его конечности дергаться, в то время, как он не имел ни контроля, ни права голоса в отношении собственного тела.

Наконец, он начал воспринимать ощущения от своих конечностей и, по крайней мере, мог чувствовать, что происходит, но, поскольку он просто болтался, как кукла, он не мог наблюдать за тем, что с ним делали, а люди не делали попыток что-либо ему объяснить. Возможно, они думали, что он все еще глух и слеп, может быть, зрение и слух на этой ранней стадии были ненормальными эффектами, которых никто не предвидел. Перед операцией ему во всех деталях расписали график восстановления, но сейчас его память об этом была слишком затуманена. Он заставил себя проявить терпение.

Когда, наконец, он смог взять под контроль одну руку, он с великим усилием поднял ее в поле своего зрения.

Это была его рука, его старая рука – не рука Статиста.
Он попытался издать вопль отчаяния, но ничего не получилось.

Должно быть, что-то пошло не так на поздних стадиях операции, что заставило их отменить пересадку после того, как его мозг был разрезан. Возможно, система жизнеобеспечения Статиста отказала; это казалось невероятным, но не было невозможным. Как показала смерть его родителей, риск есть всегда. Он вдруг почувствовал себя непереносимо усталым. Перед ним теперь лежала перспектива месяцами восстанавливать контроль над своим телом; насколько он знал, вновь сформированным связям, проходящим сквозь раны в его мозгу может потребоваться столько же времени, чтобы обрести полную функциональность, сколько потребовалось бы и в случае благополучного исхода.

Несколько дней он был зол и подавлен. Он пытался выразить свою злость санитарам и физиотерапевтам, но он мог только дергаться и корчить гримасы – говорить он не мог, он не мог даже жестикулировать – и они не обращали внимания. Как могли его люди быть столь некомпетентны? Как они могли его обречь на месяцы травмирования и унижения с единственной перспективой оказаться там, где он и был в начале?

Но, когда он успокоился, он сказал себе, что его доктора вовсе не были некомпетентны; на самом деле, он знал, что они лучшие в мире. Если и произошла какая-то неудача, она была абсолютно вне их контроля. Он решил принять позитивное отношение к ситуации; в конце концов, ему повезло: он был под присмотром специалистов, а чем были эти три месяца в постели, по сравнению с бессмертием, которое он получит в итоге? Эта неудача сделает его окончательный успех еще более триумфальным – лично он мог бы обойтись и без этой задержки, но СМИ ее с удовольствием сожрут.

Физиотерапия продолжалась. Тактильные ощущения, а затем и моторика восстанавливались все в больших объемах, и, наконец, не смотря на всю слабость и нескоординированность он ощутил, что это тело, без сомнений, принадлежит ему. Почувствовать знакомые боли и покалывания было, скорее, облегчением, чем разочарованием, и несколько раз он чуть не расплакался, обуреваемый сентиментальной радостью от обретения того, что потерял, пусть и в таком несовершенном виде. В этих обстоятельствах он клялся, что больше никогда не пойдет на пересадку; он будет верен своему собственному телу в болезни и в здравии. Только, методично напоминая себе обо всех причинах продолжать начатое, он смог отделаться от этих глупостей.

Обретя контроль над голосовыми связками, он стал сгорать от нетерпения в ожидании того, когда же примутся за работу речевые терапевты. Слух, как таковой, казалось, был в порядке, но Грей все еще не понимал слов окружающих его людей и мог только предположить, что соединения между частями его мозга, ответственными за понимание речи и регионами низкоуровневой обработки звука, все еще нужно было настраивать при помощи каких-то хитроумных процедур, разработанных неврологами. Он только желал, чтобы они поскорее начали, так как был сыт по горло этой изоляцией.

Однажды у него был посетитель – первый человек со дня операции, который не был врачом и не носил белого халата. Посетителем оказался молодой человек, одетый в пижаму ярких цветов, который передвигался в кресле-каталке. К этому времени Грей уже мог поворачивать голову. Он смотрел, как молодой человек приближается в окружении свиты подобострастных докторов. Этих докторов Грей узнал; здесь были все участники команды трансплантологов, они гордо улыбались и непрерывно кивали. Грей не понимал, почему они так долго не появлялись; до этого он предполагал, что они выжидают момента, когда он смог бы полностью понять объяснение их неудачи, но он вдруг понял, насколько это было абсурдно – почему они заставили его гадать самого? Это было возмутительно! Конечно, речь и, без сомнения, азбука не значили для него ничего, но они уж точно могли бы изобрести какой-то способ коммуникации! И почему они выглядели такими довольными, хотя должны бы были выглядеть виноватыми?

Затем Грей понял, что человеком в кресле-каталке был Статист, D-двенадцать. И, тем не менее, он разговаривал. И, когда он разговаривал, доктора сотрясались в приступе подхалимского смеха. Статист подъехал вплотную к кровати и несколько секунд смотрел Грею в глаза. Грей смотрел в ответ; очевидно, это был сон или галлюцинация. Лицо Статиста выражало что-то между скукой и легкой насмешкой, прямо как в том сне, который Грей видел много лет назад. Статист развернулся, уезжая. Грей почувствовал, как по его телу проходит конвульсия. Конечно, это сон. А какое еще может быть этому объяснение?

Или же трансплантация все-таки увенчалась успехом.
А остатки мозга в этом теле сохранили достаточный объем его памяти и личности, чтобы заставить его считать, что и он тоже – Дэниел Грей. А исследования функций мозга, локализовавшие личность, дали верные, но не полные результаты, – а процессы, составляющие самоосознание человека, избыточно продублированы в самых примитивных частях мозга.
И в этом случае теперь существовало два Дэниела Грея.
У одного было все. Умение говорить. Деньги. Влияние. Десять тысяч слуг. И теперь, наконец, безупречное здоровье.
А у другого? Только одно.
Осознание своей беспомощности.

День, надо признать, был великолепен. Небо было безоблачным, воздух – теплым, а остриженная трава под ногами – мягкой, но сухой. Он бросил попытки сообщить о своей участи окружающим. Он знал, что никогда не освоит речь, и даже не мог передать значение жестами – необходимые режимы мышления были ему теперь просто недоступны, поэтому спланировать и осуществить простой акт пантомимы было для него также немыслимо, как решить новейшую задачу по единой теории поля. Какое-то время он просто закатывал истерики – отказываясь есть или сотрудничать. Затем он вспомнил собственные планы по поводу старого тела на случай подобной непокорности. Кремация. И понял, что, не смотря ни на что, он не хотел умирать.

Он смутно признавал тот факт, что в каком-то смысле он на самом деле не был Дэниелом Греем, но был совершенно новым человеком, композитом Грея и Статиста D-двенадцать – но это не было утешением, кем бы и чем бы он ни был. Все воспоминания говорили ему, что он – Дэниел Грей; ни одного воспоминания из жизни D-двенадцать у него не было, это иронично подтверждало его давнее убеждение в превосходстве человека над Статистами. Должен ли он радоваться тому, что он также доказал – если когда либо и были сомнения – что человеческое сознание является самой физической из всех вещей, губчатой серой мешаниной, которая может быть разрезана, как морская звезда, и при этом продолжать жить как две отдельные части? Должен ли он радоваться тому, что другой Дэниел Грей – без сомнения, более полная его версия – достиг того, к чему стремился всю жизнь?

Дрессировщик дернул его за ошейник.
Он безропотно шагнул на тропинку.
Пышный сад был заполонен людьми, как никогда раньше – это была поистине вечеринка десятилетия – и, когда гости его увидели, они стали аплодировать и даже кричать от восторга.
Он мог бы поднять руки в знак признания, но подобной мысли в его голове не возникло.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/58297/267159

Переводчики: shugran