Готовый перевод Fallout: Equestria – Murky Number Seven / Фоллаут Эквестрия – Марки Номер Семь: Глава 1: Полёт без крыльев

Эквестрийская Пустошь.

Она забирает всё, оставляя лишь две вещи. Свободу и Мечту.

Свободу, чтобы выбрать для себя путь. Будешь ли ты упиваться беззаконным простором Пустошей и обеспечивать себя за счёт других? Будешь ли оставаться неизвестным выжившим, существующим и принимающим суровую реальность для обеспечения своего дальнейшего существования? Или же ты будешь стремиться подняться, стать героем и пытаться бороться с Пустошью самостоятельно?

Мечту, чтобы верить в мир, который ты желаешь принять или отринуть. Потемневшее прошлое, холодное настоящее или будущее, которое можешь увидеть только ты сам, будь то неизменное болото или земли, наполненные безграничной надеждой, похороненной в тех добрых душах, что покинули Пустоши.

Каждый пони в Пустошах обладает этими двумя элементами, чтобы выбрать, какой из них применить для себя. Каждый пони, кроме забытой массы.

Рабы.

Рождены без выбора, отнятого не Пустошами, но другими пони. Они трудятся, не предназначенные ни для чего более, чем для холодной статистики будущего.

У них нет свободы. Они не лелеят мечты.

Эта история о рабе, который осмелился мечтать.

* * *

Fallout Equestria: Марки Номер Семь

Глава первая:

Полёт без крыльев

* * *

"Рабство в Филлидельфии заставляет тебя желать очередной ядерной зимы..."

"Каково это – родиться рабом?"

Думаю, я должен объяснить кое-что насчёт рождения рабом, потому что это несколько отличается от обычной поимки и запихивания в клетку.
Тебе не знакомо понятие выбора. Твоя жизнь не представляет из себя ничего, кроме следования приказам и указаниям. Многие хотят верить в сказку о том, как ты растёшь в таком опасном окружении и становишься большим и сильным, чтобы затем победить своих поработителей. Но, к сожалению, всё это всего лишь сказки.

Правда в том, что рабство чаще всего проделывает хитрый трюк с процессом взросления – в итоге получаются слабые, необразованные пони, у которых нет настоящих целей и стремлений. Как может пони, которому незнакомо само понятие свободы, знать, чего хотеть от неё? Конечно, это мог бы быть какой-нибудь сильный земнопони, могущественный единорог или ловкий пегас, который справился бы с этим...

Но давай просто скажем, что для меня подобное невозможно и остановимся на этом? Вместо этого позволь мне рассказать, как я оказался там, где я сейчас.

Я рос коротышкой. Самый маленький из всего потомства, рождённого отравленной порчей матерью в лагере близ Разбитого Копыта от неизвестного отца. Достаточно будет сказать, что, с учётом того, как обращались с кобылами в лагерях рабов, мой отец был одним из самых суровых надзирателей, дававших нам инструкции и избивавший тех, кто им не следовал. Сперва я таскал повозку, но шли годы, а я не становился больше и крепче, как того ожидали хозяева и меня продали. Моя мать рыдала и умоляла их передумать, предлагая взамен всё, что угодно, включая себя, лишь бы они оставили меня с ней. Хотя воспоминания давно размыты, я всё ещё помню, как работорговцы смеялись над ней. Они сказали, что уже получили от неё всё, чего хотели. Мы были рабами. У нас не было козыря в рукаве.

Меня продали за жалкую сотню крышек на каменную ферму у восточной окраины Белохвостых Лесов. Вырванный из объятий матери, я был незамедлительно брошен на тупую и безжизненную работу по передвиганию валунов в бессмысленном поиске драгоценных камней. Со сменой обстановки пришла и смена в издевательствах. Если раньше таскание телеги и побои сломали и искалечили меня физически, то теперь я был одиноким коротышкой посреди целого лагеря рабов, которые только и ждали новой возможности поглумиться. Они били меня, издевались надо мной, крали мою еду и совершали ещё множество гнусных вещей. Мне пришлось научиться прятаться и пытаться иногда ночами украсть для себя немного поесть... И я не всегда был в этом успешен. До сих пор на моей спине множество шрамов от кнута.

Я действительно хотел бы сказать, что такое детство научило меня быть сильным, храбрым и независимым пони, подобно героям легенд. Но, по правде говоря.... Я им не был. Рождение рабом несёт одну большую проблему, о которой я говорил ранее. Ты не знаешь выбора. Ты не можешь позаботиться о себе, кроме как утолить физические нужды типа еды и питья. Если хозяин говорит тебе прыгать... ты спрашиваешь, в какой радиоактивный кратер.

Мысль о побеге и жизни снаружи просто не появляется в разуме, который знает лишь о существовании в качестве слуги для исполнения желаний хозяина. У меня нет своего мнения, нет смелости для принятия собственных решений и всего пара желаний помимо безболезненной смерти в конце.

Если нужно больше доказательств, всё что надо сделать – это посмотреть на мой круп и увидеть знак, демонстрирующий гарантию сделки. Моя кьютимарка – это ножные оковы, сворачивающиеся в петлю, их металлические браслеты открыты и готовы захлопнуться чуть ниже моих колен, стоит лишь мне пересечь черту. Кьютимарка, полученная в день, когда со мной управлялись жёстче, чем с остальными... это постоянное напоминание о моей покорности любому хозяину.

Прошу прощения, что не могу рассказать о своей жизни до этого момента в подробностях. С тех пор, как я получил худшую кьютимарку, что пони может получить, я смирился со своей судьбой. Я делал работу, что мне давали полдюжины других хозяев, которые каждый раз продавали невезучего коротышку за жалкие крышечки. Надо мной издевались, меня били, морили голодом, и игнорировали так долго, что я начал забывать самого себя. Каждый год всё становилось всё более нечётким из-за того, что моя жизнь превратилась в непрекращающийся круговорот работы, тяжкого труда и истощения. Мне даже не пришлось идти в Пустошь, чтобы пережить худшее, что она предлагает.

Ну, или я так думал. Однажды мой хозяин в Мэйнхэттене получил предложение, от которого не смог отказаться. Сделку от другого рабовладельца далеко на пустоши, который искал любого раба за большое количество крышечек. И снова меня взяли под конвой вместе с такими же, как и я, бедолагами и отправили в следующее место труда. Но это место было не как остальные... ведь моим следующим пунктом назначения была Филлидельфия. Служить Красному Глазу.

По прибытии я увидел адский город, где жестокие кошмары становтся явью. Живой, дышащий лабиринт тяжёлого металла, алого жара, и плотного дыма, окружающего кратер, наполненный смертельной магической радиацией. Размер был за гранью всего, что я мог бы себе представить, нагрузки – выше того, что может выдержать любой пони и начальство, которое, по-видимому, было предано фанатичной идее "Единства". Хозяин Красный Глаз часто говорил нам издалека через систему громкоговорителей о том, что мы помогаем в создании единства, которое спасёт Эквестрию. Для рабов как я, всё, что значило единство – угроза того, что тебя утащат принимать в нём участие. Те, кого уводили, никогда не возвращались, и нет каких-либо историй о том, что же значит это "Единство".

Ну а лично для самих рабов усугубляло ситуацию то самое начальство, которое не раздумывая избавлялось от слабых в назидание остальным. Чтобы остальные работали усерднее.

К сожалению, как я уже говорил... Я чрезвычайно слаб...

Я сломался. Это было не по силам для меня одного. Нагрузка сломила меня и заставила в безумном ужасе ринуться к укрытию, где я мог просто забыть обо всём, и спрятаться от сил, что пытались управлять мной. Я мало что помню о том, что случилось той ночью ужасной ночью, когда я вырвался из назначенной мне зоны и бежал в дымную тьму к разрушенным зданиям, чтобы спрятаться. Всё что я помню... Они нашли меня. Ко мне применили меру наказания настолько ужасную, что я едва помню, что они со мной сделали. Они причинили мне боль и сказали, что я скоро умру как пример остальным, когда в следующий раз будет "событие". Меня бросили обратно в загон и снова назначили мне дежурства, пока оно не произойдет...я вскоре осознал, что событием будет смертельная арена. Дыра.

Дыра будет завтра утром.

И это моя история, заставляющая меня сидеть испуганным в моей клетке в Филлидельфии, одиноким и разбитым, дожидаясь смерти этим утром.

Короткая история, не правда ли?

* * *

— Йо, коротышка! Уже готов к шоу?

Голоса. Они звенят в моей голове даже тогда, когда я безуспешно пытаюсь заснуть в своём вольере. Я не могу их избежать, вне зависимости от того, где я прячусь. Недостатком рождения от матери, заражённой порчей, является опасность получения незначительной мутации при рождении. В моём случае это несколько разноразмерные уши, имеющие слегка чересчур завышенную чувствительность. Конечно... это большой плюс – подслушивать, но попробуй-ка побыть рабом, которому хозяин орёт в лицо. Это всё равно, что засунуть пушку в ухо и спустить курок. Недовольные медленным ростом, отсутствием образования и вечным рабством до самой моей смерти, Богини считали необходимым поделиться чёртовой мутацией и со мной тоже. Это одна из причин, почему я стараюсь скрывать свой слух от остальных рабов.

Зоопарк на Филлидельфийский Ферме Развлечений выполняет те же задачи, что и двести лет назад... сохраняет живое внутри на благо других. Я плотнее закутался в свои скудные обноски и ещё сильнее свернулся в углу свинарника. Красное марево Филлидельфии тянется через небольшой вход, предназначенный, вероятно, для молодых свиней.

— Как вообще назывались молодые свинки? — подумал я и отбросил эту мысль в груду, что скопилась за жизнь у меня в голове.

— Тебе страшно? Испугался смерти? Собираешься кричать? Мы хотим услышать твой крик завтра! Или повизжи как поросёнок! Да, сделай это!

Ну, вот и ответ. Там были трое из них, наружних, долгосрочных рабов Филлидельфии. Каждого загоняли пинками через ворота и они кричали, будто их привечали для жалкого существования до конца жизни. Я отношусь к ним, как к счастливчикам, они не родились посреди всего этого... они знали свободу, пусть и недолго. Они праздновали своё небольшое преимущество передо мной как перед кем-то из низшего класса, кого бросили в одну клетку с их непокорным трио. Множество раз я был на самом дне пирамиды, но сейчас угроза серьёзна. Они крали мою еду, насмехались надо всем, что я делал, а когда были злы на работорговцев... часто пользовались мной, как игрушкой, на которой можно безвозмездно выпустить пар, которая не ответит на избиения. Вскоре я стал прятаться в проходном ответвлении свинарника, низкий и узкий вход в который не позволял простиснуться внутрь никому, кто больше меня.

Это было трусостью, но мне всё равно. Я не научился быть гордым или храбрым. Всё, что мне нужно – это остаться живым, пока я не понадоблюсь моим хозяевам для работы... даже если этой работой будет хождение на Арену для... для...

— Ты умрёшь, коротышка! Изобью! Зарежу! Застрелю! Расплавлю! Ты истечёшь кровью! Задушу!

...для... да. Я покрепче обнял себя, отчасти желая, что если я сожму себя достаточно сильно, то просто исчезну в угол. В вольере удушающе жарко из-за горячего воздуха города, который не позволяет уложить голову на мои собственные копыта без неприятного обдувания тёплым воздухом при каждом выдохе. Поспать не выйдет, не сегодня. Среди насмешек, жара и моих собственных жутких кошмаров... сны – это последнее место, где я хотел бы быть.

Так что вместо этого, я снова неподвижно лежал, сжавшись в комок, прижимая к себе те немногочисленные вещи, что у меня были и тихо рыдал. Мне немного стыдно признавать это, но за свою жизнь я очень много плакал, это один из немногих способов как следует выплеснуть эмоции, чтобы в хоть как-то держаться. Я рыдал, чтобы выпустить всю боль, так часто, что это уже стало невольной реакцией на трудности. Как можете представить, это совсем не помогало мне, как постоянной жертве для любого раба с хоть небольшим желанием ложной власти. Как много раз я просто забывался, тягая повозки, в открытую рыдая, или убегал обратно в загон, чтобы спрятаться и всё выпустить.

Единственной другой слабостью, что мне позволялась в жизни... был предмет, что я прижимал к себе, будто бы он как- то спасёт мне жизнь.

Мой дневник.

В багряном кошмаре и тяжелой промышленности Филлидельфии, что стала моим домом и местом работы под властью Красного Глаза, он стал значить больше, чем когда-либо. Я не умел писать или читать; рабов не учили таким вещам на Пустоши, а у моей мамы не было ни времени, ни знаний, чтобы научить меня самой. Нет, вместо этого я делал зарисовки.

Это был единственный способ выразить себя... кусочком угля или графита вести по желтоватой бумаге и позволять эмоциям диктовать, что я рисую. Выход моих личных мыслей о том, что меня волновало или чего я тайно хотел. Но после того, как я попал в Филлидельфию, он обрёл второй смысл... он был моим якорем среди безумия, что угрожало довести меня до чего-нибудь... чего-нибудь глупого. Мой способ отодвинуть сдвигающиеся стены сумасшествия вокруг меня в виде жестоких рабов, болезненных нагрузок и ужасающих надзирателей. Когда я рисовал... это позволяло мне сосредоточиться на чём-то другом на короткое время. Я никогда не смотрел на свои рисунки, предпочитая создавать ещё.

Голоса продолжали звучать... они подробно, в деталях обсуждали, как какой-нибудь крутой жеребец или жестокая кобыла закончит мою жизнь завтра. Часть меня хотела кричать на них, молить их уйти и не трогать меня. Но это не сработало в первый раз, когда я умолял их оставить меня в покое. По правде, это лишь усугубило ситуацию.

Вместо этого я сел, стряхнув гнилую солому со своего истощенного тела слабым покачиванием, и вытащил свой дневник. Взяв в зубы палку угля, который я украл из небольшой груды, что мы часто тянули во время работы, я позволил себе впасть в транс. Пытаясь игнорировать привкус грязи на палке, я развернул перед собой бумагу из своего дневника. Уголь коснулся бумаги... длинная широкая дуга перешла во множество линий, что начали походить на что-то... кого-то...

— Эй, недомерок! Ты там сопли что ли распустил? Выходи, позволь нам подбодрить тебя! Дадим тебе чего-нибудь поесть... как только оно переварится!

Раздался хриплый смех. <i>Не обращай внимания. Ни на что не обращай внимания. Сосредоточься на линиях... на узорах и изгибах.</i> Порой я даже не знаю, что рисую...

— Бери от жизни всё, недомерок! Ведь тебе не так уж долго и осталось! Хотя постой... у тебя же её нет!

<i>Не обращай внимания... не обращай внимания...</i> Я попытался целиком сконцентрироваться на рисовании. Звук трения угля о бумагу и то вдумчивое блаженство, которое приносил сам процесс... позволяли моему подсознанию делать свою работу...

— Каково это знать, что ты скоро СДОХНЕШЬ?!

Даже когда я жалко заскулив, швырнул кусок угля в угол и прижал к себе рисунок, слёзы не переставали течь... и я отгородился от смеха и голосов. Они всё так же поливали меня своими ядовитыми насмешками, в то время как я бережно поднял свой рисунок, что бы взгялнуть на готовую картину...

На ней был изображён маленький пони с неодинаковыми ушами, чье тело лежало на дне ямы... истекало кровью от жутких ран, пока убийца глядел сверху и зловеще улыбался.

Дрожь... а затем и всхлипы, переросли в надрывистый плач, заставивший меня резко захлопнуть дневник и сжаться в углу, в то время как голоса вновь вернули себе силу.

* * *

Я проснулся из-за резкого стука о внешнюю обшивку гадюшника, который пробирает меня изнутри, с каждым ударом всё сильнее отражаясь в моей голове и стеснённом пространстве. Инстинкт сразу пронёсся по венам, поэтому я быстро встал на ноги, схватил дневник и протиснулся через дыру в этот жестокий, внешний мир. Я так и не выспался. Откуда-то неподалёку доносится стрельба, которая не единожды вырывала меня из сна... небось какой-то дурной пони не выдержал, и решил сбежать. Уже который раз. В свою первую ночь я стал свидетелем того, как один из грифонов Хозяина Красного Глаза выстрелил из огромной винтовки в жеребца, разорвав его пополам за то, что тот не давал им забрать своего жеребёнка. Яркая красная вспышка заставила меня закрыть глаза и утомлённо оступиться, после чего я направил свой взгляд вверх, когда мир вновь вернулся на своё место.

Мой мир.

Филлидельфия. Некогда внушающий доверие индустриальный центр Старой Эквестрии сейчас представляет из себя умирающую промышленную машину Пустоши. Все её заводы, кузни и фабрики рассеяны вокруг смертельного жар-кратера, подобно блёклым, однако не тронутым лучам возможностей. Под правительством Хозяина Красного Глаза большинство из них было восстановлено рабами или отремонтировано с помощью найденного металлолома, который выносили из множества Стойл, скрытых под окружающими город территориями. Спустя годы восстановительных работ здания всё меньше напоминают отремонтированные руины и всё больше походят на неухоженные строения, если конечно не присматриваться к последствиям пребывания под небом Пустоши более двух сотен лет. Несмотря на то, как мне противно само пребывание в этом месте... оно выглядит довольно-таки впечатляюще.

Я хорошо знал эти заводы. Они были там, где я провалил свою работу, таская вагонетки, перегруженные искорёженным металлоломом и недавно созданными патронами. Там, где мне пришлось ощутить на себе весь ужас местных рабочих условий и трудиться в ядовитых испарениях, от которых я днями напролёт то и делал, что блевал и задыхался от удушья. Я содрогался от одной лишь мысли о состоянии моих лёгких после нескольких недель, проведённых в том аду.

— Марки Номер Семь! Сейчас же блядь объяснился, почему ты всё ещё не вышел на работу!

Я проморгался, чтобы приспособить свои глаза, после чего развернулся и сразу же преклонился перед единорогом-рабовладельцем, так как меня приучили это делать. Но жеребцу было как-то плевать... сильный удар его переднего копыта о моё лицо жестоко отбросил меня на полметра, наградив при этом болью в челюсти и потерей зуба. Ухватившись за голову, я уже по привычке хотел заплакать... но после минувшей ночи, мои глаза были уже выжаты до последней капли, в этом сухом, тёплом Филлидельфийском смоге. Но рабочее место? Какое рабочее место? Разве этот рабовладелец не знает, что у меня по распорядку ждёт смерть через несколько часов?

— Я... — мой голос звучал слабо и сипло из-за режущего ощущения в горле, которое у меня появилось от недостатка воды и сильного жара в кузницах, — я отправляюсь в Дыру этим... этим утром, Хозяин... простите... мне казалось, вам это уже изве...

Его копыто вновь поздоровалось с моим черепом, и я опять упал на круп. Лицо пылало от боли, когда я ощутил своим ослабленным телом удары неуклюжего рабовладельца. Мною овладел страх перед возможными побоями, и я взглянул на него глазком из-под своего копыта, чувствуя как стекает кровь с края моей губы... должно быть я надкусил собственный язык...

— Да мне блядь срать, даже если тебя отправят подыхать в Дыре. Лучше скажи мне, с чего это ты вдруг возомнил, что тебя освободили от работы? — он резко наклонился ко мне, — Красный Глаз отправил тебя сюда работать, так что бери свой тощий круп и пиздуй работать!

От его зловонного дыхания меня чуть не вырвало. Вот же ж... однако он был прав: как я мог ослушаться приказа? Даже если... даже если я пытался подавить тот необузданный страх, который заставлял всё внутри меня сжаться от одной лишь мысли, что меня скоро отправят на верную смерть. Он был хозяином, а я был рабом. Не обронив ни слова я кивнул, и встав на ноги, глянул прямо на него.

Мой нынешний хозяин (естественно, не считая самого Хозяина Красного Глаза) был матово-синим жеребцом с грязной бирюзовой гривой. Когда он первый раз представился, то упомянул своё имя – Виплэш[]. Пожалуй... оно ему действительно шло, если учитывать ту длинную верёвку у него на боку. Большинство рабов из загонов детского зоопарка Фермы Веселья стали свидетелями его исключительного таланта обращения с ней телекинезом... в том числе и я.

[]Whiplash (с англ.– хлесток) – мол имя говорит само за себя.

Одного лишь взгляда этих жёлтых глаз было достаточно, чтобы я тут же развернулся и помчался через детский зоопарк. Здесь в Филлидельфии, рабов не держали на цепи, и не закрывали в загонах, по одной простой причине... ну... а куда нам бежать-то? Подконтрольная Хозяину Красному Глазу часть Филлидельфии была ограждена высоченным забором, призванным скорее удерживать всех нас внутри, чем защищаться от кого-либо снаружи. В связи с этим, рабам всегда приходится бежать туда, где им надо быть. Если их нет в нужно месте в нужное время... <i>бабах</i>. К тому же настоящие цепи, которые меня сдерживали, всё равно были у меня на крупе.

Пока я шёл от своего гадюшника, то успел взглянуть на дальнюю стену и обратить внимание на её оборонительные позиции, направленные в сторону Пустоши. Неужели кто-то в здравом уме вообще будет нападать на Филлидельфию? Если кому-то мало одной лишь стены, то в наличии ещё имеется ров с химическими отходами, от которого меня впервые чуть не вырвало, забор под напряжением, подключённый к какому-то генератору за стенами города, ну а также башни охраны, под завязку набитые солдатами армии Хозяина Красного Глаза. Ах да... ещё сложно не заметить чудовищные воздушные шары в форме головы розовой пони, чьи огромные глазищи вечно наблюдают за нами сверху. Изображения этой пони были размещены на каждом знаке, въезде, здании и рекламе Фермы Веселья. Эта нелепая улыбка и взбитая завитая причёска были вообще неуместны на фоне всего, что происходит в Филлидельфии.

Спустя всего несколько недель на Ферме Веселья... я очень... очень сильно возненавидел эту пони...

Я вышел с Фермы Веселья, радуясь тому лишь факту, что моих <i>коллег</i> отправили работать до того, как я успел проснуться. После прошлой ночи их лица – это самое последнее, что я хотел бы видеть, перед тем, как меня отправят в Дыру. К слову... надеюсь их рабочее место будет опасным, и возможно мне больше не придётся созерцать их рожи, если конечно мне повезёт прожить больше, чем несколько часов. Может, это яма с параспрайтами... или возможность исследовать смертельные ловушки очередного Стойла. Я никогда не подписывался на подобную работу, пусть даже тот грифон, который встречал нашу партию и сказал, что выполнив эти задания, мы сможем выбить себе свободу. Однако я крайне не хотел рисковать собственной жизнью ради получения того, что и так для меня не предназначалось.

Проходя через вход на Ферму Веселья я ненадолго остановился... так же, как и всегда. Рядом со знаком (очередным знаком с этой чёртовой пони) располагалось большое зеркало, обращённое в сторону любого, кто будет стоять в очереди с целью попасть в парк развлечений. Даже и представить не могу, для чего ещё оно могло предназначаться, кроме как создавать впечатление ещё большей очереди.

Я встал перед ним. Моё тело выглядело тоньше, чем обычно. Это было кривое зеркало... до чего оригинально. Я наклонился, чтобы стереть с него пыль и взглянуть получше.

Но моё копыто не искривилось. Это было не кривое зеркало... а самое обычное.

Этой тощей, истощённой фигурой... был я, спустя почти месяц в Филлидельфии. Святая Селестия, я конечно всегда был меньше обычного пони, да и ноги у меня были тоньше чем у остальных, но это был сущий кошмар: если заглянуть под одежду, то можно пересчитать все мои рёбра!

Я тут же натянул обратно свою залатанную жилетку...

Осмотрев себя, я обнаружил только то, что от моего тела почти ничего не осталось. Длинная и немытая русая грива? Есть. Грязная и выцветшая шерсть, некоторые части которой начинают отпадать? Есть. Язвы на спине слева, а также на морде? Есть. Слегка крупное правое, и недостаточно большое левое ухо? Есть. Метка, изображающая эти скрежещущие кандалы? Есть, есть и...<i>вздох</i>... есть. Всего лишь ваш покорный и до смеха слабый земнопони... если не считать всего того, чем славятся земнопони. Что я ещё не упомянул? Голодный живот, который скрутило от боли, а также приступы горячки, которые говорили о радиации, попавшей в мою кровь через заражённый воздух и рабочие места.

Даже если не брать в счёт Дыру... я всё равно думаю, что мои шансы прожить очередной месяц были крайне малы.

Я поднёс копыто к своему лицу, чтобы вытереть влагу со своих глаз, которым пришлось лицезреть это душераздирающее зрелище безвозвратно изнеможённого тела. Похоже слёзные протоки всё ещё в порядке. Мне хотелось просто повалиться с ног на землю и поджать свои уставшие ноги под себя... однако долго прививаемые инстинкты говорили мне идти дальше. Мне ещё предстояло выполнить свою работу, даже если я этого больше не хотел.

Отвернувшись от зеркала, я направился к фабрикам по производству брони. Дорожные знаки были для меня бесполезны, так как моё неумение читать похоронило их для меня. Когда я вышел с Фермы Веселья и уставился на высокий, прямоугольный лист метала, то на секунду задумался: а пригодны ли они вообще сейчас? Его согнуло в сторону от кратера наверняка ещё когда ракета ударила по Филлидельфии. С тех пор его так и не отремонтировали. Слова на нём были для меня чем-то вроде шифровки... смесь точек и линий, хранившие в себе секреты, которые я никогда не смогу понять. Слова – это не моё... узор и форма были моей стезёй. Сделать набросок и между переходами восполнить его тенью. И всё же, было три слова которые я знал... три слова, над которыми я так часто задумывался.

Марки Номер Семь.

Моё имя. Нечто вроде жестокой насмешки, созданной что бы пинать ей пони, который и так уже валяется на земле. Не очень удачное имя. Ха-ха. Смейтесь все над пони с дурацким именем. При этом, хоть мне и не до конца были известны все подробности, вы могли догадаться о его происхождении, просто составив вместе некоторые их части. Я был не единственным ребёнком. В своё время, у моей матери был не один Хозяин, а также внимание различных работорговцев. Я был её седьмым жеребёнком. У меня нет подтверждения, что это было одной из причин... да и верить в подобное мне тоже не хотелось, ведь это говорило бы лишь о том, что моя любящая мать была лишена воображения и умудрилась дожить до того, чтобы давать номера своим собственным детям. Что касается <i>Марки</i>[]... ну... чтобы это понять, вам стоит только взглянуть на цвета моей шерсти и гривы. Один крайне омерзительный раб, с которым мне приходилось работать в Мэйнхэттене, однажды сказал, что мою мать особо не заботило моё рождение... мол я был не запланированным ребёнком, следовательно поэтому, с такой насмешкой меня и назвали.

[]Murky (с англ. – мрачный, угрюмый)

Я знал, что она лучше. Хотя даже если это и правда, она изменилась, пока я рос рядом с ней.

Всего на секунду, я остановился на дороге... внезапно мне стало ясно, что завтра моя мать даже не узнает, что меня больше нет...

...и оставшийся путь я пробежал в слезах, когда единственное спасение от своих глупых мечтаний, мне удалось найти лишь в привычной, одинокой рабской каторге, доказывая тем самым, что мои глаза ещё могут когда надо расплакаться.

* * *

Силуэты фабрики брони подавляюще нависли над разрушенными и безжизненными хибарами, которые раньше населяли местные рабочие. Пока я сюда бежал, то успел подавить ту душевную боль, которую причинил сам себе. Инстинкт и местные условия вынудили оттолкнуть её на задворки разума, когда я миновал большие металлические ворота, ощущая как уже по прибытию мои лёгкие изнемогают от физической нагрузки.

Когда я пробегал мимо бараков тех рабочих, то у меня мелькнула мысль, каково было в те времена, когда ты сам мог выбирать свой жизненный путь, без тех кто расписывает твой распорядок дня. В моём воображении всплыла молодая кобылка, которая вопреки своей швейной кьютимарке, устроилась работать в пекарню, превратив то что ей было предначертано, в собственное хобби. Как все могли выбрать то, чем они действительно хотели бы заниматься? Когда у тебя столько возможностей, как же определить свой путь? Сколько же уйдёт на поиски того искомого, чем бы ты хотел заниматься?

Порой меня посещала мысль, что может не так уж и плохо выполнять чьи-то поручения, когда встаёшь перед глазами неопределённости. И глядя на этот раскалённый до красна горн, чей жар и сухой воздух осушили мои влажные глаза, я и представить себе не мог того, кто согласился бы добровольно здесь работать.

Офис фабрики был обустроен под личный центр деятельности, местного рабовладельца. Пока я шёл в окружении изуродованных и покрытых ожогами пони, которые вкалывали за прессами и раскалёнными чанами, то уже успел приметить её сверху. Викед Слит... единорожка, которая левитировала рядом с собой не менее блестящий клинок. Когда её рядом нет, то порой рабы шутят на тему того, что же означало её имя: нож или... ну... нечто другое. Один раб, что однажды решился сказать ей это в лицо, прожил лишь три кошмарных дня, сожалея о содеянном. Сейчас же, оперевшись о перила и раскручивая позади себя собственный клинок, она магически усилила свой голос, чтобы тот было слышно среди всего этого шума и гама.

— Эй, ничтожество! Не ты! А вот ты! Вставай, мать твою! Хочешь быть сваренным в котлованах? Потому что там ты скоро и окажешься, если дальше будешь валяться без дела!

Я повернулся и обнаружил трёх пони, упавших на землю: два жеребца-земнопони и одна единорожка. У жеребцов вокруг лица были следы ожогов, которые появились из-за частой работы с раскалённым металлом. Это я узнал случайно, ещё во время работы на свалке. Некоторые из деталей оставались горячими целыми днями, без каких либо признаков, из-за чего я однажды наступил на одну из них. Очевидно, что всё это были вызвано недостатком воды и слишком высокой внутренней температурой. Даже когда я за этим наблюдал, выслушивая командующие вопли хозяйки фабрики, кучка рабов начала их отсюда волочить... у них даже не было сил сопротивляться. Ради их же блага, надеюсь что хозяйка не собирается сдерживать своё жуткое обещание. И только сейчас я обнаружил, что она смотрит на меня, стоящего без какой-либо работы.

— Ты! Поднимайся наверх! Ты опоздал!

Качнув головой в знак понимания, я сразу помчался к лестнице, возвышающейся над цехом по производству брони. Пока я подымался наверх, открывшийся вид дал мне полностью осознать величину намерений Хозяина Красного Глаза. В одном лишь этом месте, были сотни пони... и это только одна фабрика. Машины и конвейеры срывали искры с раскалённого метала. Шум шестерней и стон мнущегося металла, который гнули под разными углами, параллельно насилуя мои уши. Однажды я попросил дать мне затычки для ушей. Викед Слит предложила мне их вообще отрезать.

Подымающийся пар охватывал заводские мостики, полные охранников в противогазах, вооружённых длинными ружьями. Ох, как же мне хотелось иметь такую же маску... хоть какое-то спасение от этих жутких испарений...

У некоторых даже были боевые сёдла... я тоже им завидовал. Можете меня назвать дураком, но я всегда хотел заполучить подобную штуку, даже если от неё не будет толку. Нечто связанное с механизмами и искусным сопоставлением их веса и деталей провоцировало во мне жажду понять их, по крайней мере с творческой точки зрения. Скорее всего мне подошла бы подобная вещь, только в облегчённом варианте и с возможностью носить на ней различные вещи. Когда я переступил порог хозяйки фабрики, то на секунду задумался: а что если у меня получится заполучить такое же за секунды перед смертью в Дыре? Было бы здорово.

Однако, более тёмная (а также большая) частичка моего мозга тут же мне напомнила слова одного громилы, что нет ничего хорошего в том, что тебя избивают до смерти.

<i>— Каково это знать, что ты скоро СДОХНЕШЬ?!</i>

Подавив в себе эмоции, я ступил дальше по опасно скошенному мостику прямо к двери Викед Слит.

Внутри офис был обставлен старой мебелью, а по середине располагался сгнивший деревянный стол, на котором стоял один из этих неразборчивых терминалов. Ох, как же я ненавидел эти штуки... вечно жужжащие и таящие в себе секреты, которые я не в состоянии понять, их словно назло оставили в Эквестрии, чтобы насмехаться над моей безграмотностью. За ним сейчас сидела Викед Слит и левитируя у рта сигарету, скорее всего печатала запрос на замену ещё трёх рабов. Вокруг неё были разбросаны различные остатки её жизнедеятельности: окурки и пустые пачки из под сигарет, кучка наполовину пустых бутылок из под Спаркл-Колы, а также её дражайшее достояние – чудно изогнутый нож, который всё время торчал справа из стола. Поверхность её стола просто пестрила отметинами от острия вогнанного клинка, однако их было меньше, чем те что она подарила своим рабам. Однажды она оставила на моей спине такой порез, что упряжь натирала его весь день. Викед Слит с особо зверской фантазией применяла свой клинок.

Сейчас же она не обращая ко мне особого внимания, говорила со мной удивительно спокойным тоном, тем самым противореча своим жестоким повадкам.

— Знаешь, Марки Номер Семь, сколько рабов мы теряем ежедневно?

Я покачал головой, ведь честно сказать мне об этом не приходилось задумываться. Я знал лишь то, что это число было немаленьким. <i>— В скором времени, станет ещё одним меньше,</i> — радостно напомнил мне мой разум. Каждые несколько дней, рабы в моём вольере просто... не просыпаются. В основном их убивают ядовитые испарения в воздухе, а каждая вдыхаемая частичка дыма или инфекции не менее смертельна. Она не взглянула на меня.

— Я тебя не слыыышууу, — нараспев подчеркнула она. В её словах слышалась угроза. Ну конечно же... она не смотрела на меня, поэтому и не увидела как я покачал головой.

— Я... я не знаю, Хозяин, — запинаясь ответил я. В сравнении с её голосом, мой звучал просто ничтожно.

— Я – кобыла, Марк. — она даже не отвлеклась от своей работы с терминалом.

— Я... я хотел сказать, на самом деле... эмм... Мэм? — попробовал я иначе. Забавно, ведь большинство кобыл-работорговцев тоже предпочитали, когда к ним обращаются <i>хозяин</i>. Кажется, она пыталась добиться того же уважения, что и её коллеги-жеребцы, в условиях где играли роль мужское эго и демонстрация силы. Пожалуй, это заставляло Викед выглядеть более смертоносно, ведь когда я мельком взглянуть на неё, то увидел как её лицо пестрит грубыми шрамами... и даже через рог шла трещина. Должно быть, использование магии было для неё мучительным... это говорит о её выдержке, так же громко как... ну... наверное так же громко, как её голос. Выпрямившись, она смотрела прямо на меня. Кажется я что-то забыл... наверное повторить ещё раз под конец?

— То есть... я даже не знаю, надо говорить Мэм, Мэм? — промямлил я, пытаясь не смотреть ей в глаза. А может, она была одной из милитаристов армии Красного Глаза? Они также любили, когда ты говоришь это в начале...

— Мэм... Мэм, Мэм?

Её левый глаз тут же угрожающе задёргался, и сдвинув своей магией тяжёлый терминал, она опёрлась о стол и наклонилась ко мне. Внезапно, ко мне в голову забрели очень скверные мысли о её кинжале и различных частях моего тела...

— Строишь из себя шутника, Марк? Или умника? — она звучала угрожающе, а нож вынулся из стола не издав и звука. Чёрт, а эта штука острая...

Я замахал головой. Мне больше не хотелось рисковать. И кто меня только за язык тянул? Возможно, осознание того, что мне сейчас вскроют глотку и оставят мучительно истекать кровью сделало меня столь безразличным? Собственное воображение обернулось для меня неминуемой реальностью, когда подлетевший нож упёрся мне в горло. Подавив в себе визг от испуга, я старался не допустить даже малейшего движения шеи, ощущая как по ней скатывается холодный пот, от прикосновения этого на удивление прохладного лезвия... и в то же время, готовясь отпрянуть в сторону, если она решит избавиться от меня за столь вопиющую дерзость...

— Дело в том, Марк, — вновь начала она, — что их слишком много, а знаешь почему? — она даже не дала мне возможности ответить. — Слишком мало усилий. Красный Глаз рассчитывает, что вы будете выкладываться на полную... ты ведь слушал его речи?

Ещё бы их не услышишь. Каждую ночь в моём лагере звучат речи о прекрасном будущем... о том, что наши жертвы идут во имя светлого будущего наших потомков и сохранения Эквестрии для лучших времён. Мне всегда приходилось слышать споры рабов и некоторые из них заявляли, что возможно Красный Глаз был прав и если они будут подчиняться, тогда возможно им тоже сохранят жизнь. Тогда как остальные... что же, остальные презирали его, пусть даже и втихую, но с радостью возвращали должок, проклиная его имя, когда кланялись к земле моля о прощении, если их услышал один из тех фанатичных грифонов. Что же касается меня. Я не придерживался ни одной из этих позиций. Так или иначе, моим предназначением было служить, и если Хозяин Красный Глаз приказывал мне делать, значит я делал. А какой у меня был выбор?

— Красный Глаз возлагает огромные надежды как на вас – рабов, так и на нас – рабовладельцев, Марк. И те три <i>примера</i> внизу – не самые лучшие. Когда я вижу нечто подобное, мне просто хочется начать палить без разбору, по каждому встречному рабу, за оскорбление нашего великого предводителя.

<i>Зашибись. Она тоже фанатик. Ох, до чего замечательна моя жизнь...</i>

— И всё это, по сути приводит к тебе, Марк...

<i>Вот дерьмо.</i>

— Знаешь, на сколько ты отсрочил планы Красного Глаза, опоздав на десять минут? Вот угадай. — расплывшись в ухмылке, она наконец взглянула на меня. <i>Святая Селестия... она была настолько взведена, что её улыбка доставала ушей. Крик я ещё мог перетерпеть... на меня повышали голос всю мою жизнь, пусть это и било по моим ушам... по крайней мере ты знал, что кричавший не собирался делать с тобой нечто...</i> я еле заметно сглотнул <i>...непредсказуемое. Что ж... я был не в том положении, что бы спорить, поэтому пришло время делать предположения.</i>

— Десять минут, Мэм? — рискнул ответить я. <i>Ведь всё-таки, разве могло быть по другому?</i>

Похоже, это не тот ответ, который она хотела услышать. Она ударила копытами о стол, посылая во все стороны щепки гнилого дерева и наклонилась ко мне, убрав нож от моего горла. Инстинкт взял своё... и я тут же наклонил голову, согнув передние ноги.

— Десять минут?! — раздался её магически усиленный голос. Я взвизгнул от боли, когда звук ударил по моим ушам. — Как на счёт часа, Марк!

<i>А?</i> Лёжа на полу, прикрыв свои уши копытами, я пытался понять, откуда появилось столь чудное число.

— <b>Один час!</b> Твоё десятиминутное запоздание равно одной партии вагонеток с металлоломом для патронной фабрики, который ей необходим! Теперь, из-за того что они привезли на одну вагонетку меньше, им придётся лишний раз пустить всё через прессовочную машину. Это... как ты можешь себе представить, требует дополнительных ресурсов, которые им теперь придётся заказать со склада. И сейчас передо мной красуется, чрезвычайно неразборчивый набор мата, который мне прислал другой рабовладелец с фабрики Айроншод, интересуясь, что же я здесь делаю не так. Скажи, Марк, ты начинаешь чувствовать груз ответственности от того, что не тянешь свой? — провопила она, сжимая зубы между каждым предложением, — Ну?

— Я... да, — начал я говорить так тихо, что мои слова казались шёпотом на фоне песчаной бури, — Я осознал свою ошибку. И сожалею за...

— Не надо жалеть, — оборвала она мою речь, — делай лучше! Эту вагонетку нужно отвезти сейчас также, как и дюжины других. Если мы хотим воплотить мечту нашего великого лидера, значит в этом городе всё должно работать как хорошо смазанный механизм! В скором часу я хочу видеть как минимум семь готовых к отправке вагонеток. Или клянусь... я лично удостоверюсь, чтобы ты не захотел завтра сюда возвращаться.

— Нигде я больше не буду, Мэм, — ответил я, найдя утешение хоть в том, что не увижу её в ближайшие несколько часов. Она же, надменно вскинула брови, ожидая моего ответа, — Этим утром меня отправят в Дыру.

Я был не в состоянии терпеть. Последние недели работы под её началом были сущим кошмаром. У меня до сих пор виднелся тот сигаретный ожог, который она мне тогда оставила, дав понять, что искры раскалённого метала не столь болезненны, как попытки ей перечить. Я вспомнил те издёвки, ещё с прошлой ночи. Осознание грядущей смерти даровало моим словам оттенок безразличия. И даже тут, следуя собственному инстинкту я говорил чуть ли не про себя, вместо того чтобы в открытую их высказать.

— И поэтому... поэтому я полагаю, после моего ухода вам придётся искать четвёртого раба, Мэм.

— Прошу <b>ПРОЩЕНИЯ</b>, Марк? — её голос весьма ярко описал мне картину того, что случилось бы, произнеси я сказанное слегка громче, — Не соизволишь повторить тобою сказанное?

Я молил Богинь, лишь бы она меня тогда не расслышала. Скорее всего она заметила, как шевелятся мои губы, ну конечно же. В данный момент инстинкт отвешивал ментальных пинков моему мозгу за то, что тот умудрился сказать нечто подобное кобыле, которая всего несколько секунд назад держала свой нож у моей трахеи. Ну что же, вот я сегодня и наподкалывался.

— Я сказал... эмм... Мэм, — мой голос трепетал куда сильнее, ведь угроза от этого волнообразного ножа стала вполне очевидной, когда его начали вонзать во стол с отчётливыми ударами, — что... я скорее всего должен... эмм...

Она начала ко мне подходить, как вдруг резко подбежала и взглянула в мои глаза. О Богини, молю вас, только не этот взгляд. От Виплэш такой взгляд сулил незамедлительные страдания.

— Я слушаю... — угрожающе подчеркнула она.

— Что я должен... поторапливаться? — я попытался улыбнуться, попутно вспоминая, что моя улыбка наверняка выглядит как оскал.

Похоже это её не впечатлило, и оттянув меня к двери, она отвернулась от меня.
— Тогда почему ты всё ещё здесь, Марк?

Только что мне был дан сигнал к действию, ведь любой раб способен распознать спасательный трос, когда его кинут. Однако, как только я вновь встал на ноги, в моей голове прозвучал тревожный звоночек. <i>Викед Слит не сбрасывает спасательные тросы... она их перерезает.</i> Уловив краем глаза её движение, я сразу же попытался нырнуть за дверь. Однако было слишком поздно. Её мощный выпад ногами, отбросил меня сквозь дверной проём, оставив лежать и вопить от боли, поскольку удар пришёлся по уже и так ушибленным рёбрам. Находясь на довольно опасно открытом краю мостика (серьёзно, кто проектировал эти штуки?), и ухватившись за грудь, я обернул свой взгляд на дверь, захлопнувшуюся прямо перед моим носом.

Со вздохом моя голова вновь с облегчением повалилась на металлическое покрытие, пока я сам пытался поднять на ноги своё ноющее от боли тело.

Обдумав все свои возможные исходы... я понял, что ещё хорошо отделался.

* * *

Возможно в этом и есть всё рабство: я проводил свой последний день в Эквестрии, толкая под ударами кнутов вагонетку, гружённую комплектами тяжёлой брони от заводского цеха до дальней стороны Филлидельфии, где находилось депо Айроншод Файрармс.

Либо так, либо у меня были довольно специфические вкусы.

День уже близился к завершению, и наконец смиловавшись, рабовладелец освободил меня от ржавой и крайне режущейся упряжи (могу поспорить, после неё останется ещё тот след...), отправив обратно <i>домой</i> на Весёлую Ферму... напоследок весело напомнив, что благодаря мне, ему теперь выиграть пари – как раз плюнуть.

Как только с меня сняли упряжь, я тут же повалился на ноги. Я был столь слаб, ведь меня изматывала всего половина ходок, которые проходили обычные пони до такой степени, что если мне даже заблагорассудится затеять драку, то она ограничится моим нытьём о том, как это несправедливо.

Несправедливо? Хех, добро пожаловать в Филлидельфию, Марки.

Пошатываясь, я покидал гигантскую фабрику через одни из складских ворот. Вдоль края самого склада тянулись ряды нерабочих и давно проржавевших пегасьих небесных повозок, которые в былые времена перевозили груз от Филли, прямиком к... ну... любому месту Эквестрии, где этот груз может понадобиться. Я представил себе сильных и свободных пегасов, снующих то там – то здесь с гружёными повозками... которые они таскают так, словно те весом не тяжелее пёрышка. И все их радостно встречают, когда они доставляют, скажем, абсолютно всё. Сейчас подобное трудно вообразить, поскольку где бы я ни бывал, к пегасам повсеместно испытывали только ненависть. — Гадские жители небес — так их называл мой последний Хозяин, когда он, хорошенько набравшись, сетовал о том, как они оставили всё при себе и как он с нетерпением ждёт их возвращения на Пустоши, чтобы побеседовать с ними <i>по душам</i>.

Да... Пустошь ненавидела пегасов. За всю мою жизнь, мне всё ещё не приходилось слышать ни обо одном из них, живущих здесь, внизу. Возможно это и к лучшему, учитывая какое к ним было бы отношение.

Затянув свой жилет немного потуже, я бросил взгляд вокруг. Несколько рабов ковыляли обратно с Фермы Развлечений... очевидно в поисках возможности дать своим копытам отдохнуть, прежде чем рабовладельцы определят, куда ещё отправить их работать. Обычный день в Филли... может, час сна, небольшая чашка смоченной (не всегда водой) овсянки и почти все остальные часы, посвященные либо работе, либо дороге к упомянутой работе. Я честно не мог вспомнить раба, который прожил бы здесь от силы пары месяцев. Они выглядели жалко даже по моим меркам, "ветераны" Филлидельфии. Их покрывали ожоги и струпья от заражённых, жестоких ран. Большинство пытались перевязать раны обрезками ткани, тогда как остальные просто истекали кровью, хромая и шаркая через развалины города.

Даже для того, кто родился в рабстве, вид был ужасающим.

Я продолжил оглядываться, встретив настороженные взгляды нескольких охранников на высоких помостах, которые шли через весь город между руин, которые были обустроены как их бараки. Один из них направил на меня свое боевое седло и дернул головой. "Иди своей дорогой, сталкер" Я не посмел промедлить и заставить его просить ещё раз.

Я зашагал в ногу с остальными рабами, всего лишь ещё одна маленькая шестеренка в механизме, пусть даже которую скоро и выкинут. Давка усилилась, когда они мы проходить через ворота производственных участков, из- за чего я начал сталкиваться крупом с другими пони с обеих сторон. Запаха хватило на то, чтобы меня стошнило на месте, и я увидел, что грязь и кровь остались на моей жилетке и боках, замазав мою кьютимарку. Я вздрогнул, пытаясь не обращать внимание, закрыв глаза и продолжая идти... Всё равно мне не стать ещё грязнее... Так ведь?

Это было ошибкой. Моё копыто наткнулось на камень, я почувствовал, что равновесие меня покинуло и я упал вниз головой под копыта толпы рабов, которые начали набирать скорость. Прогремел выстрел, давший им понять, что нужно поторапливаться и дать следующей группе пройти... Меня охватила паника, и я почувствовал, что меня сминает под их копытами (вместе с несколькими другими неудачниками) и что я застрял под бегущими грязными рабами. Я кричал, я умолял их остановиться, дать мне встать. Никто меня не услышал, и их копыта с хрустом врезались в мои бока и лицо. Меня переполняла боль от непрекращающейся давки... было сложно дышать из- за поднявшейся пыли. Клаустрофобия и боль одна за другой заполняли моё внимание, обе роились в моем сознании. Я пытался бороться и отползти прочь, пока кто- нибудь...

На мою ногу приземлилось копыто.

С неистовой силой боль пронзила сустав, когда его вывернуло далеко за пределы своих возможностей. Я уверен, что мой крик боли было слышно всей толпе, и я почувствовал, что меня обхватили копыта, вытащив из- под толпы рабов... и волоча мою неподвижную конечность за мной.

Сброшенный на кучу камней, которые лежали с обоих сторон дороги... я откинулся и сделал глубокий вдох, ощущая, как воздух, уже без пыли, врывается в мои лёгкие... после чего сильно закашлял, когда они начали сопротивляться инфекциям. Движение рядом со мной привлекло моё внимание и заставило немного отпрянуть со страху.

— Успокойся... ты в порядке? — сказала кобылка. Я оглянулся, чтобы посмотреть на неё, и вскрикнул от боли в ноге, которая тоже требовала к себе внимания.

Рядом со мной сидела молодая единорожка, протянувшая ко мне копыто. Она была нежно-кремового жёлтого цвета, а её грива была светло-оранжевой, с узкими мутно-красными прядями. Правда, как и у любого раба, её грива была грязной и спутанной. Я подумал, что у неё, наверное, хвост был такой же длинный, как и грива... но кончик выглядел как будто оборванным. Чёрт... она бы выглядела изящной и полной жизни, если бы рабство не потрепало и не омрачило её. В её глазах читалась эмоция, которую я не узнал, пока память не начала прорезаться и я не понял, что это- забота... В прошлый раз я видел её в маминых глазах.

Я не хотел снова потерять самообладание перед моим временным спасителем, поэтому заставил себя говорить.

— Я...я думаю, да... — я нерешительно заикался и говорил тихо. Мои социальные навыки не были моим главным талантом. Стоп... думаю, да? Я сижу со, скорее всего, сломанной передней ногой, расшатанным от двух ударов в лицо зубом, у меня на рёбрах синяки после Викед Слит, следы от плётки на спине, я болен, возможно умираю от радиации, и через час точно умру? Ага... вполне "в порядке", Марки.

Она, судя по всему, тоже мне не поверила, и наклонилась, чтобы аккуратно помочь мне встать на копыта, пока нас не заметили охранники. Закрыв глаза и крепко сжав зубы, я попытался подвигать моей поврёжденной ногой. Хрипя от боли, я нормально согнул ногу... она не была сломана. Сильное растяжение... но сустав всё ещё цел. Я выдохнул от облегчения, но меня тут же зашатало, и я снова упал, негромко стукнувшись о землю. Может, всё же полежу здесь ещё немного...

— Повезло, что тебя не убили, — кобыла продолжила говорить, в спешке приводя в порядок мою ногу и глядя мимо меня. По выражению её лица было ясно – даже при том, что она тоже была в ловушке, меня она принимала за весьма потрепанно выглядящего пони, — ну же, нам нужно идти, мне нельзя опаз–

— Да... мне это знакомо, — пробормотал я не совсем к месту, отведя глаза. Я даже ожидал прихода работорговца в любую секунду, который избил бы меня просто за то, что я что-то сказал. Я поднялся, проверяя работоспособность ноги. От это мои седельные сумки развалились на части, обнажая всё их содержимое, в том числе и мой дневник, который оказался прямо перед кобылой. Моргая, она посмотрела вниз и осторожно открыла его своим... носом. Она, вероятно, была слишком уставшей, поэтому не использовала магию чтобы его открыть. Я подался вперёд, чтобы забрать его, но остановился, когда заметил, что она именно смотрела... не смеясь и не предпринимая попыток его украсть. С нешуточной опаской я просто бегал туда-сюда, пытась вернуть подвижность передней ноге, а она перелистывала страницы.

Я ни разу не издал ни одного взвизга боли, чтобы не прерывать её чересчур спокойное исследование... ну, по крайней мере не более, чем дважды. И безусловно не больше четырёх раз. Может, шесть, если считать писк.

— Здесь... много чего любопытного, — прокомментировала она, не отводя взгляда от картинки Ворот Филлидельфии, нарисованной мной. Моя первая ночь там. Она слегка дёрнулась, перед тем как ухмыльнуться и подавить смешок. — ну, кобыльим вниманием ты явно не обделён.

Она посмотрела на меня и усмехнулась... я немного покраснел и отступил назад, потирая голову копытом в попытках придумать оправдание. Правда в том, что... ну, может быть, иногда я бессознательно вырисовывал для себя образ миловидной кобылы, с которой я когда-то мог видеться или работать. Я всегда старался рисовать и одежду тоже... честно.

Я снова выдвинулся вперёд и закрыл журнал копытом, превозмогая боль. Дневник был моей личной вещью, и атмосфера спокойствия, которую она магическим образом создала в тот момент, когда он выпал, никак на это не влияла. Я покраснел, когда она хихикнула в ответ на мой выпад и поднялась на собственные ноги, по-видимому не обижаясь,

— И-Извини... — начал я, стараясь не подавать признаков смущения своим голосом, — мне нужно идти...

Она просто кивнула, по всей видимости поняв меня, и поправила копытом запутавшийся пучок гривы за её ухом.

— Ну ладно, ты уж иди, пока нас не поймали, — кобыла закусила кубу и снова обратила свой взгляд на блокнот, оперевшись о мой бок, — мне правда завидно... умение рисовать тогда, когда ты хочешь... в любой момент. Это своего рода побег, не так ли?

Что? Побег? О чем она, во имя Эквестрии, говорит? Рисование было... чем-то непроизвольным. Я не имел возможности выбрать, что мне рисовать...

...или всё же имел?

Кобыла уже начала разворачиваться, чтобы начать идти. Она порысила к противоположному выходу из Фермы Развлечений, очевидно, к обитателю другого закрытого помещения, вероятно, к Бампер Плоу-Питу. Мне хотелось что-то сказать... попытаться придумать какое-нибудь оправдание для некоторых рисунков... спросить, что она подразумевала под "рисованием всего, что взбредёт в голову". Но она уже отошла слишком далеко и я закричал в страхе, окружённый работорговцами, внимательно выслеживающими любые нарушения правил.

Голосок в моей голове начал спрашивать, почему я не страшился её.

И почему у меня возникло внезапное желание нарисовать её, но не в стиле тех рисунков, которые она запечатлела, а... ну... именно так, как я её увидел. Необыкновенно спокойной пленницей.

Мне в голову ударила мысль... последний набросок, перед тем как я отправился в Дыру... что они собирались сделать? Приговорить меня к смерти? Желая это выяснить, я быстро (образно говоря...) отправился к зоопарку, в котором находился мой тайник в хлеву. Я пару раз оглянулся на отдаляющуюся кобылу.

Могу поклясться, она сделала то же самое.

* * *

Так было лучше.

Линии стали изгибами...

Изгибы обрели форму...

И формы обрели жизнь...

Я разбросал по полу хлева все свои рисунки. После того, как я протиснулся через узкую щель, сопровождаемый насмешками и преследуемый моими приятелями-рабами, я заполучил уголь обратно (запах в углу помещения убедил меня не выбрасывать его) и принялся за работу.

Я ничего не обдумывал. Я просто рисовал. Как и всегда, позволяя подсознанию меня контролировать... переносить на бумагу всё, что первым приходило в голову. Через некоторое время мой дневник получил пополнение в виде пары неплохих рисунков. Я прошёлся по вчерашним работам, добавляя что-то новое, и думая, что ещё можно в них привнести.

Одна страница... десять минут работы... нож Викед Слит и её глаза, пристально смотрящие издалека.

Другая страница... пять потраченных минут... я и тележка с затёмненными контурами, которые добавили ей веса.

И ещё одна... три минуты... Дыра. Неаккуратная и отвратительная.

Страница за страницей... они заполнялись образами всего, что я увидел за время пребывания здесь. Даже в своих собственных рисунках я не мог найти спасения. Я должен... нарисовать её, перед тем, как я полностью забуду её лицо. Но у меня попросту не получалось, подобно механизму, работающему по одному и тому же принципу, мои наброски распадались на шаблонные элементы, которые я не мог контролировать. Вот, необычный раб, который действительно завёл со мной разговор, спросил, почему я никогда не выбирал, что мне рисовать. Но как бы я мог? У меня не было выбора с самого рождения.

Но сейчас мне было интересно, уже подойдя к концу, не имея причин жить... не имея никаких дел... что если я просто нарисую что-то... приятное?

Голос кобылы, полный удивительной надежды, прозвучал в моей голове, сказав, что в рисовании можно увидеть своё спасение.

Я перешёл на другую страницу, открыв чистый лист бумаги, и спешно схватил уголёк. Может, если я нарисую пару беспорядочных линий... то смогу превратить их во что-то, что мне хочется? Может это сработает? Каждый новый дрожащий взмах угольком ничего не превносил... что вообще может из этого получиться? У меня не было мышления или веры, чтобы самому подумать над тем, что я делаю... это было... это...

Я увидел потенциал.

С удовлетворением, мой уголёк буквально летал по поверхности бумаги. Внезапная, ничем не ограниченная интуиция вступила в дело. Художественные образы. Вещи, на которые я смотрел. Определённые воспоминания мерцали в моём разуме. То, как я сворачивался в клубок, лёжа рядом с матерью, как я сбежал с каменной фермы моего хозяина, направившись в Филлидельфию, чтобы скрыться, то, как я болтал с другим пони, который глядел в мой дневник без намёка на усмешку. В первый раз за долгое время я действительно рисовал для себя.

Тяжело дыша, я отстранился от бумаги и наконец нашел силы посмотреть на то, над чем я трудился.

Это был я.

Просто я. Маленький пони смотрел на меня в ответ с левого низа страницы, даже не занимая места столько, сколько я мог бы ему отвести, будто бы ожидая кого-то другого, кто заполнил бы пустое место вокруг него. Он... улыбался. Я приложил копыто ко рту. Когда я в последний раз улыбался? Ни за что не могу вспомнить. Но вот, губы нарисованного мной пони изгибались в улыбке, полной счастья, будто бы радостно смеясь. Я бы очень желал услышать этот смех по-настоящему.

— Эй, малявка! Ты готов? Они зовут тебя! Время умира-а-ать!

Я проигнорировал это... то, что находилось передо мной, было намного важнее. Перелистнув страницу, я снова схватил уголь. Линии переходят в кривые... кривые в фигуры... фигуры в–

— Конец тебе, мелкий! Мы уже видим их, они наденут на тебя цепи и утащат во-о-он туда!

Уголёк мелькал, я рисовал быстрее, чем когда- либо в своей жизни. Я управлял этим! Не они! Я мог управлять тем, что рисую! Очертание оказалось... кобылой! Она выглядела любопытной, смотрела на меня со страницы, как будто интересуясь, зачем я её нарисовал.

Я мог выбирать! Я мог создавать всё что угодно!

— Марки Номер Семь, ты приговорён к Яме! Выходи, чтобы мы могли надеть на тебя цепи и пошли, хочу скорее выиграть на тебе крышечек!

Голос начальника загона... о Богиня, нет... я же только научился это делать, и всё же чувствовал, что ноги поддавались условному инстинкту подчинения. Я попытался снова взяться за бумагу... ещё один рисунок... я могу нарисовать ещё один и всего лишь немного опоздать. Уголь надломился от того, как сильно я на него давил... рисунок стал немного неряшливым... неважно. На нём появились разводы от слез, я подавлял смущение от того, что что плакал из- за такой глупости, и почувствовал стук по свинарнику.

— Эй ты! Раб! Марки Номер Семь там?

— А то! Прячется как–

Прозвучал хруст, за которым последовал звук чьего- то жесткого падения.

— Я твоего мнения не спрашивал! Охрана, сломайте эту чертову хрень и достаньте его от туда!

О, Луна помоги мне... Я чувствовал, как трясся и прогибался с обоих сторон свинарник под свирепыми ударами их копыт. Рисунок лишь обретал форму, я знал что это! Это... это...

Крыша отломилась, дым и пыль потянулись из внешнего мира, внутрь заглянул кто- то в противогазе и заметил, как я в панике рисую. Я пискнул, когда почувствовал, как другой надзиратель схватил меня за жилетку и без особых усилий поднял меня. Я заскулил от боли в ребрах, которые заныли от резкого движения. Я всем своим мизерным весом потянулся вниз... ещё... одна... линия...

Меня стали усиленно тянуть оба охранника.

— Нет! Пожалуйста... — Я молил их, почувствовав, что уголёк провалился мне в рот, — Я должен ещё разок её увидеть!

Сильным рывком меня вытащили из разломанной стены свинарника и бросили, рыдающего, на землю. Я выплюнул грязный уголёк и потянулся к своему дневнику, но оба охранника магически связали меня цепями и потащили прочь. Он упал, открытый, на бок, и я видел его, когда меня, плачущего и просящего сквозь слезы вернуть его, утаскивали. Картинка, которую я так отчаянно пытался закончить смотрела прямо на меня, разрывая моё сердце и взбаламучивая давно забытые чувства.

Моя мама... её снова заставили смотреть, как меня забрали у неё.

* * *

Я приготовился умереть.

Я лежал, оперевшись на стену зоны содержания рабов Ямы, чувствуя, как холодный бетон пронизывает меня холодом через рваную жилетку. Было темно, единственный свет шёл из самой Ямы. Лишь ворота на площадку отделяли сейчас меня от смерти. Не то чтобы я мог много думать о воротах... я был слишком занят тем, что прятался в тёмном углу, зажмурив свои мокрые глаза и прикрыв копытами мои бедные уши.

Толпа была как звуковая волна боли. Их крики и кровожадные вопли доносились до закрытой зоны перед Чёрными Вратами арены, где был я. Причудливый унисон стука их копыт отдавался ударами в голове.

Я умру.

Я... Я не хочу умирать...

Громогласный шум утих достаточно, чтобы из насилия над моим слухом стать "маленьким" неудобством, и я услышал, как комментатор, большая грифина... не помню её имени, обратилась к толпе. Её слова раззадорили всех до безумия. Я представлял, как они исходят слюной, делясь рассказами о маленьком жеребце, которого сейчас разорвут на части им всем на потеху. Открыв глаза, я дрожа осмотрелся.

Впереди стояли номер Один и Два. В боях в Яме, как выяснилось, участвовали две команды из шести пони... сражался ты один на один. Победитель продолжал сражаться в следующей битве. Чёрные ворота были моей 'командой'. Номера Один и Два, по-видимому, знали друг друга, красная кобыла и грязно-жёлтый жеребец соответственно. Они выглядели сурово... Но, опять же, кто угодно выглядел угрожающе по сравнению со мной. Даже та маленькая единорожка номер Три с виду могла нокаутировать меня этой... металлической... штукой на своей передней ноге. Номер четыре ничем не выделялся... Какой-то синий жеребец.

Я был номером Пять. Тем, кто умрёт после того, как остальных убьют. Я видел бойцов Ямы раньше. Они были закалены, у них был мерзкий характер, и они упивались воплями толпы, разрывая своих оппонентов и стараясь причинить–

Я сглотнул.

–причинить как можно больше боли.

Я умру... в мучениях.

И вновь я оказался в углу, сжимаясь настолько сильно, насколько я мог, и молясь, чтобы другие пони из этой команды не услышали мой плач. К несчастью, удача никогда не была на моей стороне, поэтому я почувствовал неуклюжее движение позади меня. Номер Шесть.

— Сделай лицо похрабрее. Не позволь им ничем наслаждаться, — низкий, глубокий и зрелый голос жеребца чуть ли не дрожал с угрожающе болезненной громкостью, пока он подходил.

Так, этого я не ожидал. Затуманенными страхом и слезами глазами я взглянул на источник звука, чтобы увидеть номера Шесть.

Номер Шесть затмевал собой всё пространство, надвигаясь на меня со стороны задней части фермы от Чёрных Врат. Он пал на все четыре колена... и даже так был выше меня. Огромный, мускулистый земнопони со шкурой, окрашенной в бордовый цвет, и гривой, имевшей малиновый оттенок, смотрел на меня сверху вниз. Он без сомнения был... самым большим и страшным пони, какого я когда-либо видел за всю свою жизнь, я даже примерно не мог сказать, где начинается переход от его охваченной мускулами спины к его шее! Викед Слит казалась крохотным жеребенком по сравнению с этим жеребцом. Неприятное, покрытое шрамами лицо смотрело на меня, глаза налиты кровью, а одно его ухо отсутствовало совсем. Витиеватые узоры, нанесённые краской, покрывали его тело, выглядя... болезненно. Шипованные браслеты были закреплены на его передних ногах, а воспалённый глаз был обрамлён угловатыми племенными рисунками со всех сторон. Они занимали треть поверхности его тела, перекликаясь со сморщенными шрамами. Даже когда он делал совсем незначительное движение... огромное количество мышечной массы становилось хорошо видно. А эти глаза... дикие и наполненные жестокостью, они пугали меня настолько, что мне хотелось отвернуться.

Он был абсолютно ужасающим.

Я пытался отдалиться от него, переходя в затёмненную зону, а он не отрывал от меня взгляда. Оглянувшись, я увидел Первого и Второго, которые смотрели вглубь Дыры, и Четвертого, который, казалось, что-то втолковывал Третьему... никому не было до нас дела. Я пискнул в ужасе... мне абсолютно не хотелось оставаться наедине с этим массивным, полу-диким земнопони. Он просто сидел на месте, глядя на удаляющегося меня. Глубоко вздохнув, он перевёл взгляд на ворота.

— Извини.

Ла-а-адно... теперь я оффициально в замешательстве. Я наклонил голову в его сторону, оперевшись боком о стену.

— Что? — мой голос не посмел повыситься выше уровня еле слышного шёпота. Кто знает, что на уме у пони, которые находятся прямо в рабской зоне Чёрных Врат?

— Извини, что тебе приходится оставаться здесь со мной, — продолжил он, вставая на ноги. Богини, он был чрезвычайно огромным! Вдобавок, он выглядел ничем иным, как грудой перетянутых мышц.

Внезапно, я почувствовал облегчение от осознания того, что он не член другой команды.

— Ты... просишь прощения?

— Да... мне совестно, что я не могу тебя защитить, — его голос звучал низко... ореол странной грусти окружал его грубый образ, пока он говорил, — ты этого не заслуживаешь. Да и никто другой тоже.

Я не знал, что мне об этом думать.

Мне даже не дали возможности что-то подумать.

— Раунд первый! — с нарастающей громкостью прозвучал голос объявляющей грифины.

Я развернулся и посмотрел на ворота, которые начали подниматься...

— Да начнутся игры... — громадный жеребец пробурчал, пробежав рядом со мной с прищуренными глазами. Я вдруг почувствовал жалость к кому-либо, кто столкнется с ним в поединке один-на-один, хоть мне и не довелось бы этого увидеть.

Но мне всё ещё было больше всего жаль именно себя.

Я умру.

* * *

Моё самообладание ни капли не улучшалось.

Я стоял за Третьим и Четвертым, наблюдая за кем-то, чье имя было Блад, кто сейчас будет разорван на арене, выйдя первым. Мне понадобилось приложить копыто ко рту, дабы не завопить в страхе -----------

Богини... на том месте мог бы быть я...

Номер Два вышел, как только открылись ворота. Комментатор выкрикнул его имя, когда я увидел его c явной жаждой мести. Нарцисс. Сейчас, когда я был ближе к воротам, мне открывался вид получше. Дыра сама по себе была старым ледяным катком, которую смывали только лишь в перерывах между шоу при помощи гигантской пещеры, полностью заполненную под давлением водой, а затем старые кровавые пятна смешивались с новыми вытекающими из самой Блад. Некоторые из этих пятен переливались прям поперек ее оппонентки, Грех... Грех Тот-то-тото, я пропустил его имя, так как защищал свои уши от болезненного звука, что издавала толпа

Опять я узрел смерть. У противника Нарцисса не было ни шанса. Он даже пытался стоять на нажимных плитах, чтобы активировать бочки с минами, он хотел их обрушить ливнем на Нарцисса. Большой жеребец играючи уклонился от оглушающей шоковой волны... после он совершил самую... самую ужасную смерть, что я когда-либо видел. После я слышал все одно за другим, все было слишком чисто, как снимки.

Он ломал противнику кости.

Каждую.

Пока тот оставался живым.

Я почувствовал, что мои ноги слабеют... запал в горле перешел в удушливое рыдание, мои глаза наводнились слезами и страх охватил меня. Я убежал в заднюю часть арены рабов, где были находились двери, через которые нас затаскивали внутрь. Я должен был выбраться! Я не хотел умереть! Когда я добрался до туда, два охранника, которые должны были следить за нами, а также третий работорговец, который наклеивал эти номера на наши фланки. Со смехом троица выпнула меня обратно к Черным Вратам опять

Я свернулся калачиком... более тошнотворные мокрые трещины шли со стороны арены... каждая в свою очередь вместе с рычанием толпы

Я не хочу умирать...

Я не хочу умирать...

Третий раунд! С Черных Врат у нас до сих пор Нарцисс.

Я попытался отключить этого грифона... каждый раунд делал меня на шаг ближе. Кровь стекала вниз... Нарцисс не продержится еще пять раундов, а два пони впереди меня... ну... они не были шестым номером.

Этот громадный пони стоял тихо, как и раньше, наблюдая за ареной из-за моей спины. Я постарался побыстрее подавить панические мысли... только для того, чтобы оценить художественную сторону его куртки и её дизайн. Смотрите-ка... колючая проволока... лезвия...

Никакого толку.

Дрожа и пытаясь побороть мысли о длительной смерти, я, взамен, взглянул на других двух пони.

Номер четыре не был чем-либо особенным... просто еще один раб из Филлидельфии. Интересно, что он сделал, чтобы заслужить такое. Возможно что-то менее трусливое, чем я.

Номер три... не так часто я видел пони, которым мог заглянуть в глаза без необходимости поднять мою голову. Что ж... я бы посмотрел, если бы она не отвела свой взгляд от меня к арене, где Нарцисс уже закончил колотить труп противника. Мои глаза глянули на штуковину, находящуюся на ее правой передней ноге. Какое-то... устройство. Узнавание замерцало в моей голове, не носил ли Красный Глаз такое же?

На мгновение любопытство пересилило страх, пока я разглядывал её... мне не было видно кьютимарку, эта наклейка с номером закрыла одну сторону. Тихо сместившись к другому боку, я увидел, что это было.

Еще одно устройство... прямо на ее крупе. Только... что? Что это означает? Навык? Я понятия не имел, что это такое. Я понял, что любые догадки были бессмысленными. Что бы это ни было, это не могло быть смертельным. Работорговцы не оставили бы это ей, так что я не мог даже представить ее победы над каждым бойцом для защиты моей никчемной шкуры

В это мгновение я осознал, что стою, склонив голову к её крупу и рассматривая кьютимарку... и Номер Шесть поглядывает на меня, подняв бровь. Я отшатнулся, сжимаясь и отводя взгляд... проклятье... почему все пони думают, что я такой? Я не смотрел туда. Я не глазею на кобылок вот так...

Я просто... рисую их... и это другое.

Номер Шесть тихо усмехался со звуком, будто камни терлись друг об друга. Он упорно впал в тишину, как только посмотрел на арену... и прищурился. Я проследил за его взглядом в бетонную яму, и заметил моего убийцу.

Зебра?..

Зебра.

Даже я слышал о ней, самом устрашающем гладиаторе Филлидельфии; экзотичная, смертоносная и абсолютно беспощадная, как говорят. Никто не мог надеяться победить её. Ветеран четырёх Состязаний и нынешний фаворит толпы, хладнокровно убивающая любого, кто встанет у неё на пути. По правде я не видел её до этого. Я ничего не знаю о её боевом стиле или способностях... и мне это не нужно. Любая зебра, получившая такую репутацию, должна иметь невероятные способности для её поддержания...

Я не мог с собой ничего поделать, я спрятался, используя Номер Три, чтобы закрыть её от моего взгляда. Я прижался к полу и задрожал. Это просто не справедливо...

Даже на полу, я все еще мог видеть мимо ног Номера Три и через решетку ворот. Зебру... как ее зовут? Зе ... Зен? Я ничего не мог слышать за шумом толпы, вопящей в предвкушении жутких игр, свидетелями которых они стали.

Богини, казалось, хотели порадовать тех порочных кобыл и жеребцов, которые вымещали злобу на нас, бедных жертв арены... солнце пекло из-под облачной завесы. Оно меньше согревало,чем создавало душную жаркую среду в неподвижном воздухе... неуютную, адскую, под стать резне в котловане.

Это была ошибка...

Я видел, как дерутся бойцы. Я зажмурил глаза, когда я увидел, как Нарцисс ударом отправил зебру на землю... Я вздрогнул, когда она отплатила ему тем же. Даже за шумом толпы я мог слышать яростный звук ударов копытами.

Я не мог сделать это... я не был готов к такому!

Нарцисс была жесток и находчив... зебра гибкой и смертельно опасной. Я увидел, как он лягнул мину в воздух, и заржал от боли в ушах, когда воздух сотряс беспощадный взрыв.

Это нечестно...

Это однозначно не было честно для Нарцисса... пока я смотрел, зебра начала набирать превосходство... увеличивать скорость ударов... пока, наконец, смертоносность не восторжествовала над жестокостью. Отвратительный хруст сообщил о сломанной шее.

Мой разум метался... еще один из «наших» пал и я стал на шаг ближе к тому, чтобы оказаться там. Я не прожил хорошую жизнь. Просто раб, грязный и забитый раб, без свободы и без своей мечты. Я смотрел , как номер три смело идёт вперед к своей собственной смерти ... И, наконец, окончательно сорвался, когда ворота захлопнулись. Чувства нахлынули, страх смешанный с горечью того, что у меня никогда даже не было шансов! Казалось, жизнь решила гнобить меня при каждом удобном случае! Я забыл о позоре, и сделал то, что я делал лучше всего... я заплакал. Я плакал больше, чем я когда-либо... даже больше, чем в день, когда у меня забрали мою маму, ведь теперь у меня вот- вот заберут жизнь.

Я не хотел этого... я не хотел пройти через боль! Я был напуган тем, что они могут сделать со мной.

Я думал об этом уже тысячу раз сегодня... но теперь осознание пришло ко мне, наконец, когда зебра метнулась к её новой добыче.

Меня должны были избить до смерти.

Вес этого понимания был необъятным. Мои эмоции лились через край, я вёл себя жалко, без намека на достоинство или самообладание.

Номер Четыре и Шесть смотрели на меня, как я хныкал, прижавшись к воротам, дрожа, и стараясь не смотреть. Я слышал, как Номер Три избивали до смерти, даже хуже, чем Нарцисса.

Почему все это происходит именно в моей жизни?

Почему я?!

Я не хочу умирать!

...

...не хочу.

Искра поймала моё внимание, как маяк. Яркая вспышка сдула пыль с бетонного пола Ямы через ворота в мое лицо. Звук зажигаемой магии шел с середины арены. Всё ещё часто дыша, я попятился и упал на спину, прикрывая глаза своими копытами, прежде чем осторожно посмотрел между ними, не в силах смотреть прямо на свет ...

Аура единорожьей лилась с центра, окружая зебру так же, как и каждую бочку, которые стояли на нажимных плитах и вдруг открылись одновременно. Зелёная химия вылетела из них и едва коснулась земли, как была поднята в кружащуюся сеть огромной силы магии телекинеза. Моя челюсть упала на пол, глаза перестали моргать, как только я стал светлеем того, как отвратительная жидкость была красиво распылена во всех направлениях, укрывая клетку и закрывая весь обзор в ней, я много раз видел магию единорогов... но чтоб вот так! Лишь моё место возле земли помогла мне увидеть всё под слоем зелёной липкой мерзости размазанной по всем воротам.

Я даже не моргнул, когда она размазалась по обе стороны от меня... удача, казалось, позволила мне спокойно наблюдать за этим чудом.

Номер Три... она... она...

Летала без крыльев.

Я видел то, что отпечатается в моей памяти до самой моей смерти.

Среди дрейфующей в телекинезе пыли, с сияющим рогом, Номер Три вознеслась выше в воздух, взяв с собой зебру, которая причинила ей такую боль. Нимб магии окружил их обоих, когда она летела прямиком вверх, подальше от всей этой крови... смерти и боли... подальше от рабства, и на встречу к её славному побегу. Такое мужество на виду у самого Красного Глаза! Я слышал кровожадную толпу, орущую от шока и непонимания. Грифоны открыли огонь, но их пули пролетали мимо неё каждый раз, как будто участь и судьба следили, чтобы маленькая кобылка была цела и невредима. Ангел, благославлённая богинями, Несущая свет, чей луч надежды пронзил темноту, чтобы зажечь огонь в моем сердце.

Я молча присел. С открытым ртом я наблюдал происходящее передо мной зрелище, чувствуя свет на моём лице. Должно быть, я виднелся на фоне ворот, маленькая фигурка в присутствии легенды передо мной.

Так смело бросая вызов гравитации... она исчезла в жгучей пыли, оставшись лишь постоянно затухающим свечением. Чтобы сбросить с себя оковы рабства и спастись. Пришедшая в голову мысль казалась нелепой, но вот она! Мифы были правдой! Великий единорог с мощной магией, спасающийся от своих хозяев, чтобы жить свободной жизнью ...

Я смотрел, как дивное и прекрасное зрелище скрылось в облаке пыли сквозь быстро исчезающий химический барьер слизи... я почувствовал улыбку. Я никогда не испытывал такой радости раньше... это было хорошо.

Я просто хотел улыбаться вечно.

Я хотел пойти с ней.

Мой разум изо всех сил пытался понять концепцию... осознать её, совладать с желанием. Даже сейчас, когда я услышал, как работорговцы бросились в Черные Ворота, чтобы взять нас под контроль, и грифонов, кричащих приказы поймать в беглеца, прежде чем он покинул Ферму Развлечений, у меня случился первый истинный намек на что-то... на мою собственную мечту.

Я осмелился мечтать.

Я хотел... сбежать.

* * *

"Ты! Раб! На землю быстрооо, блять!"

Работорговцы ворвались к нам, два охранника и третий, тот кто приклеил наклейку на мою задницу, пришли, чтобы задержать нас. Я мог только слышать их, я просто сидел с широко открытыми глазами направленными на крышу клетки с ареной. Мерзость потеряла свою форму, и пыль начала оседать. Всё, что осталось выше- небольшое отверстие, раннее запертая дверь на потолке клетки, которая теперь же висела на петлях; покачиваясь после такой магической силы.

«Я сказал, на чёртову землю, раб,» голос работорговца сквозил нервозностью, которая постепенно перерастала в гнев. Я не винил его, мой голос должен был быть писклявым и слабым сейчас. Я же всё ещё дрожал в конце концов.

За дверью, ведущей к Чёрный Воротам, я слышал звуки восстания. Рабы орали, бунтуя после того, как одна кобыла показала ми, что ещё есть надежда и Красный Глаз может быть побеждён. Один надзиратель следил за дверью... что означало, что возможно этих рабов будет не так просто усмирить, как хотелось бы надсмотрщикам.

Похоже Номер Шесть читал так же.

Самы большой пони, которого я видел в своей жизни, выглядел медленным и неповоротливым жеребцом. Я думал что его атака была бы похожа на медленно катящийся валун. Неспешная и неотвратимая. О, как же я ошибался.

Вот только пойти с ним означало... пойти против моего Хозяина. Сбежать туда, куда собирался этот жеребец, где бы это ни было.

В моей голове метались мысли. Я смотрел, как крадётся этот жеребец, осторожно оглядываясь по сторонам всё с той же расчётливостью в глазах.

Я был рабом... что мне делать со всеми этими мыслями о свободе и мечтах? Даже моя проклятая кьютимарка- кандалы, мне не суждено уйти от этого!

Но как я не старался, образ маленькой единорожки, бросившей вызов и сбежавшей в небо прямо перед моими глазами, не покидал меня. Свобода, которую она получила в воздухе! Быть способным летать...

Сделав глубокий вдох, я повернулся. Я затянул свою жилетку потуже и пошел за Номером Шесть. Если я хотел наружу, (мне оно правда необходимо?) то нужно идти за ним, показать ему, что я хочу. Показать себе, что я могу сломать эти цепи.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/58735/270320

Переводчики: Pegasus_Enclave, AlexanderLawr, Naddane, TuZZmaN

Suddenmoment, Zappaisme, DrikDrik, Raddhar