Готовый перевод The World and The Prophets by Hugh W. Nibley / Мир и пророки. Хью Нибли.: 05 - Prophets and Philosophers

Глава 5

Пророки и философы

Один из учёных высокого ранга с Востока поделился своим наблюдением с автором об уникальности мормонизма, которая состоит в том, что он представляет собой неспекулятивную религию в мире чисто спекулятивных религий. Эта замечательная характеристика тотчас же устанавливает единство и родство Церкви Иисуса Христа Святых последних дней с оригинальной первоначальной христианской Церковью, которая во дни древние также была уникальна тем, что была неспекулятивной религией в мире, полностью "проданном" философии.

Во время этих лекций мы уже слегка, хотя и часто, касались темы философии. Эта тема, обсуждать которую мы не компетентны. Однако что мы способны сделать, так это упомянуть отношение первых христиан к философам. Это очень важный момент в вопросах рассмотрения пророческого дара, поскольку первые христианские апологеты были замечены в том, что противопоставляли ясность и конкретность своей пророческой религии откровения неопределённости и разобщённости философов. Это была одна из любимых тем их выступлений, как мы уже указывали ранее. В христианских учениях настолько глубоко укоренилась полная антитеза между философией и истинной религией, что, цитируя Гилсона, "даже в двенадцатом и тринадцатом веках термины philosophi и sancti означали противопоставление между взглядами мира, описанного людьми, лишёнными вдохновения веры, и теми Отцами церкви, которые говорили во имя христианского откровения".1 Другими словами, по христианской традиции философия противостоит откровению. Тем не менее, чтобы избежать обвинения в философствовании: говорить во имя откровения не достаточно. Человек должен говорить через откровение, а этого Отцы не умели.

Одна из самых захватывающих и убедительных историй, дошедших до нас со времен ранней христианской церкви – это история обращения Климента рассказанная в первой части Климентин ("Узнавания"). Так называемая Тюбенгенская Школа считала данный текст наиболее ценным единственным свидетельством жизни первоначальной церкви, не считая самого Нового Завета. Ценность этого текста превозносилась и принижалась различными школами и богословами в той же мере, в какой данный текст подтверждал либо ослаблял позиции различных церквей, к которым они принадлежали. Этот текст лишён какого-либо следа преувеличения или предвзятости. Действительно, Руфин Аквилейский перевел этот текст на латинский язык в конце четвертого века и говорил, что тот был полон странных и загадочных вещей, которые никто в церкви его времени не понимал, и что в нём провозглашались учения (особенно касающиеся характера Бога), совершенно чуждые церкви, современной Руфину.2 Это очень сильное доказательство того, что тут мы имеем подлинный древнехристианский текст, ибо такое вряд ли кто-то мог подделать, а многочисленные фрагменты папирусов, обнаруженных за последние 50 лет, полностью подтверждают картину, которую описывает нам Климент в первой части Узнавания. По крайней мере, можно сказать, что история эта христианская, причём очень ранняя христианская. Она по праву занимает своё место в первом томе Патрологии. Совсем недавно Роберт Грант назвал Узнавания Климентин "любимым воскресным дневным чтивом" среди членов ортодоксальной церкви второго века.3

Климент рассказывает нам, что он был очень серьёзно настроенным ребёнком, который с ранних лет задавал себе великие вопросы жизни: есть ли жизнь после смерти; существовал ли он до своего рождения; и не была ли, как он выражался, когда-то вся безмерность времени для него лишь пустым забвением и тишиной, в которых его никогда не было и никогда более не будет после смерти (в таких выражениях он случайно сформулировал очень волнующий его вопрос). "Вот ещё что постоянно вертелось в моей голове, - писал он, - когда была сотворена вселенная (mundus)? Или, что было до того, как она появилась? Или, может, она существовала вечно? Ибо было очевидным, что, если она была сотворена, то обязательно наступит время, когда она снова исчезнет, а если она исчезнет, то что останется после? И если это не будет полное забвение и тишина, тогда там должно будет остаться нечто, полностью выходящее за грань человеческого понимания". Климент не был глуп. "Следовательно, - сказал он, - поскольку с ранней юности своей я был поглощён подобными исканиями ума, страстно желая научиться чему-либо, я посещал философские школы", - ожидалось, что эти люди будут способны ответить на эти вопросы. В одном из ранних выступлений мы узнаём, что Климент обнаружил там: "Совершенно ничего, - его же словами, - кроме бесконечных доказательств и опровержений неких мнений (dogmatum) - формальных споров, искуссно сконструированных силлогизмов и хитрых умозаключений. И вот когда аргумент в пользу бессмертия души взял верх в тот день, я поздравлял себя; но когда было доказано, что душа смертна, я покинул помещение с тяжёлым сердцем. Тем не менее, ни одна сторона не представила доказательства, которое бы полностью убедило меня, поскольку формулировки и определения чего-либо выводились как истинные или ложные не из действительной природы этих вещей или реальной истины, но всегда в соответствии с умением и одарённостью тех, кто предлагал их".4

Так что философы не удовлетворили его, но даже напугали: "Согласно выводам (sententias) некоторых философов, - пишет он, - я мог попасть в огненный поток Пирифлегетон или в Тартар (огненное озеро), чтобы переносить подобно Сизифу или Титиусу или Иксиону вечные страдания в аду (инферно)".5 Это, - признаётся он, - сильно его беспокоило, не сколько из-за того, что он был убеждён, что это истина, сколько из-за вероятности постоянного мучения. Интересно отметить здесь, что этот мальчик придерживался линии, которой следовали некоторые из его учителей об опасности адского огня; этот пылающий ад (fiery inferno - слово, которое использовал Руфинус) появляется здесь как доктрина языческих школ задолго до проповеди Христианства в Риме.

В таком подавленном состоянии сомнения и растерянности Климент начал уделять внимание растущему количеству слухов о странных вещах, происходящих в далёкой Иудее, и затем однажды он стал свидетелем уличного собрания христиан, проводимого местным приходом в Риме: "В очень многолюдной части города был человек, - рассказывает он, - который взывал к народу и говорил: "Слушайте меня, римляне, Сын Божий, пребывая в Иудейской стране, обещал вечную жизнь всем, кто услышит Его, при условии, что они будут соблюдать нечто, находящееся в согласии с волей пославшего Его, а именно: Бога Отца...". Человек, говорящий всё это горожанам, был восточного типа, еврей по национальности, чьё имя было Варнава. Он заявил, что был одним из учеников того Человека и был направлен Им с определённой целью: сделать всё это известным любому, кто захочет их услышать. Это было всё, что я услышал, так что решил остановиться и присоединиться к толпе, собравшейся послушать то, что он должен был рассказать. Ибо я сразу обнаружил, что не было никакого диалектического искусства в этом человеке, но что он говорил просто и без малейшего следа притворства, сообщая то, что он слышал от Сына Божия, или то, что он видел. Он не подтверждал свои утверждения ловкими доказательствами, но приглашал из числа стоящих рядом многих свидетелей слов и чудес, о которых он рассказывал.

"Что ж, люди с благосклонностью начали выслушивать всё, что он с такой искренностью говорил, и принимать эту простую проповедь. Однако среди присутствующих были, казалось бы, образованные люди и философы, которые начали смеяться над этим человеком и мешать ему, перебивая его коварными силлогизмами, словно оно было неодолимым оружием против него. А он, не смущаясь и действуя так, будто считал их острые атаки не заслуживающими внимания, даже не трудился дать им ответ, но продолжил прямо на безбоязненно обещанную им проповедь". Всё же в толпе нашёлся один умник, который продолжал прерывать говорящего одним и тем же вопросом, снова и снова: "Почему комар - такой крохотный - по какой-то случайности создан с шестью ногами и крыльями, а огромный слон не имеет крыльев и обладает всего четырьмя ногами?" Этот человек производил так много шума, что Варнава, наконец, обратился к нему: "Мы приехали сюда по повелению Того, Кто послал нас провозгласить вам его чудесные слова и деяния. И чтобы подтвердить то, о чём говорим, мы не прибегаем к тщательно проработанным аргументам,.но вызваем свидетелей из нашего числа".

Заметим, что это было своего рода свидетельское собрание: не только апостолы и ученики Христа свидетельствовали о том, что видели и слышали, но и простые члены прихода вызывались сделать то же самое. Они все были свидетелями, а не спорщиками. Это впечатлило и поразило Климента, ибо не к такому привык он в философских школах. "Я узнаю стоящими прямо здесь в толпе, - по словам Климента, продолжил Варнава, - целый ряд тех, кто, как я помню, слышали то, что мы слышали, и видели то, что мы видели. Что ж, всецело в вашей власти - принять или отвергнуть наше послание. но мы не можем утаивать то, что, как нам известно, будет вам во благо. Ибо, если мы умолчим, осуждение падёт на нас, но если мы говорим, и вы это не принимаете, погибель достанется вам. Что же касается ваших нелепых высказываний, мы могли бы ответить на них достаточно легко, и ответили бы, если бы вы спрашивали всё это с искренним желанием узнать правду - я имею в виду весь тот бред о разнице между слонами и мухами".

В ответ на это, все те образованные юноши хохотали и кричали, пытаясь заглушить Варнаву и заставить его замолчать. Они называли его сумасшедшим варваром, так как он говорил с акцентом. В тот момент сам Климент, движимый тем рвением к справедливости, которое характеризует всю первую часть Признаний Климентин, но вскоре исчезает из христианских писаний, ввязался в спор и обратился к толпе с великим дерзновением: "Совершенно справедливо, - сказал я, - что всемогущий Бог скрыл от вас Свою волю, зная, что вы с самого начала были недостойны, - и это ясно любому здравомыслящему человеку, наблюдающему ваше нынешнее поведение. Ибо, когда вы видите проповедников воли Божьей, приходящих к вам, если их речь выдаёт то, что они не знакомы с искусством грамматики, но вместо этого они провозглашают вам Божьи заповеди простым и небезукоризненным языком так, чтобы каждый слышащий смог услышать и понять, что они говорят, вы поднимаете на смех этих служителей и посланников вашего спасения, забывая, что ...знание истины можно найти среди простых людей и варваров. Тем не менее, вы не примете её, пока она не придёт от кого-то из вашего города и на вашем языке, а это - достаточное доказательство тому, что нисколько вы не друзья истины и философов [ищущих мудрость], но подражатели болтунов и сами болтуны, полагающие, что истина обязана пребывать не в простых словах, а в изощрённых и мудрёных речах". Подобное высказывание со стороны Клиента вызвало чуть ли не беспорядки, так что ему и Варнаве пришлось спасаться бегством.6

Похоже, что в те ранние дни христианство и философия находятся по разные стороны баррикад, как указывал Гилсон. Но такая ситуация не продлилась долго. С. В. Маккасланд недавно отмечал, что "старая неспекулятивная концепция о сотворении человека по образу и подобию Божьему" была первоначальным христианским учением, о чём можно видеть "по однозначным фрагментам из Проповедей Климентин", которые показывают нам, как рано это учение приобрело дурную славу.7 Ещё совсем недавно Дж. Моррис писал: "За полвека - с 130 по 180 год - ряд университетских преподавателей опубликовал скрупулёзную и элегантную Апологию христианства [кстати, это было именно то, что Климент осуждал в язычниках], которые, как правило, старались придавать особое значение Святому Духу или Логосу". Он отмечает, что в то время Феофил Антиохийский "вообще избегал упоминать, что у Бога был Сын [так же, как ещё раньше церковники избегали говорить о том, что у Него есть тело], не говоря уже о том, что имело место распятие".8 "Священное Писание они спокойно подделывали, - описывал тот период Евсевий, - отвергали правила древней веры. ...До смысла Писания не доискивались и усердно старались найти некий силлогизм. ...Они прилежно занимаются геометрией Эвклида; они восхищаются Аристотелем и Теофрастом. ...Злоупотребляя языческой наукой для своего еретического учения, они с ловкостью безбожников разбавляют цельную истину Божественного Писания".9 Они сделались подражателями Сенеки, чьей специальностью, как описывает его Кохрейн, было "облекать в остроумные фразы банальности наносного оптимизма, прекрасную мечту о совершенствовании и братстве людей под властью цезаря"10 — а позже, мы могли бы добавить, под властью имперской церкви.

Иустин Мученик хотя и признавал главенство пророчества над философией, так никогда и не сбросил своё философское облачение, которым очень гордился. А кончил тем, что стал доказывать, что Платон учил ничуть не хуже Моисея и Христа, что Гераклит учил той же морали, что и Моисей, и даже что Платоновское арете это не что иное, как Дух Святой!11

В то же время Ириней обвинял гностиков в том, что они втянули философию в церковь. Их труды, — говорит он, — "собирают еще и то, что сказано людьми, неведущими Бога, которые называются философами; составив как бы покрывало из многих и весьма плохих лоскутов, они посредством тонкостей речи сделали для себя затейливый наряд". Все атрибуты Бога, — отмечает он, — они заимствуют у философов и "стараются также вносить в дело веры мелочность и тонкость вопросов, что свойственно школе Аристотеля".12

"Жалкий Аристотель! - восклицал Тертуллиан вскоре после этого. - кОн сочинил для них диалектику - искусство строить и разрушать, притворную в суждениях, изворотливую в посылках, недалекую в доказательствах, деятельную в пререканиях, тягостную даже для самой себя, трактующую обо всем, но так ничего и не выясняющую".13 Все ереси подчинены философии, говорит он: от философов, они переняли, что плоть не воскресает, - то, в чём все философы едины. Значит, от них же они получили учение о низости материи, а также такие вопросы, как откуда зло и зачем? - затасканные темы философских школ. Павел знал философию в Афинах, - отмечает Тертуллиан, - но не был впечатлён ею. "Итак: что Афины - Иерусалиму? что Академия - Церкви?"

Но уже к следующему веку Минуций Феликс не видит разницы между учениями пророков и учениями философов и делает вывод, что "или нынешние христиане философы, или философы были уже тогда христианами".14 И Климент Александрийский видит в философии Божье уготовление человеческой расы к принятию Евангелия: "Философия является... учением, пролагающим и выравнивающим путь к Христу"15 И всё же в процессе завершения этой работы именно Евангелие, а не философия, вынуждено уступить, ибо сам Климент никогда не упоминает Тысячелетие, накладывает ограничения на Второе пришествие Христа, и толкует аллегорически воскресение. В новой, но уже знаменитой книге о Клименте Александрийском Вальтер Фёлькер пишет: "В Клименте Александрийском - стоике, платонике, мистике и т. д. - постоянно сталкивались и налагались друг на друга и в узких областях часто замешивались в совершенно неизъяснимое месиво (Knäuel)".16 Ориген был таким же, совершенно отвергая старую веру, - как отмечает Шмидт, - в пользу философии. "По своему образу жизни, - пишет Порфирий об Оригене, - он жил как христианин, что вводило в заблуждение, поскольку на самом деле и в своём учении о Боге, он был радикальным эллином".17 Именно он ввёл логику и диалектику в церковь – эти две навязчивые идеи упадочнической античности, которых ранняя церковь была лишена и гордилась этим. Именно он, как мы помним, говорил язычнику Цельсу: "Если бы все люди оставили житейские попечения и весь свой досуг обратили на занятие философией, то ничего не могло бы быть лучше этого пути (к христианству)". Шаг за шагом мы можем проследить проникновение философии в церковь, но это уже другая история.

Давайте подведём краткий итог тем претензиям, которые первые христиане предъявляли философии (между прочим, это те же претензии, которые выставляет философии современная наука)

(1) Философы даже между собой не могут прийти к согласию. "От ваших учителей невозможно узнать ничего истинного о богопочтении, - говорит Иустин, - ибо они взаимными несогласиями достаточно доказали вам свое незнание".18 Татиан, один из самых ранних христианских писателей, говорит: "Посему не должны привлекать вас торже­с­т­вен­ные собрания философов, которые вовсе не философы, которые противоречат сами себе".19 В Октавии Минуция Феликса даже язычник Цецилий признает это: "Тем более достойно негодования или соболезнования то, что в продолжение стольких веков спорят между собою философы различных школ, осмеливаясь рассуждать о сущности вещей и Божест­ве и демонстрируя, на самом деле, что ограничен­ности человеческого ума так далеко до познания Бога".20

(2) Это означает, что в философии отсутствует некая надёжная норма, которой могли бы придерживаться все люди. На это место мог бы действительно претендовать здравый смысл, но и у него имеется фатальная слабость: "О, сколь изобретателен личный интерес!" - говорит Тертуллиан.21 А современная психология показала нам, как уж давно это сделало изучение литературы и историографии, что, когда люди искренно считали себя свободными от всех предрассудков, бесстрастными и объективными в своих суждениях, а также непредвзятыми в своих заключениях, все их мышление, как ни странно, не просто окрашивалось, но и предопределялось их обусловливанием. Они не могут этого избежать.

(3) То, с чем они действительно имели дело, это не доказательство, а мнение. "Противоречат сами себе и болтают, что каждому придет на ум", - говорит Татиан.22 Хотя это утверждение кажется преувеличением, но и краткого рассуждения будет достаточно, чтобы показать, что, если великие философские постулаты и можно было доказать, то это, конечно, никогда не было сделано: panta rei ("всё течёт, всё изменяется"), Die Welt Ist Meine Vorstellung ("Весь мир есть мое представление"), πάντων χρημάτων μέτρον ἐστὶν ἄνθρωπος ("Человек есть мера всех вещей"), Cogito, ergo sum ("Мыслю, следовательно, существую") и т. д. Интересно, авторы этих знаменитых постулатов хоть однажды задумались над тем, чтобы доказать их? На чём же они покоятся? В конце концов, на личной интеллектуальной подготовке самого автора!

(4) Отсюда ещё одна постоянная претензия к философам, как её выразил Татиан: "Много и у них распрей; один другого ненавидит, спорят между собою во мнениях, и по своему тщеславию избирают себе высшие места". На данную тему много литературы дошло до нас из античности. Это как сражение человека против человека. Вспомните пережитое Климентом в философских школах: Они там спорили бесконечно, перебрасываясь фразами – туда и сюда, – говорит он, – а приз получала не истина, а тот, кто сумел изнурить оппонента. Мяч пинали туда и сюда, туда и сюда, и игра заканчивалась, когда у одного из игроков огрехи памяти, или он устал или его привели в замешательство, и он не способен быстро бросить что-то в ответ. Однако, как отмечали эти ранние христиане, это не имеет ничего общего с истиной. Это пренебрежение фактами и страсть к методу привели к тому, что философы ни к чему не пришли. Рассказывают, что Терренс и Галбунгус спорили четырнадцать дней и ночей на тему: "Имеется ли винительный падеж у слова эго". Арабы говорит, что для каждого вопроса есть свой ответ, и, если кто-то не может тут же найти этот ответ, он всегда может обдумать его позже. И так это беличье колесо вращается и вращается. Когда Эразму Роттердамскому показывали корпуса Сорбонны, его гид завёл его в большой зал и произнёс благоговейным голосом: "В этом зале учёные-философы уже четыреста лет как ведут диспуты". На что Эразм ответил: "И что ж, они к чему-то пришли?"

T(5) Бросающийся в глаза аспект чрезмерного превозношения личности в деле, которое должно быть безличным поиском истины, - это чудесный способ среди философов всех эпох (более, чем среди любых других групп) выразить своё непреодолимое желание формировать [различные] школы. Текучесть открытого разума настолько редкая и мимолётная штука в истории мысли. Как говорит Решдолл (Rashdall) о великом философском движении двенадцатого и тринадцатого века: "Разгул интеллектуального пыла охлаждается очень быстро, когда кристаллизуется в институциональный механизм университетской системы".23 Осуждение Джоном Дьюи тирании философских школ мысли быстро становится ядром, вокруг которого кристаллизуется ещё одна философская школа - и очень жесткая ортодоксия.

Больше чем любая другая профессия, философы подписаться себя в школах, которые они защищают со страстью и к которым они подвергают себя с бесспорной представления. Сократ сделал хитрый весело последователей некоторые из его больших друзей софистов за это, за это от всей души, поклонение людей и это выравнивание в школах является последней вещью, которая действительно открытый ум когда-либо будет виновным.

1. Этьен Гилсон, La philosophie au moyen âge (Париж: Payot, 1944), 15.

2. Руфин Аквилейский, Предисловие к Узнаваниям Псевдоклиментин.

3. Роберт М. Грант, Христианство второго века (Лондон: SPCK, 1946), 10.

4. Псевдоклиментины, Узнавания I, 1-5.

5. Там же, I, 4.

6. Там же, I, 7a-10.

7. С. В. Маккасланд "Образ Божий - согласно Павлу", Journal of Biblical Literature 69 (1950): 95.

8. Джон Моррис "Ранне-христианская ортодоксия", Прошлое и настоящее 3 (1953): 9—10.

9. Евсевий Памфил, Церковная история V, 28, 13—16.

10. К. Н. Кохрейн, Христианство и классическая культура (London: Oxford University Press, 1944), 162.

11. Иустин Мученик, Апология I, 59; II, 8; Увещание к эллинам 32.

12. Ириней Лионский, Против ересей II, 14:2, 5. См. http://www.krotov.info/library/i/iriney/vers_2.html

13. Тертуллиан, О прескрипции еретиков 7, in PL 2:22. В другом переводе: "Что общего между Афинами и Иерусалимом, между Академией и Церковью?" (прим. переводчика).

14. Минуций Феликс, Октавий 19-20.

15. Климент Александрийский, Строматы I, 5, in PG 8:717, 720.

16. Вальтер Фёлькер, Der wahre Gnostiker nach Clemens Alexandrinus (Leipzig: Hinrichs, 1952), 321.

17. Этот фрагмент приводится в книге Карла Хойсси (Karl Heussi) Kompendium der Kirchengeschichte, 6th ed. (Tübingen: Mohr, 1928), 51.

18. 11. Иустин Мученик, Увещание к грекам 8. Цитата с http://agios.org.ua/wiki/index.php/%D0%98%D1%83%D1%81%D1%82%D0%B8%D0%BD_%D0%A4%D0%B8%D0%BB%D0%BE%D1%81%D0%BE%D1%84._%D0%A3%D0%B2%D0%B5%D1%89%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5_%D0%BA_%D1%8D%D0%BB%D0%BB%D0%B8%D0%BD%D0%B0%D0%BC

19. Татиан, Речь против эллинов 3. Цитата с http://agios.org.ua/wiki/index.php/%D0%A2%D0%B0%D1%82%D0%B8%D0%B0%D0%BD._%D0%A0%D0%B5%D1%87%D1%8C_%D0%BF%D1%80%D0%BE%D1%82%D0%B8%D0%B2_%D1%8D%D0%BB%D0%BB%D0%B8%D0%BD%D0%BE%D0%B2

20. Минуций Феликс, Октавий 5. Перефразировано.

21. Тертуллиан, О зрелищах 2. Перефразировано.

25. Ириней Лионский, Против Ересей II, 7

26. Тертуллиан, О душе 2.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/5918/17940

Переводчики: ldsfriend