Готовый перевод Anything Goes. John Barrowman / Дозволено все: Chapter Two "Milly, Molly, Mandy"

Триптих средневекового художника Иеронима Босха, изображающий сцену грехопадения, висит в музее Прадо в Мадриде. В1993, во время нашего совместного отпуска, Скотт и я посетили Мадрид и Барселону, и музей Прадо был главным пунктом поездки. Самое известное произведение Босха, Сад земных наслаждений, вдохновило преданных и взбудоражило на века вперед. В правом нижнем углу знаменитой картины измученных душ, захваченных в подземном мире, маленький плачущий ребенок, завернутый в белую шаль рядом с рыбоподобным существом, пожирающим человеческую ногу. Этот ребенок - я. Я был ребенком из преисподней.

С момента моего рождения 11 марта 1967 я постоянно плакал, кричал, и моя семья окончательно утратила способность слышать определенные звуки. Положительный момент - мои родители никогда не слышали дверной звонок, когда приходил торговец, а сейчас, честно говоря, им не хватает того, что они говорят друг другу.

Когда в 1987 родилась моя племянница Клэр, ей тоже передался ген плача, но как-то ее крики нашли доброе отношение со стороны моих родителей, которые предположили, что ее плач - только потому, что она первая внучка. Но это были оправдания, оправдания, оправдания. В глубине души я верю, что они сносили ее крики потому, что я когда-то подготовил их ко всему, включая детские колики.

Мой отец сказал, что если бы я был первым их ребенком, то был бы и последним. Неважно, что делали мои мама и папа - постоянное покачивание на стуле рядом с кроваткой, пока не остануться следы глубоко в полу, тихая музыка, громкая музыка, колыбельные, угрозы и, наконец, в полном отчаянии и страхе за свой брак и рассудок, малая порция виски - ничего не могло успокоить меня.

О, признайтесь честно, не говорите мне, что не думали о том, чтоб накапать пару капель среди ночи после четырех бессонных ночей и 142 чашек чая, большая часть которых была раздита на вашей пижаме. Не имея собственых детей, не решаюсь давать советы родителям, но я должен заадть один вопрос: мог бы я быть настолько плохим?

Семья Бэрроуманов говорит, что я был хуже, чем просто плох, но только спустя годы я перестал обвинять моего брата и сестру в моем невыносимом раннем детстве. Моему брат Эндрю было пять, когда я родился, а Кэрол, старшей, восемь. Когда моя мама принесла меня домой из госпиталя, они действительно разволновались. Я знаю, вы думаете, что невозможно помнить такие подробности своего младенчества и раннего детства, но в моей семье эта история стала легендой. Если вы мне не верите, спросите мою маму.

"Eeeew!" - взвыл Эндрю и сделал два шага назад.

'Он выглядит как Sooty (милый медвежонок. прим. переводчика),' - скзала Кэрол с таким состраданием.

Их реакция объяснялась тем, что мой язык, губы и большая часть внутри моего рта были синего цвета. Я не имею в виду скучный, серый, лишенный кислорода синий, это было бы ужасно плохо. Я имею в виду такой оттенок синего, который был бы сказочно великолепен на рубашке Etro, но не настолько прекрасен на лице ребенка. Мой рот имел этот странный оттенок из-за мази, которую наносили, чтобы убить инфекцию.

Синий рот или нет, я до сих пор думаю, что «Демонский ребенок» и «Уродство природы» были не самой лучшей реакцией моих брата и сестры, и мне все равно, сколько им было лет. Большинство других пяти- и восьмилетних детей могли бы отреагировать более взросло и зрело. Таким образом, заявляю, что я просто шумно ответил на их изначальную обидную реакцию и решил серьезно наказать их на все то время, что длилось мое раннее детство. Я верю, что я издал свой первый громкий крик в тот же момент, как они сказали про меня: «Гадость» и я никогда больше не закрывал свой рот до того момента как…окей, я так его и не закрыл.

В семье говорят, что все становилось только хуже. Мой постоянный крик доводил маму до отчаяния. Мой папа чувствовал себя лучше в те годы только потому, что работал целыми днями. Иными словами, регулярно работал сверхурочно, наверно. Моя мама начала платить Кэрол за долгие прогулки со мной вокруг Маунт Вернон, пригорода Глазго, где мы жили. За это время она могла немного расслабиться и заняться собой. Ну, вы понимаете, принять ванну, помыть голову, постирать. Однако прогулки стимулировали мои вокальные способности еще сильнее.

Кэрол делала то, что бы сделала любая умная шотландская девочка восьми лет. Она платила одному из других детей, чтобы тот погулял со мной. Да, все могло бы быть вполне успешно, если бы не Эндрю, который в этой ситуации сделал то, что сделал бы любой умный пятилетний шотландский парень, особенно, если с ним не делились. Он пошел и наябедничал.

К этому моменту мне было около двух месяцев. Синий рот уже стал историей, но орать я все еще продолжал. Моим родителям стало до боли ясно, что касается Кэрол и Эндрю, роман под названием "У нас появился маленький братик" полностью не состоялся. Требовались решительные меры.

Однажды после ужина моя мама сказала брату и сестре идти в гостиную и сесть. Через несколько минут мой отец принес меня в комнату и стал заворачивать в коричневый бумажный пакет.

"Зачем ты заворачиваешь ребенка?" - спросил Эндрю с недоумением.

"Я собираюсь его выкинутьего в мусорное ведро" - ответил отец.

Моя мама героически выдержала все это, их с папой игра была достойна награды Академии так же, как и Джоан Кроуфорд. У мамы был даже реквизит - мои маленькие ботиночки, кторые она сжимала в руках.

"Но зачем вы хотите положить его в мусорное ведро?" - спросил Эндрю.

"Потому что вам двоим, похоже, не нужен братик. Поэтому мы с мамой решили выкинуть его прежде, чем привяжемся к нему".

Уже в таком юном возрасте Кэрол привыкла к чувству юмра отца.Она переносила его глупые публичные прогулки, его шутовские поклоны перед ее друзьями, его одевание в женское платье на семейных вечеринках и его продуманные игры в прятки, в которых он рисковал жизнью и конечностями, чтобы быть последним из найденных. Однажды, вскоре после того, как мои родители поженились в 1954 г. в Шеттлестоне, если вам интересно, он сбежал с работы пораньше только для того,

чтобы придти домой и подготовить розыгрыш до того, как моя мама придет домой из офиса.

Они только-только переехали в квартиру в Ист Килбрайде. Отец пришел домой в тот вечер и забрался ящик для угля, которой в 50-е годы часто находился в прихожей. Он сидел, скорчившись, в этом ящике несколько часов, до тех пор, пока мама, наконец, не пришла домой, выпила чай, прибралась в квартире и легла в постель. И все это для того, чтобы до смерти ее напугать, выключив свет и бросив несколько кусков угля перед дверью спальни.

Он разыгрывал ее подобным образом так много раз, что однажды ночью она села на кровати в полной темноте и сидела так 4 часа, ругая его за то, что он выключил свет, и отказываясь вылезти из кровати, потому что ей казалось, что на нее свалится зомби с верха гардероба. В действительности, отец откалывал подобную шутку с ней как-то раз, и еще несколько раз такое же было на моей памяти. Как выяснилось позже, той знаменательной ночью в Ист Килбрайде отключилось электричество, а моего отца даже не было дома. Моя мама кричала его снова и снова в течении нескольких часов: «Джон, включи свет! Иначе я не вылезу из кровати! Я знаю, что это ты, Джон»!

Выходки моего отца распространялись не только на его детей и жену. Когда моей племяннице Клэр было около семи лет, а ее брату Тернеру – четыре года, они провели уикэнд с моей мамой и отцом. Пока они гостили, случилось так, что им пришлось идти к соседям, чтобы помочь вытащить моего отца из узкого буфета, в котором он застрял в процессе особенной соревновательной игры.

Так что Кэрол знала его выкрутасы лучше, чем кто-либо, и она называла моего отца обманщиком.

«Ты не сделаешь этого, папа», - сказала она.

Но мой отец был готов к этому и начал оборачивать меня в бумагу перед тем как ловко спеленать меня в коричневый пакет. Отец был хорош! Он провел классное представление, но именно моя мама окончательно заставила поверить Кэрол и Эндрю в происходящее. Из своего кармана она вытащила табличку, на которой было напечатано «Меня зовут Джон Скот Бэрроуман».

Пока я был маленьким, моя мама часто участвовала в задуманных отцом надувательствах и проделках, но она была единственной, кто в тот момент, когда трое из нас были близки к точке кипения из-за его очередной шутки, могла вмешаться, сказав: «Достаточно, Джон» или «Это не честно, Джон, они же только дети».

Как-то мы поехали на автомобиле с домом-автоприцепом на отдых в Англию. По дороге на юг к остову Вайт нам пришлось ближе к ночи остановиться и разбить лагерь, поскольку шел очень сильный дождь. Когда мы все готовы были лечь спать, я заметил, что отец куда-то ушел.

«Куда пошел папа»? – спросил я.

«Не знаю», - ответила невинно мама. «Кэрол, Эндрю, вы видели, что случилось с отцом»?

Конечно же, они не видели, но она усилила наше беспокойство, так что мы знали, что надвигается что-то ужасное и пугающее. Неожиданно погас свет, и мы услышали это – шаги на крыше, быстрые, тяжелые и такие страшные.

«Это должно быть вурдалаки», - сказала мама, изобразив ужас на лице.

Вурдалаки были любимыми бугименами нашей семьи. В нашем доме они постоянно высовывались из темных углов, пытались схватить нас из-под кровати, падали с гардероба, свешивались сзади в темных туалетах и выли на луну.

В ту ночь в автоприцепе я был первым, кто заплакал. Энди застыл, а Кэрол завопила: «Это просто папа», - но при этом прижалась посильнее к маме. К этому времени буря стала настолько сильной, что дом на колесах начал раскачиваться. И мы начали орать.

«Джон, хватит. А то они не заснут ночью».

Раздался громкий стук в дверь, сопровождавшийся скрежетом металла о дверной косяк.

"Открывай, Джон" - сказали мне в унисон Кэрол и Эндрю.

Они пихнули меня к двери, так, как делали всегда в таких ситуациях. Я медленно открыл ее, и мой отец упал как монстр Франкенштейна на дверь дома. Он весь промок, и его пальцы были ободраны об крышу, на которую он карабкался. В этот день мы трое были до смерти испуганы, потому что не было ничего ужаснее, чем шутки моего папочки.

Когда моя мама прикрепила табличку с моим полным именем к коричневому бумажному пакету, несмотря на свою браваду, Кэрол сломалась первой, и сразу ее примеру последовал Эндрю. Они обещали лучше относиться ко мне и больше не стараться продать меня по наивысшей цене своим друзьям.

Я бы хотел сказать, что только в раннем детстве моя семья старалась от меня избавиться, но если верить отцу, это не так, просто «ты всегда возвращался».
Моя мама вспоминает, что однажды она и моя бабушка Марн (по маминой линии) гуляли со мной по улице Аргайл в Глазго. Я катал машинку «Матчбокс» (10) по стене магазина C&A, весь погруженный в себя, и напевал что-то под нос. Моя мама взяла Марн за руку, и они быстро зашли в магазин, оставив меня на улице. Они очень смеялись над моей реакцией, когда я обернулся и не увидел их рядом.

По моему скромному мнению, им чертовски повезло, что я всегда находил их, ведь хоть я и был шумной занозой в заднице в детстве, я также был звездой их вечеринок.

Мои родители любили развлекаться и среди их друзей и соседей в Шотландии и Иллинойсе после нашего переезда в Штаты, вечеринки Марион и Джона Бэрроумана пользовались популярностью. Отец, квалифицированный чертежник, спроектировал и построил специальную пристройку позади нашего дома на Дорнфорд Авеню в Маунт Верноне для проведения вечеринок. Пристройка, с большой буквы, как мы ее называли, принадлежала мне, Кэрол и Эндрю без ограничений, кроме тех моментов, когда наши родители развлекались, а они делали каждый вечер (по крайней мере, если верить моим детским воспоминаниям).

Оборудованная баром, современной кожаной мебелью – когда я говорю «современной», я имею в виду “кожезаменительный” шик семидисятых – и танцзалом, Пристройка была местом сбора всех в Маунт Верноне. До того, как вечеринка достигала кульминации, Кэрол, Эндрю и я отправлялись в кровать, или же Марн и ее сестра, тетя Джинни, забирали нас ночевать в квартиру в многоэтажке в Сандихиллс, где жила Марн. Мы называли дом «многоэтажкой», потому что вокруг него все было застроено готовыми низенькими домиками времен окончания Второй Мировой войны.

Моя мама обычно в таком случае не кормила нас ужином, так как мы все равно объедались сладостями, которые нам давала Марн, так зачем было тратить на нас хорошую еду? Мы втроем сидели перед огромным окном в нашей гостиной и смотрели на улицу, наблюдая за тем, как Марн и Джинни появляются из-за угла, неся конфеты. Марн приносила Эндрю «Вэлнат Випс», которые – уж не знаю по какой причине, может быть потому, что они были с орехом – считались конфетами для взрослых в нашем доме. Кранчи и Милки Вэй были для детишек , но «Вэлнат Випс» и турецке сладости были только для взрослых. Марн приносила Кэрол пачки «Maltesers» или батончики Кэдбери, в то время, как я вдыхал аромат Джелли Бейбис и Винных жвачек.

«Попросим малыша Джона спеть нам песенку перед уходом», - это была стандартная просьба на вечеринках.

Им никогда не приходилось просить меня дважды, у меня был даже собственный «микрофон» - мерный стакан для напитков из нержавеющей стали, который я хранил позади бутылок в баре.

Моими любимыми вечеринками были те, которые проводились в канун Нового года или, поскольку мы шотландцы, Хогменей , который в Шотландии признает и отмечает больше народу, чем Рождество. Пока мне не исполнилось 6 лет, я думал, что Хогменей произносится как «хаг мэни», так что я до сих пор думаю, что это надо использовать и считать правилом жизни . Как-то я прочитал, что в течение нескольких веков Шотландская Пресвитерианская Церковь старалась запретить бурно праздновать Хогменей, так как считалось, что в нем слишком много языческого. Естественно, это так. Большинство отличных праздников пришли из язычества. Например, карнавал в Рио, Марди Грас в Нью Орлеане и обеденная вечеринка дома у Грэма Нортона . Хогменей был очень ярким и приятным событием, и несмотря на то, что я был тогда маленьким, я храню яркие воспоминания о тех вечерах.

Сосед, чье имя было таким длинным, что уже забылось, надевал свой килт, брал свою волынку, брал бутылку для «первого шага» и начинал свой спуск вниз с вершины Дорнфорд Авеню, спуск в самом прямом смысле, потому что совсем немногие взрослых могли стоять на ногах к утру.

Праздник начинался с церемониального звона колоколов местной церкви, и затем вышеупомянутый сосед вставал на вершине дороги, расправлял сумку, чистил трубку и начинал играть на волынке. Если вы не знаете этого, позвольте сказать вам, что волынка просто ужасающе звучит. Много лет спустя мои родители купили мне волынку, и я попробовал научиться играть. Но это было совершенно невозможно, и я не мог сделать ничего большего, как только извлечь из нее звук, похожий на вопли гуляющей кошки

Сигнальный вой на волынке распространяет эхо вниз по улице.Дети и взрослые одинаково выбегают из своих домов, выстраиваясь в линию за ним, и в полночь начинают маршировать вниз по дороге как Крысолов, звуки "Scotland the Brave" (Храброй Шотландии, неофициального гимна прим. пер.), увлекали за собой даже самую раздражительную из наших соседей. (Я не упоминаю её имя здесь. Её дети сейчас взрослые и вероятно ответственны за обработку вызовов в полицию за нарушение правил стоянки автомобилей. Поверьте мне, мне нужно прикрыть свой зад в этой области.

Когда мне было позволено не ложиться спать до звонка, основным моментом для меня стал просмотр каждого в толпе в Пристройке и начинающееся затем пение. Моя мама имеет красивый голос и, как ген вечеринки Барроуменов, это та характерная черта, которую я рад унаследовать.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/6011/18191

Переводчики: Nikoya, Spensierata, SoGentle, Alxet

eksyneet