Готовый перевод The World and The Prophets by Hugh W. Nibley / Мир и пророки. Хью Нибли.: 11 - A Substitute for Revelation

Глава 11

Заменитель откровения

Программой Святого Августина было одарить церковь раз и навсегда прочной доктриной, которую могли бы принять все разумные люди. Мы уже цитировали различных экспертов, единодушных в том, что именно Святой Августин поставил христианство на новый фундамент, переместив дополнительный акцент на философию, и это привело к новому и неожиданному превращению христианской общины во всемирную церковь. Христос сказал, что Его овцы слушаются Его голоса — не голоса кого-то другого.[1] Но отныне церковь, обращаясь, скорее, к примеру императора, а не Господа, научилась говорить голосом, который был бы слышен всему миру.

Мы рассказывали о том, что прецедент с Оригеном доказал, что "там, где нет откровения, нет и уверенности". Но мы также отмечали, что проблема Августина аналогична проблеме Оригена: попытка найти уверенность без откровения. Мы в курсе, что в писаниях Августина имеются различные уровни средств выразительности, хотя они не являются откровением. Многие указывали: когда логика Августина наталкивается на препятствие, он перепрыгивает эту брешь с помощью своего рода вдохновения. Он предвкушает свои ответы, – говорит Грабманн, – "с помощью чисто духовной прозорливости",[2] так что ему вовсе и не приходится решать задачу. По словам профессора Коултона, там, где логика его подводит, Августин берёт верх благодаря силе характера.[3] Назовите как вам угодно, но это никак не откровение. Наиболее восторженным периодом жизни Августина были те недели, что он провел в Кассициаке, кульминацией которых многие считают его окончательное обращение. Однако именно об этом периоде Комбэ пишет: "Он молится, он медитирует, он пребывает в ожидании, но особенно он общается, и эти разговоры, подробно записанные стенографами, [показывают, что] идеи Цицерона, Платона и Плотина... до сих пор занимают – даже в его восприятии – главное место, оставляя лишь маленький уголок... идеям христианства".[4] Мы не должны забывать, что различные виды экстатических состояний широко культивировались в школах риторики, где воспитывался Августин, и каждое из них мы встречаем в его трудах. Возьмите, к примеру, это описание "озарения". Он говорит, что в результате чтения определенных книг платоников ему показалось, что всё может и добрым, и ухудшающимся, что приводит его к следующему логическому выводу, а тот – к очередному, и так далее: "Значит, совсем лишившись добра, оно исчезнет и его не станет. Но пока оно есть, оно есть как доброе, и поэтому всё, что есть – благо. Выходит, то зло... не есть субстанция" и так далее. А затем – после восемнадцати "следовательно" или чего-то подобного – он торжествующе заявляет: "Итак, я понял, что Ты сотворил всё добрым".[5] Именно такие [доводы] схоласты называют "озарениями". Гилсон (Gilson) характеризует рассуждения Августина как "неторопливые и волнообразные",[6] в отличие от стремительности и непосредственности, которыми характерны откровения.

Внешнее исступление и интеллектуальные прозрения схоластов никогда не были подлинным откровением, и Августину это было известно. Отдавая ему должное, мы должны упомянуть, что он, безусловно, предпочёл бы откровение философии. Он не только переживал чувство вины из-за того, чем занимается, но и занялся этим делом лишь после долгих мучительных лет борьбы и нерешительности, когда он, наконец, болезненно и со скорбным нежеланием отказался от вопроса, связанного с откровением, или [просто] признал, что не способен его охватить. "Как велико различие, – восклицает он в работе "О граде Божием", – между нерешительностью новой Академии и твердостию веры христианской!"[7] И всё же именно Академию он тянет в церковь и сознаётся нам, что без Платона его собственное обращение так никогда и не произошло бы.[8] «Исповедь» – это история человека, который всю свою жизнь жаждал откровения: "Вот мои уши, Боже, говори в них!", и который, в конце концов, вынужден был довольствоваться тем, что у него имелось. Он рассказывает нам про основателя государственной религии языческого Рима, про великого и добродетельного Нума Помпилия, который хоть он делал всё, что было в его силах, ради вдохновения должен был прибегать к гидромантии и искусству гадания. Он был вынужден (compulsus) так поступить, – говорит Августин, – потому что к этому бедному человеку "не был послан ни пророк Божий, ни какой-нибудь ангел".[9] Гадание было плохой заменой пророчеству, и всё же у Нума не было другого выбора. Разве не в подобном же положении оказался Августин? Он поведал нам, что в своем стремлении к определенности прибегал к консультациям у астрологов и прорицателей с таким пристрастием, что это вызывало веселье даже у его суеверных друзей, а он продолжал обращаться к астрологам даже в свои тридцать – после того, как стал оглашенным, то есть кандидатом на крещение.[10] Всю свою жизнь он хватался за соломинку, попустительствуя такой практике, как библиомантия (гадание, когда открывают Писания на случайном месте), а также посещал оракулов, считая это, если и нежелательным делом, но всё же лучшим, чем ничего.[11]

Страстное желание Августина получить откровение и осознание того, что ничто не способно его заменить, прекрасно выражено в его последнем разговоре с матерью. В нём эти два праведных человека открывают друг другу свою душу и признаются, что оба больше всего на свете желают обрести подлинное откровение: Как это, когда Бог по-настоящему говорит? – спрашивают они друг друга. – Как это, когда Он Сам говорит, не через кого-то, "а прямо от Себя, да услышим слово Его, не из плотских уст, не в голосе ангельском, не в грохоте бури, не в загадках и подобиях, но Его Самого, Которого любим в созданиях Его; да услышим Его Самого… Если вечная жизнь такова, какой была эта минута постижения, о котором мы вздыхали, то разве это не то, о чем сказано: «Войди в радость господина Твоего»? Когда это будет?"12 В этот момент искреннего самопостижения Августин признаёт, что он не хочет ни откровения от проповедования людей или даже ангелов, ни того, что приходит благодаря его напряжённым интеллектуальным открытиям, через проявления Бога в природе – в грохоте бури, – или в мистических озарениях, наподобие пережитого им вместе с матерью во время их последнего совместного общения, ни в постижениях, о которых они "вздыхали" и удивлялись тому, на что это похоже.

В сохранившихся до наших дней 270 письмах Августина мы видим человека, трудящегося над великими вопросами учения и администрирования, ответы на которые должен был бы получать руководитель церкви. Со всех концов христианского мира летела к нему корреспонденция, а он отвечал на неё, стараясь делать всё, что было в его силах. Никого из задающих эти вопросы он никогда не посылал к какому-либо вышестоящему руководителю, даже если иногда встречались очень запутанные случаи, не имеющие ничего общего с его епархией. Да и сам он никогда не обращался к каким-либо вышестоящим инстанциям – ни по административным, ни по доктринальным вопросам, какими бы важными они ни были. И это не удивит того, кто понимает тогдашнюю обстановку. "Если бы тогда – в Церкви 4-го столетия – была признанная и активная централизованная власть, то она предоставила бы средства для решения [любых вопросов]. Однако такой власти не было". Так выразился Монсеньор Дюшен, рассуждая о решении управленческих проблем.13 Но ведь то же самое касается и вопросов, связанных с учением. "Не имелось тогда направляющей силы, – говорит Дюшен, – фактического выразителя христианского единства. Папство, такое, каким его узнал Запад позднее, только должно было ещё зародиться. А на том месте, которое ещё не было им занято, без всякого стеснения себя утвердило Государство. Христианская религия превратилась в религию императора – не только в том смысле, что он исповедовал её, но в том смысле, что он руководил ею".14 Многие письма Августина замечательно иллюстрируют эту проблему, но мы не будем в неё углубляться. Давайте кратко рассмотрим доктринальную неразбериху и полное отсутствие в церкви руководства и направляющей силы, которые несомненно просматриваются в Исповеди.

По меньшей мере, двадцать лет Августин так и не смог выяснить, во что верила христианская церковь. Он рассказывает, как, будучи мальчиком, ходил в школу и высмеивал то, во что верила его мать, как присоединился к странной христианской секте манихеев, которая приобрела в то время огромную популярность, и как впервые в своей жизни думал, что достиг определённости. Он говорит, что, покинув манихеев, ощутил, будто его жизнь потеряла опору, и последующие годы он провёл в полном отчаянии. Он присоединился к группе, называющей себя Санкти, большая часть которой проживала в Риме. Всё это время его мать не оставляла его в покое, пытаясь вернуть сына в церковь его рождения, но он не мог этого сделать, так как их аргументы не выдерживали никакой критики с позиции манихеев, от которых он всё ещё смутно ожидал получить некий свет. А когда он, наконец, стал оглашенным по настоянию своей матери и святителя Амвросия (бесспорно, самого влиятельного лидера Церкви того времени), он всё еще не знал, во что верить, но "во всем сомнева[лся] и ни к чему не пристав[ал]". По его словам, когда он слушал Амвросия, то постепенно пришел к убеждению, что не знает "учит ли [православная церковь] истине, ...но уже видел, что она учит не тому, за что я осыпал ее тяжкими обвинениями".15

Амвросий - ещё один муж с абсолютно нехристианским образованием, который в конце своей жизни присоединились к церкви по принуждению в конце жизни ; именно он , говорит Августин , который 16 извращенность кому " отдернул мистическую завесу , выкладку духовно те ​​вещи, которые , если понимать буквально , казалось, научить порочность ». ? - Августину и его коллеги скептиков в школах . Амвросий учил их, что это не было необходимо , чтобы веровать всему, что детское буквально, вещи , чтобы быть христианином. Но почему он не знал, что с первого раза ? Он родился и вырос христианином сингулярно благочестивого родителя; теперь он был более тридцати лет, и он учился христианство всю жизнь , он был совсем не глуп : почему же тогда он не был так глубоко убежден , что церковь приняла Писания буквально , как он и другие интеллектуалы никогда не мог ? Просто потому, что христиане действительно принимали их таким образом. Августин говорит, что он никогда не мог принять Библию , пока он не понял, что это был двухместный книга , " так что может получить все в открытом груди , и через узкие проходы доносятся к тебе некоторые из них. " 17

1. Иоанна 10:2-24.

2. Мартин Грабманн (Martine Grabmann), Mittelalterliches Geistesleben (Мюнхен: Max Hüber, 1936), 2:51.

3. Коултон, Исследования средневековой мысли (London: Nelson, 1940), 34—37.

4. Густав Комбе (Gustave Combès), Святой Августин и классическая культура (Saint Augustin et la culture classique), Париж: Plon, 1927, 102.

5. Блаженный Августин, Исповедь VII, 12.

6. Этьен Гильсон (Etienne Gilson), Introduction à l'étude de Saint Augustin (Париж: J. Vrin, 1929), 294—95.

7. Блаженный Августин, О граде Божием XIX, 18.

8. Блаженный Августин, Исповедь VII, 9, 20, 21.

16. Там же, VI, 5.

17. Там же, VI, 11.

18. Там же, VII, 1.

19. Там же.

23. Там же, стр. 281, № 2, и стр. 282.

24. Там же, 283.

26. Там же, 287.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/5918/17946

Переводчики: ldsfriend