Готовый перевод The World and The Prophets by Hugh W. Nibley / Мир и пророки. Хью Нибли.: 14 - Prophets and Reformers

Глава 14

Пророки и реформаторы

Наш текст для этой дискуссии – Евреям 6:4-5: "Ибо невозможно - однажды просвещенных, и вкусивших дара небесного, и соделавшихся причастниками Духа Святаго, и вкусивших благого глагола Божия и сил будущего века…" В этом месте мы сделаем паузу и спросим церковных историков, что невозможно в отношении таких людей, которые были благословлены всяким даром и силой, которые даются Богом людям земли? На наш вопрос мы получим единодушный ответ, что невозможно для тех, кто ранее был обильно одарён и даже в полноте, утратить Евангелие; Бог не для того даёт Свои великие дары людям, – убеждают нас, – чтобы те просто отвернулись от Него. Возможно ли предположить или помыслить, – задают вопрос церковники всех времён, – что после получения таких великих благословений, знамений и чудес для Церкви, Бог удалил бы Свой Дух из неё или, скорее, удалил бы Свою Церковь с земли? А вот и ответ Апостола (и "апостольские отцы" позже подтверждали это с энтузиазмом): это возможно, целиком возможно. Те, кто получил эти великие обетования и благословения, подаренные небесами, могут утратить всё. Слова автора Послания к Евреям звучат именно как предупреждение об этом. То, что действительно невозможно, так это ожидать, что некто, утративший однажды подобные благословения, снова обретёт их с помощью каких-либо усилий со своей стороны: "Ибо невозможно… отпадших опять обновлять покаянием, когда они снова распинают в себе Сына Божия и ругаются [Ему]" (Евр 6:6). Затем наш автор сравнивает таких людей с землёй, заросшей терниями и волчцами. Другая земля, – говорит он, – может производить полезный злак, питаясь сходящими с неба дождями, но у той, что уже была богата добрыми растениями, а затем обратилась в сорняки, нет никакой надежды: "А производящая терния и волчцы негодна и близка к проклятию, которого конец – сожжение" (Евр 6:8). Книга Пастырь Ермы напоминает церкви снова и снова, что скоро приблизится определённый день, когда христиане не смогут уже раскаяться или реформироваться через покаяние, но будут как язычники ("Ибо покаянию праведных положены сроки, и определены дни покаяния для всех святых, но язычникам позволено каяться до самого последнего дня" – 1.2.II). То есть, в этом замечательном писании нас уведомляют, что существует точка невозвращения для церкви, после пересечения которой реформа будет невозможна.

Вероятно, самый выдающийся ныне живущий авторитет по истории Христианства, немецкий лютеранский учёный Хайнрих Борнкамм, утверждал в своей недавно вышедшей книге, что имеется два периода в истории церкви. Первый, – говорит он, – это период "эллинизации, то есть ассимиляция религиозного культа ранней католической и средневековой церковью". И второй – период "очищения церкви от этих чуждых элементов после Реформации, то есть эпоха возвращения пророческой религиозности первоначального Христианства".1 Читаемое в свете историй прошлого, предлагаемых традиционной церковью, это заявление выглядит поразительным признанием. Во-первых, признаётся масштаб, в каком чуждые и нехристианские элементы были адаптированы, чтобы вытеснить настоящее Евангелие, и, во-вторых, тот факт, что любое возвращение к чистой религии Христа должно по необходимости стать возвращением к пророческой религии. Можно ли осуществить подобное возвращение с помощью реформации? Нельзя. Борнкамм говорит так, будто эти языческие элементы в Христианстве составляют некое слившееся в единую массу вкрапление инородного тела в организм, некая твёрдая неприжившаяся часть, которую можно просто отбросить, чтобы вернуть полное здоровье болезненной системе. Однако никто лучше Борнкамма не знает и не описывает то, каким долгим и всеохватывающим был этот процесс. Учения [философских] школ и мирские обычаи стали неотъемлемой частью организма; они полностью видоизменили его. Мы уже цитировали учёных разных вероисповеданий, каждый из которых восхищался совершенным органическим слиянием Христианства и классических традиций в некое новое и абсолютно неразрывное целое. Может ли такая церковь неожиданно и просто сбросить то, что было полностью ассимилировано ею и стало её плотью и кровью в течение тысячи лет, чтобы снова вернуться к тому, чем она была до того как пошла на этот великий компромисс с миром? Может ли осуществить реконверсию окаменевший организм, в течение столетий превращавшийся из одной субстанции в другую, молекула за молекулой? Или, если использовать образ, предложенный самим Господом, когда соль потеряет свою силу, то с нею лишь одно можно сделать: выбросить прочь (Матфея 5:13). Исказить Евангелие означает потерять его; план спасения и Церковь Иисуса Христа нельзя изменить, не утратив, и тогда утраченное невозможно вернуть с помощью какого-либо процесса преобразования. Это не ограниченность или педантизм, и мы видим это во всех наблюдаемых нами базовых системах.

Когда язык претерпевает изменения, будь то к лучшему или худшему, язык теряется, и единственный способ вновь найти его – это обнаружить древние и неискажённые источники. Никакое рвение в мире не реформирует нас, чтобы мы опять начали использовать старый английский. Один французский учёный недавно спросил, нельзя ли оживить классические исследования, повторив "чудо Ренессанса"? Ренессанс, по сути, не был оживлением древней учёности, но совершенно новым типом познания, что был основан на изучении древних. И то, что помогло этому осуществиться, были не старания реформаторов, а случайное открытие древних текстов, сохранившихся в определённой чистоте в течение веков полного забвения. Рассмотрите Евангелие в этом свете: Когда заветы были нарушены и таинства изменены, а церкви учили учениям заповедей человеческих, старого Евангелия больше не существовало. В наше время церковные историки – равно католические или протестантские – соглашаются, что так и было. А затем с лёгкостью смиряются с этой ситуацией и настойчиво утверждают, что происшедшее со старой церковью было направлено к лучшему, что это более всего соответствовало необходимости выжить в мире греха, что она стала более управляемой и понятной для восприятия среднестатистического человека. Ранняя церковь, – объясняют они, – была безнадёжно непрактичной и имела крайне ограниченную привлекательность для широких масс; потому так и должно было случиться; она была просто маленьким жёлудем, из которого вырос могучий дуб и т.д. Что ж, для нас интересны не столько их объяснения и оправдания тому, что случилось, сколько признание в том, что это всё-таки случилось. Первоначальная церковь претерпела изменения и именно поэтому была утрачена. А к этому мы добавляем также тезис о том, что такая утрата была необратимой. Реформация может вернуть её не более успешно, чем вернуть к использованию древний английский, монархию восемнадцатого века или круг Сципиона.

В раннехристианских писаниях на нас часто производит впечатление предсказание о будущем церкви, где овцы обратятся в волков. Кем они станут в таком случае – новой породой овец? Нисколько. Овцы, как таковые, перестанут существовать, как бы волки громогласно ни называли себя овцами и как бы ни выставляли напоказ своё христианское происхождение, традицию и имя. Господь и Апостолы используют примеры соли, утратившей силу, плевел, мешающих пшенице расти, пока те не будут сожжены, волков, убивающих стадо, и овец, превращающихся в волков, именно потому, что сорняки и волки, тернии и соль, потерявшая свой вкус, – это явления, которые нельзя реформировать. Они находятся за пределами спасения. "Во дни древние, – пишет Луи Дюшен, – христиане прокляли Вавилон на семи холмах; теперь они захватили его и собрались обратить его. Какой ещё триумф более желанен?"2 Такими были взгляды четвёртого века, но, как знает Дюшен, для истинных христиан Вавилон никогда не мог быть обращён или реформирован. У Вавилона, подобно плевелам и волчцам, лишь одна участь – он сохранён на сожжение. Среди раннехристианских авторов было обычным говорить о церкви, как о деве. "До того времени, – писал Егезипп, говоря о конце апостолькой эры, – Церковь была как чистая непорочная дева".3 Может ли этот статус, будучи однажды утрачен, – а Егезипп говорит, что он был утрачен, – получен когда-либо снова? А как же покаяние? – спрашиваете вы. Разве грехи Израиля, даже если будут как багряное, не будут омыты и не станут как снег? (Исайя 1:18) Да, но никогда через реформацию – всегда через восстановление. Если Израиль когда-либо будет обновлён, это должно будет произойти через новый завет и новый Иерусалим. А это никогда не осуществляется людьми здесь, внизу; оно приходит всегда свыше.

Такое обновление произошло во времена Христа. Но восстановил Евангелие на земле. Он не пытался реформировать учения и институты, которые там обнаружил. Как реформатора, его принял бы с распростёртыми объятиями иудейский и эллинский миры, как мы уже отмечали ранее. Реформа витала в воздухе, и на ранних христиан весьма обижались из-за отказа присоединиться к экуменическому движению того времени.4 Христос принёс истинные учения Моисея, Авраама и пророков, но Он не получил их через исследование древностей; Он не делал попыток установить историческую преемственность с ними, как это делают все христианские церкви. То, что Он принёс людям, было получено непосредственно из присутствия Небесного Отца. Вот почему оно было идентично с тем, что получали другие пророки, – не потому, что Он усвоил это от них, но потому, что они также получили прямое откровение свыше. Как говорит нам Евсевий, в каждое устроение времён Евангелие приходит на землю, как нечто новое. Мы говорили об этом ранее. А сейчас хотим подчеркнуть, что Господь никогда не возобновляет Свою работу на земле, реформируя старое. Евангелие не строится на старых традициях. Когда Бог организовывает Свою работу, в какую бы эру мира это ни происходило, Он избирает собственные инструменты, и они яркие и сияющие, чистые и неосквернённые, будь то организации, мужчины или женщины. Он не оставляет их, чтобы они угадывали и блуждали, как эти великие реформаторы – протестантские и католические – поступали в течение десятилетий недоумений и сомнений. Но призывает их прямо с небес, часто как детей – как Давид, Самуил, Нефий и Джозеф Смит были призваны – ещё до того, как у них появляется какое-либо представление о мире. Реформатор действует согласно указаниям мира о нём самом, а пророк никогда так не поступает. Печальное состояние мира может подвигнуть кого-то воззвать к Богу, и, как результат, Бог может обратиться прямо к нему. Однако простое осознание того, что этот мир нечестив и крайне нуждается в божественном порядке, ещё не означает, что человек призван Богом устанавливать такой порядок. Господь избрал Своих апостолов из людей, которые не проявляли ни намёка на желание реформировать мир. Каждый из них, несомненно, смирился со своим положением в жизни. Павел, в действительности, был реакционером, пытающимся защитить статус-кво, когда Господь призвал его.

Реформатор – это человек, который прекрасно осведомлён о том, каким жестоким бывает мир по отношению к тому, кто хочет исправить положение вещей. Любой честный и внимательный человек способен увидеть со всех сторон, как много нужно бы реформировать в этом мрачном и унылом мире. И Бог ожидает, что каждый из нас будет вовлечён в подобную активность по собственной инициативе, как это делал Добрый Самарянин. Но работа Божья не основывается на греховности людей. В этом нет ничего негативного. Неужели кто-то не знает, какие люди глупые и недобрые? "Не стоит призраку вставать из гроба, чтоб это нам поведать".5 Если бы целью человеческого существования было исправить зло, он был бы зависим от дьявола. "Если у них [иноверцев] нет милосердия, – говорил Господь Моронию, – то это не имеет никакого значения для тебя". В Евангелии нет ничего негативного. Если мы уже достаточно сказали об отступлении и утрате истинного Евангелия для человечества в древние времена, давайте сделаем ясным здесь и сейчас, что такое учение совершенно не является частью Евангелия. Его не найти в Символах Веры; оно совершенно не имеет воздействия на план жизни и спасения; Джозеф Смит почти никогда не ссылался на него. Мы упоминаем Великое Отступничество только потому, что это исторический момент, по поводу которого нас постоянно обвиняют: "Как можете вы говорить, – слышим мы каждый день, – что Евангелие Иисуса Христа было восстановлено на земле, если христианская церковь никогда никуда не исчезала отсюда?"

Один ответ на этот вопрос находится в деятельности реформаторов. Давайте ясно скажем, что попытки реформировать христианскую церковь, возвращая утраченное ею состояние первоначальной чистоты, не начались с Лютера. В каждом столетии, прошедшем со времён Апостолов, люди предпринимали попытки реформировать церковь и постоянно сталкивались с той же проблемой, что и Лютер, а именно с вопросом: Кто имеет право инициировать реформу? Мы знаем, кто может улучшать Конституцию, так как мы знаем, кто её установил. Но с церковью совсем другое дело. Она была учреждена самим Иисусом Христом лично. Если любые улучшения, изменения или реформы должны произойти, тогда Он должен их начинать. А как это возможно, если Он не говорит с людьми через откровение? Богнкамм говорит, что Реформация была возвращением к "пророческой религиозности первоначального Христианства". Слово "пророческой" является важным: Борнкамм осознаёт, что возвращение к первоначальной церкви есть возвращение к церкви, ведомой пророками. Вот, что Реформация должна была пытаться делать и пыталась. Первые энтузиасты Реформации, как и многие ранние реформаторы, более всего желали возвратиться к пророкам – не просто читая их, но наслаждаясь самим даром пророчества. Вот откуда у нас такие целеустремлённые и полные энтузиазма люди, как Томас Мюнцер, Андреас Карлштадт и Себастьян Франк. В полемике с ними Лютер написал в 1525 свой труд, озаглавленный Wider die himmlischen Propheten (Против небесных пророков). Его возражением было не то, что пророков не должно быть вовсе, а то, что эти конкретные люди не были пророками. С характерной для него честностью он видел, что обычное признание факта, что пророки необходимы, не даёт кому-либо полномочий быть пророком. Да и сам Лютер был очень осторожен в этом вопросе. Он "желал не схизмы в Церкви, – пишет Борнкамм, – но возрождения Церкви Христовой. …И преднамеренно отказался от внедрения новых порядков в возрождённых им приходах и никогда не ощущал, что сам был призван, чтобы вводить эти порядки". Он действительно ждал двадцать лет "прежде чем признал в важном трактате, написанном в 1539 году, Concerning Councils and Churches (О соборах и церквах), что инициированное им движение не было временным шагом в ожидании общей реформы Церкви, как он надеялся, но самой реформой".6 Лютер надеялся на активность всеобщего собора. Каковы же полномочия такого собора? Во вступлении к своей знаменитой работе о соборах Карл Иозеф фон Хефеле, католический епископ из Регенсбурга, показывает, что вопрос о том, проходят ли даже вселенские соборы под водительством Святого Духа, так и не был никогда окончательно решён. Реформа Лютера последовала сразу же после бескомпромиссной реформы самой Католической церкви – а она опять же была предпринята в результате работы собора, одного из самых известных соборов, – собора Тридентского, во время которого французские и испанские церковники были озадачены и разгневаны заявлениями о власти, выдвинутыми итальянцами. То есть даже там тема полномочий не была прояснена.

Сегодня признаётся повсеместно во всём христианском мире, и с каждым днём всё более, что "множественность церквей противоречит фундаментальной сущности религии, которая провозглашает ту абсолютную истину, которая соизмерима единственно с характером религии откровения".7 Истинная церковь откровения может быть только одна. А реформаторы выбирают разные направления, и нет ни одной христианской церкви в мире, которая не являлась бы продуктом множества реформ – причём наибольшие из этих церквей подверглись самым многочисленным и всесторонним реформам. И теперь предлагается новая реформа, с помощью которой эти многие должны объединиться: все протестанты должны слиться по одну сторону, а по другую – Восточная и Западная церкви должны снова стать одним целым. Это иллюстрирует невозможность восстановления божественно учреждённой системы в её первичной божественности, если однажды люди уже разрушили её. Ибо единство церкви – врождённое её качество и внутренне присуще ей. Это не то, что можно надумать и достичь с помощью экуменических ходов или коалиций. Это не то единство, которого добиваются люди, осознав его логическую необходимость. Это то единство, что даётся людям вместе с самой Церковью через божественное руководство. Если "множественность церквей противоречит… той абсолютной истине, которая соизмерима единственно с характером религии откровения", тогда такая множественность всё же скрывается в утверждении, что реформаторы сами по себе имеют власть действовать от имени Господа. Так как, если признание пороков, стремление исправить их и руководство Библии может уполномочить одного человека выйти вперёд и инициировать изменения в церкви, тогда те же условия могут уполномочить также и другого человека; и в итоге нет конца учениям и разногласиям. Церковь Иисуса Христа святых последних дней не является, как все другие церкви христианского мира, результатом реформаций или контрреформаций. Она являет собой результат прямого божественного откровения, и только. Изменения должны быть, но они могут прийти только одним путём – через пророка Божьего.

1 Heinrich Bornkamm, Grundriss zum Studium der Kirchengeschichte (Gütersloh: Bertelsmann, 1949), 31.

2 Луи Дюшен, История древней церкви 2:519.

3 Евсевий Памфил, Церковная История III:32.

4 Хорошей иллюстрацией этому может служить фрагмент из "Встреч" в Псевдо-Климентинах I:55, где иудейские лидеры пытаются склонить к этому христианское движение.

5 Реплика Горацио из трагедии У. Шекспира "Гамлет", I:5, перевод Т. Щепкиной-Куперник

6 Heinrich Bornkamm, Grundriss zum Studium der Kirchengeschichte (Gütersloh: Bertelsmann, 1949), 64.

7 Там же, стр. 90.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/5918/17949

Переводчики: ldsfriend