Готовый перевод Katherine Mansfield — Bank Holiday / Кэтрин Мэнсфилд — Банковские каникулы (рабочее название): рассказ (1920)

Толстый человек с розовым лицом в поношенных белых фланелевых брюках, в синем пальто с торчащим розовым платком и слишком маленькой соломенной шляпе, натянутой на затылок, играет на гитаре. Невысокий парень в белых парусиновых туфлях, в похожей на сломанное крыло фетровой шляпе, скрывающей его лицо, дует во флейту; а высокий худой человек, в потрескавшихся потёртых ботинках на пуговицах, вытягивает ленты — длинные, перекрученные, струящиеся ленты — выводя мелодию на скрипке. Они стоят, не улыбаясь, но и не серьёзно, в ярком солнечном свете напротив фруктового магазина; рука как розовый паук бьёт по гитаре, короткая толстая рука с латунным кольцом с бирюзой укрощает упрямую флейту, а рука скрипача пытается распилить скрипку надвое.

Собирается толпа, поедая апельсины с бананами, сдирая кожуру, разделяя на дольки, угощая друг дружку. У одной молоденькой девушки даже корзинка с земляникой, но она ягоды не ест. "Какие они миленькие!" Она пристально разглядывает крохотные в крапинку ягоды, будто боится их. Австралийский солдат смеётся. "Эй, смелее, здесь всего-то пригоршня." Но он тоже не хочет, чтобы она их съела. Ему нравится разглядывать её испуганное личико и обращённые на него озадаченные глаза: "Они ведь дорогие!" Он выпячивает грудь и усмехается. Толстые пожилые женщины в бархатных корсетах — этакие старые пыльные подушечки для иголок, тощие ведьмы, похожие на поношенные зонты с дрожащей шляпкой на верхушке; молодые женщины в кисейном, в шляпках, которые словно выросли на живой изгороди, и в туфлях на тонком высоком каблуке;

мужчины в хаки, матросы, потрёпанные клерки, молодые евреи в костюмах из тонкой материи с подкладными плечами и в широких брюках, "больничные санитары" в синем — солнце их высвечивает — громкая, дерзкая музыка на какое-то время удерживает их вместе. Молодёжь забавляется, сталкивая друг дружку с тротуара и обратно, увиливая и подталкивая.
— И я говорю ему, если тебе нужен свой доктор, очаруй его, говорю я, — беседуют пожилые.

— И когда они испеклись, осталось не больше, чем уместилось бы на ладошке!

Единственные, кто хранит молчание, это дети-оборванцы. Они стоят вплотную подобравшись к музыкантам, заложив руки за спину, с расширенными огромными глазами. Иногда подтанцовывая ногой, взмахнув рукой. Крошечный канатоходец, перешагивает, дважды поворачивается, торжественно садится, а потом опять поднимается.

— Разве это не прекрасно? — нашёптывает маленькая девочка, прикрывая рот ладошкой.

И музыка разрывается на яркие кусочки, и снова сливается, и опять распадается и растворяется, а толпа рассыпается, медленно двигаясь вверх по склону.

На углу дороги начинаются киоски.

— Щекотунчики! Два пенса за штуку! У вас есть щекотунчик? Попробуйте, ребята. Маленькие мягкие щёточки на проволочных ручках. Их охотно покупают солдаты.

— Купите куклу-негритёнка! Два пенса за штуку!

— Купите прыгающего ослика! Словно живой!

— Превос-ходная жевательная резинка. Купите что-нибудь, мальчики.

— Купите розу. Подари ей розу, юноша. Розы, дама?

— "Пейя"! "Пейя'!
Трудно устоять. Прелестные, стремительные перья, изумрудно-зелёные, алые, ярко-синие, канареечно-жёлтые. Даже маленькие дети ходят с перьями, вдетыми в шапочки.

И старая женщина в треугольном бумажном колпаке причитает, как будто это её последнее напутствие перед расставанием, единственный способ спасти себя или привести его в чувство.
— Купи треугольный колпак, мой дорогой, и надень его!

Сегодня переменная облачность — солнце и ветер. Когда солнце заходит за облака, всё накрывает тень; когда оно снова выходит, оно огненно-яркое. Мужчины и женщины ощущают, как оно обжигает им спину, грудь и руки; чувствуют, как тела их разбухают, оживают... настолько, что они выделывают обнимающие движения, поднимают вверх руки, ни с того, ни с сего пикируют на девушек, говорят смешные глупости.

Лимонад! На столе стоит целый чан его, накрытый салфеткой; а лимоны подобно глушёной рыбе всплывают в жёлтой воде. В толстых стаканах он выглядит плотным, как желе. Ну почему нельзя его пить, не проливая? Проливают его все, и перед тем, как стакан возвращают, по кругу разлетаются последние капли.

Вокруг тележки с мороженым, с полосатым навесом и яркой бронзовой крышкой — скопление детей. Язычки так и лижут кремовые трубочки, скругляя углы. Крышка поднята, внутрь погружается деревянная ложка; чтобы прочувствовать вкус, некоторые закрывают глаза и молча похрустывают.

— Эти птички предскажут вам будущее! — Сухопарая итальянка неопределённого возраста стоит рядом с клеткой, складывая и разводя свои смуглые костяшки. Её лицо, шедевр тонкой резьбы, подвязано жёлто-зелёным шарфом. Милые птички за стенками своей тюрьмы суетливо тянутся к бумажкам на подносе с семечками.

— У вас очень сильный характер. Вы выйдете замуж за рыжего мужчину и у вас будет трое детей. Опасайтесь блондинки. Будьте осторожны! Будьте осторожны! Автомобиль с толстым шофёром несётся вниз по холму. В нём сидит блондинка с надутыми губами, нагнувшись вперёд — она проносится через вашу жизнь — берегитесь! Берегитесь её!

— Дамы и господа, я по профессии ведущий аукционов, и если сказанное мною окажется неправдой, я отвечаю за это потерей лицензии и большим тюремным сроком. — Он прикладывает лицензию к груди; пот стекает с его лица на бумажный воротник; глаза у него будто остекленевшие. Когда он снимает шляпу, на лбу обнажается недобрая мясистая складка. Никто не удостаивает его вниманием.

И снова поберегись! С холма, раскачиваясь, катится тяжёлая повозка с двумя старыми-престарыми впавшими в детство чудаками. Она держит кружевной солнечный зонтик; он впился в верхушку своей трости, и тела толстяков катятся вместе в такт раскачиванию этой колыбели, а взмыленная лошадь оставляет след навоза, спускаясь с холма иноходью.

Под деревом профессор Леонард, в шапочке и мантии, стоит рядом со своим плакатом. Он здесь "всего на один день" с выставки в Лондоне, Париже и Брюсселе, чтобы предсказать судьбу по вашему лицу. И он стоит, ободрительно улыбаясь, как неуклюжий стоматолог. И взрослые люди, крикливые и ругающиеся за минуту до этого, протягивают свои шесть пенсов, и стоят перед ним, внезапно серьёзные, молчаливые, робкие, почти краснея, а ловкая рука профессора вынимает распечатанную карту. Они похожи на маленьких детей, пойманных за игрой в запретном саду неожиданно появившимся из-за дерева хозяином.

Вершина холма достигнута. Как же жарко! И как прекрасно! Трактир открыт, и внутрь вваливается толпа. Мать сидит на краю тротуара с ребёнком, а отец приносит ей стакан тёмной, коричневой жижи, а затем, жестоко расталкивая всех локтями, снова пробирается внутрь. Из трактира разит пивом, и раздаётся громкий звон посуды и хриплые голоса.

Ветер стих, а солнце палит ещё отчаянней, чем прежде. На улице возле двух вращающихся дверей собралась огромная туча детей, словно мухи возле горлышка банки со сладостями.

И вверх по холму поднимаются люди со щекотунчиками и куклами-негритятами, розами и перьями. Поднимаясь выше и выше они протискиваются к свету и теплу, кричат, смеются, визжат, как будто подталкиваемые чем-то издалека снизу, и солнцем, далеко впереди них — влекомые в полное, яркое, великолепное сияние к... чему?

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/60689/286881

Переводчики: victoria_vn, Alex_ander, Ogly