Готовый перевод Switching Time / Меняя личности: 8. CHILDHOOD HORRORS

8.
ДЕТСКИЕ КОШМАРЫ
- Не думаю, что смогу это сделать доктор Байер, - сказала Карен, разбитая и опустошенная, затем она упала на стул и замерла.
- Расскажите, что произошло, - Карен всегда в отчаянии, а это мой обычный ответ.
Карен что-то мучило. Я ждал.

- Я ужасный человек, - произнесла она в итоге.
Я держал паузу, думая, что она продолжит.
- Что заставило вас так думать? - прервал молчание я.
Каждый новый сеанс я неустанно выпытываю у Карен любые мелочи, любое убеждение или воспоминание, которые относятся к мантре "Я хочу умереть", чтобы мы могли преодолеть это препятствие и работать над чем-то другим.
Карен качает головой, но продолжает:
- Уже слишком, - пауза. - Мне так стыдно.
- Из-за чего? - вмешался я.
- Меня надо наказать.

- За что? - не унимался я.
Карен, приняв еще более страдальческий вид, ответила:
- За воровство.
Я был удивлен. Карен так боялась порицания, что всегда вела себя порядочно.
- За воровство? - спросил я. Она кивает. Этого недостаточно, поэтому я снова замолкаю и жду.
- Мой отец заставлял нас воровать, - я едва кивнул, чтобы дать ей знак, что я готов слушать, но не собирался вмешиваться в ее монолог. Сцена была в ее полном распоряжении.

- Мой отец всегда воровал мелкие вещи, умещавшиеся в кармане,- пауза. - Он всегда говорил, что у него везде скидка.
Карен снова замолчала. Я мог видеть как она всеми силами сглатывала отвращение.
- Среди них были конфеты, мятные леденцы или еда. Он говорил, что полиция не может нас арестовать, если нас поймают с краденым ценой ниже десяти долларов, - она поморщилась. - Он также воровал женские трусики и бюстгальтеры.
Карен посмотрела на меня, но я ничего не ответил. Я просто дал ей возможность излить все накопившееся.
- Я помню, как мы всей семьей пошли поесть пиццы. Моему сыну было около десяти месяцев.

Мой отец предложил понести его за меня и отдал мне сумку для подгузников, которую он нес. Когда мы подошли к машине, я заметила, что сумку не помешало бы облегчить, на что мой отец рассмеялся в голос. Мой отец положил украденные вещи внутрь сумки: кувшин для вина, два бокала и четыре серебряных столовых прибора. Он утверждал, что возместил ущерб оставленными чаевыми. Мой отец всегда воровал, когда мы ели не дома. Солонки, перечницы, стаканы, столовые приборы - ящики дома были забиты этим хламом. Казалось, словно он не мог пойти в ресторан и не взять что-то оттуда. Он использовал нас: моих братьев и меня, рассовывая вещи по нашим карманам или указывая, что взять. Я не хотела этим заниматься, но боялась, что он меня ударит, если я не послушаюсь, поэтому и я в этом участвовала.
Карен погрузилась в молчание, пропитанное стыдом за мелкое воровство, которое было обычным явлением в ее семье.

- Вы считаете себя воровкой, как ваш отец? - я использовал именно это слово, потому что мне показалось оно самым подходящим.
Она кивнула, ее губы скривились от боли, а из глаз потекли слезы.
- Участвуя в воровстве вашего отца, вы тоже чувствуете себя преступницей? - Карен снова кивнула.
- Но если бы вы отказались, то он бы сделал вам больно? - задал я риторический вопрос.
В этот раз Карен кивнула более решительно, не сдерживая слезы.
- А что вам оставалось делать? - Карен необходимо было посмотреть на эту ситуацию глазами взрослого человека.
Она пожала плечами, плача еще сильнее. Я замолчал, дав ей возможность переварить эти вопросы. Я видел, что она хотела сбросить с себя бремя этих воспоминаний.
- Вам сложно осознать, что вы отличаетесь от своего отца. В этом кроется причина вашего желания умереть, - Карен не кивнула в ответ, а лишь заплакала еще сильнее.

В марте 1993 года Карен рассказала мне, что ее мать названивала ей и просила деньги. Она дала ей немного на прошлой неделе, надеясь, что та перестанет звонить, но расценив этот жест как слабость Карен, она стала звонить еще чаще. Она дала послушать мне ее сообщения - каждое последующее было резче предыдущего:
"Карен, позвони своей матери. Мне надо поговорить с тобой". (звуковой сигнал).
"Позвони мне! У меня к тебе дело. После всего того, что я для тебя сделала, ты мне обязана! Перезвони! Не будь гребаной мерзкой сукой!" (звуковой сигнал).

"Это твоя мать! Позвони мне! Какого хрена! Меньшее, что ты можешь сделать - перезвонить мне. Ты должна мне те деньги, которые я тратила на тебя всю твою жизнь! Позвони мне, иначе ты мне больше не дочь!" (звуковой сигнал).
"Ты жирная мразь! Попробуй только попросить у меня хоть один жалкий цент. Если ты не можешь мне помочь, иди в жопу!" (звуковой сигнал).
"Я звоню твоему драгоценному доктору Байеру и рассказываю, какой ты ни на что не годный кусок дерьма. Как же я хотела, чтобы ты родилась мертвой! Пошла к черту и чтоб тебя не раз вертели!" (звуковой сигнал).
Я посмотрел на Карен. Она посмотрела на меня взглядом, полным столь знакомой боли от унижения. "Пошла к черту и чтоб тебя не раз вертели"... Боже мой.

- Я всегда давала ей деньги, надеясь, что она начнет ко мне лучше относиться, но она просила все чаще и чаще. Она всё обещает их мне вернуть, но так и не возвращает. Все просят у меня денег: вся семья и друзья. У меня их нет, но я не могу им отказать.
- Вы отказывали своей матери? - поинтересовался я.
- Да, поэтому она и злится.
- Если вы дадите ей то, что она просит, - продолжил я. - она перестанет требовать еще?
Пришло время снова проанализировать сложившуюся ситуацию.
- Нет, - ответила Карен, не раздумывая. - она просто не будет звонить пару дней.
- Если вы одолжите ей денег, полюбит ли она вас? - не унимался я, сделав акцент на второй части вопроса.
- Может быть... - ответила Карен, прекрасно зная, что это не так. Ей было больно признавать это.
- Нет, - сказала она.
Я выждал некоторое время.

- Когда вы даете ей деньги, и, несмотря на это, она не меняет свое отношение к вам, что вы чувствуете?
- Я хочу поранить себя, - ответила Карен мягко.
- И что вы должны сделать?
- Ничего. - она неуверенно посмотрела на меня.
- Так вы всегда считали, - возразил я. - Вы можете сказать нет.
- Она не отступится, - Карен похоже смирилась со своей участью.
- Ей придется.
- Нет.
- Вы уже взрослая женщина, - заметил я.
Мне не удалось убедить Карен - все это продолжалось слишком долго. Пока пусть все остается как есть. Можно открыть пациенту глаза на реальное положение вещей, но невозможно заставить его в это поверить. Карен придется все это самой обдумать.

Карен не оплатила вовремя счета за наши сеансы. Я отдавал себе отчет, что бы с ней стало, если бы я указал ей на это. Мать и еще, требующий оплату. Я угодил в тупиковую ситуацию. Если бы я постоянно просил ее оплачивать счета вовремя, то она считала бы меня ни чем не отличающимся от ее матери. Если же я умолчал бы об этом, ее долг бы рос, и в какой-то момент мне пришлось бы ей сказать, и в таком случае мне пришлось бы говорить о более крупной сумме, чем она располагает (в точности, как ее мать). Существуют действенные терапевтические методы решения подобных проблем, только я никогда не был в них силен. Поэтому, стараясь не показаться скрягой и пытаясь не запустить ситуацию, я в конечном счете обрисовал сложившееся положение несколько сеансов спустя.

- Кажется, вы немного запоздали с оплатой, - сказал я, передавая ей счет за три месяца.
Карен вся побледнела и начала плакать.
- Я дала деньги матери. Я всегда вынуждена платить за своих друзей. Моя мать всегда говорит, что я ей должна. Теперь я и вам должна.
- Вот, что кроется за этим, - произнес я, стараясь сохранить голос спокойным и не выдать свое раздражение по поводу того, что она пустила свои деньги на ветер. - Поэтому вы сейчас думаете, что я не отличаюсь от вашей матери.
Карен на мгновение задумалась.
- Я могу поставить себя на ваше место: ваша мать взяла ваши деньги - у вашей матери мои деньги. Нам обоим это не нравится, но мы ничего не можем с этим поделать.
Карен посмотрела на меня и едва улыбнулась. Ей стало легче от мысли, что мы с ней в одной лодке и что я оказался не лучше ее матери. Затем она снова погрустнела.

- Это для вас всего лишь работа. Вот и все. - она безусловно намекала на то, что я не заботился о ней, а только о ее деньгах.
- Это не просто работа. Это особенная работа.
Не знаю, поверила ли она мне. На секунду она задумалась, но, кажется, ей от моих слов не полегчало. Дальше мы спорили по этому поводу.
Важно, что Карен начала защищаться от тех, кто c ней плохо обращался, даже если она не могла отдалиться от них физически. Хотя временами она выглядит как еле держащийся на ногах боксер без судьи поблизости, который мог бы остановить бой, она начала искать лазейки для самозащиты.

Она начала фильтровать звонки своей матери. Когда ее мать оставляла оскорбительные сообщения, Карен сразу удаляла их, не прослушивая их. Она начала придумывать различные предлоги, например, что ей надо было ехать в школу за детьми, когда ее мать просила ее куда-то подвезти. Она начала планировать какие-либо занятия с детьми вне дома в то время, когда ее муж приходил с работы, открывал пиво, пил и затем отключался.

Эти действия еще лишь робкие попытки, которые не всегда удаются. Поэтому чаще она мыслила, как забитая девочка перед лицом своих истязателей: подчинись или умри. Если мучения невыносимы и она больше не могла их выносить, то она хотела покончить с собой. У нее был скудный арсенал взрослых способов действия, которые она могла применить по отношению к жестоким родителям или мужу: отстаивание своих прав, установка границ или просто уход.

Эти варианты не подходили Карен, она сама говорила, что это не в ее силах. Моя задача заключалась в том, чтобы она смогла их применить. Несмотря на внешние негативные воздействия, она становилась сильнее. Когда она начала доверять мне еще больше, она начала рассказывать больше.
В сентябре 1993 года Карен вошла в мой кабинет, вся дрожа от первых осенних заморозков.
- Не знаю, что со мной произошло прошлым вечером, - начала Карен. Я видел, что ей было неловко.
- Что вы хотели мне рассказать?
- Я пошла вчера ко врачу. По крайней мере я так думаю. Я не помню сам осмотр, но я нашла у себя кое-какие лекарства - вагинальные свечи. Я пыталась следовать инструкции, когда мои руки начали трястись. Меня охватила паника и подступила тошнота. Я засунула одну свечу, и после этого меня вырвало. Не знаю, почему у меня была такая реакция на них.

- Есть какие-нибудь предположения на этот счет?
- Было ощущение, похожее на то, когда надо мной издевались на вечеринках моих родителей... Я хочу вам об это рассказать, но не могу, - она замолчала и спряталась в свою скорлупу.
- Вы могли бы надиктовать ваши мысли на диктофон? - я пытался найти выход для Карен, чтобы она могла рассказать мне все, что ей хотелось, потому что у нас было недостаточно времени, чтобы ждать ее откровений за время сеанса.
- Думаю, да.

На следующей неделе Карен принесла мне кассету. Я принес ее домой и прослушал после ужина. На ней был следующий рассказ Карен, разбитый на части.
Отец Карен, Мартин, работая мастером на машиностроительном заводе, подошел к Гарри, разбиравшимся с прессом.
- Какой дебил сказал тебе заняться этим? - Мартин пытался перекричать грохот станков. - Она потерпит до следующей недели. Черт, Гарри, я начинаю жалеть, что нанял тебя.
- Прости, Мартин. Стэн начал и попросил меня его запустить. Мартин знал, в чем было дело, они обсуждали это на планерке утром.
- Черт! Ну, раз начал, то заканчивай с ним.

- Извини, Мартин. Сжалься, мне нужна эта работа. Больше это не повторится.
- Ну, Гарри, ты знаешь, что никто больше тебя бы не нанял, чертового пьяницу, уволенного с военной службы за недостойное поведение. Если бы не я, то ты бы остался на улице. Теперь у тебя хорошая работа.Ты мне должен. По-крупному.
- Прости, Мартин. Пожалуйста, не злись на меня, - Гарри рассматривал пол.
- Черт с ним, ты не так уж и плох. Почему бы тебе не заглянуть сегодня вечером ко мне домой? У нас будет вечеринка. Будет весело.
- Хорошо... Черт, Мартин, спасибо. Так, ты не злишься?
- Нее, приходи к восьми и захвати с собой пивка.

Когда Гарри зашел в дом в полдевятого вечера, он услышал смех и вскрик женщины. В гостиной свет был потушен, слышно было жужжание проектора и можно было различить его отблески. На экране один мужчина вошел в женщину сзади, пока та делала минет другому, стоящему перед ней. Гарри увидел Мартина, смотревшего фильм. Были и две другие пары. Двое мужчин заигрывали с женщиной с обнаженной грудью.
- Гарри, заходи! Садись тут, - с пивом в одной руке Мартин указал новоприбывшему на свободное место рядом с хозяином дома.
Гарри не верил, что все в комнате происходило на самом деле. Он сел рядом с отцом Карен, но его глаза продолжали бегать по комнате. Его взгляд в итоге остановился на обнаженной женщине.

- Тоже хочешь? - спросил Мартин.
Гарри посмотрел на него неуверенно и удивленно.
- Для тебя у меня есть кое-что особенное. Но за это надо заплатить. - отец Карен знал, что была пятница, поэтому у Гарри с собой была получка.

Гарри открыл банку пива и начал смотреть порнофильм, но продолжал не спускать глаз с женщины, с которой заигрывали двое мужчин. Была и еще одна женщина, которая сидела подле тех мужчин, но по ее виду можно было сказать, что ей было скучно и она злилась. Мужчина, который сидел с ней рядом, чьи руки уже блуждали в трусиках женщины с обнаженной грудью, положил свою руку ей на бедро.
- Не трогай меня! - возмутилась она, но мужчина продолжить гладить кожу на ее бедре.
Она продолжала дуться, но больше не протестовала, сделав лишь еще один глоток из пивной банки. Мартин поймал голодный взгляд Гарри.
- С тебя пятьдесят баксов, и я организую тебе развлечение, - сказал он на ухо своему работнику.
- Ну, не знаю...

- Не будь долбанным педиком. Тебе не нравятся девочки? Ты гомик?
- Ладно, согласен, - Гарри смотрел на женщину, которую обрабатывали двое мужчин, пока тянулся за своим кошельком. Он подумал, что было бы неплохо с ней тоже пошалить.
- Следуй за мной, - Мартин направился к коридору. Гарри пошел за ним, оглядываясь на обнаженную женщину, которая через ткань брюк массировала член одного из мужчин.
- Жди здесь, - приказал отец Карен. Гарри сел на кровать в ожидании того, что к нему приведут женщину из гостиной.

Карен спала на двуспальной кровати со своими двумя младшими братьями. Ей одиннадцать. Мартин открыл виниловую дверь-гармошку и дотронулся до плеча Карен. Она проснулась от испуга.
- Вставай! - Мартин рывком поднял ее за руку и потащил в свою спальню.
Гарри поднял глаза, удивленный тем, что перед ним стояла девочка. Он перевел взгляд на отца Карен и по выражению его лица осознал, что он только что заплатил за секс с его дочерью.
- Раздевайся, - приказал Мартин Карен, которую всю охватил ужас. Она быстро сняла пижаму.

- Теперь, Мартин, я не думаю... - начал было Гарри.
- Ты заплатил за это, - ответил Мартин. - Не хочу, чтобы на меня работали педики.
Гарри, испугавшийся отца Карен, посмотрел на его дочь.
- Дотронься до нее - она это любит, - сказал хозяин дома.
Хотя Гарри весь дрожал и был в растерянности, но все же он робко погладил бедро Карен...

Я слушал еще две минуты, затем выключил проигрыватель и откинулся в столе. Сердце у меня колотилось. Этот рассказ был своего рода коллажем из образов, мыслей и воскрешенных ощущений. Сложно представить, что все, что было на пленке, произошло на самом деле. Какую травму получила Карен от таких родителей, которые должны были быть для нее примером? Кем она себя ощущает, будучи невольной участницей мерзких жизней ее родителей? Неудивительно, что ей хотелось умереть. Невероятно, что она до сих пор держалась.

Моя жена готовила детей ко сну. Я хотел пойти и помочь ей, вернуться к своей обычной жизни, увидеть улыбающиеся лица своих детей, когда они пищали и плескались в ванной, и отвлечься от этого кошмара. Мне стоило отложить проигрыватель и послушать историю Карен в другой раз, но часть меня была настроена продолжать, и она одержала верх.
Лето и Карен, которой уже двенадцать, одетая в футболку и шорты, шла по гостиной в кухню, чтобы пойти выйти поиграть на улице. Ее родители сидели за кухонным столом и ругались.

- Меня здесь не уважают. Я не чувствую уважения, которое заслуживает муж от своей жены! - Мартин буравил взглядом Катрину, а затем обратил внимание на Карен, когда та вошла в кухню.
- Я говорила, что не плохо было бы присмотреть новую квартиру...- Катрина не унималась.
- Ты куда собралась? - прокричал Мартин своей дочери и быстрым движением руки схватил левый сосок Карен и притянул ее к себе.
Мать Карен отвернулась. Лицо Карен искривилось от боли, но она не издала ни звука.
- Ты куда собралась? Ты что оглохла? - Мартин не отпускал ее.
- К Донне, - ответила Карен.
Мартин отпустил ее. Рука его дочери машинально легла на грудь, но отец ударом скинул ее.

- Посмотрите-ка на эти сисечки!, - произнес он, уставившись на грудь Карен. - Какой у них размер? Такой? Он сложил свои ладони в форме двух небольших чашек.
- Давай посмотрим, - Мартин положил руки на ее грудь и сильно сжал ее.
- Они не маленькие? Если так, то овчинка не стоит выделки, - Он рассмеялся над своей собственной шуткой.
Карен медленно шла по проходу между своим и соседским домами, потирая сосок, за который ее схватил отец. Оно прошла половину квартала к похоронному бюро "Панкратц и сыновья", где жила ее подруга Донна. Донне было девять, на три года меньше, чем Карен. Гараж был открыт, в нем подруга Карен играла со своими куклами. Гараж был большим, в нем хватило бы места для трех машин, но внутри стоял только один катафалк.
Карен зашла внутрь и подошла к Донне, игравшей на ступеньках, которые вели в подвал, где проводилось бальзамирование.

У Донны были две куклы: большая и маленькая.
- Привет, - сказала Карен, сев рядом с подругой.
- Привет, - ответила та, не отвлекаясь от своих кукол.
Она играла так, будто большая кукла нянчила маленькую.
- Бетти грустно, - произнесла Донна, имея в виду маленькую куклу.
Карен сидела и смотрела как Донна гладила голову Бетти рукой большой куклы.
- Давай поиграем, что они пьют чай с печеньем, - предложила Карен.
- Думаю, мой чайный набор внутри, - сказала Донна, осмотрев гараж.

Именно в этот момент большой серый катафалк наполовину въехал задом в гараж. Карен и Донна смотрели, как трое мужчин выбрались из автомобиля: отец Донны, мистер Панкратц, друг отца Карен, и двое других мужчин, которые помогали ему забирать умерших. Они обошли машину, открыли дверь багажника и вытащили носилки, на которых лежало тело в мешке. Мистер Панкратц посмотрел на своих помощников, ухмыльнулся и подмигнул им, а затем расстегнул молнию мешка. Он упал на пол и обнажил тело сухого старика с возбужденным пенисом. Карен открыла рот от изумления, а Донна закричала. Трое мужчин разразились смехом, а отец Донны подошел к ним, встав между ними и открытой дверью гаража.

- Ну же, девочки, хотите посмотреть на крепкий, как фруктовый лед, член? Хотите снять одежду, сесть на него и почувствовать его ледяную свежесть?
Мистер Панкратц начал приближаться к девочкам, заставляя их пятиться к катафалку. Его помощники усмехались, а отец Донны продолжал толкать их к бездыханному телу мистера Станковски. Карен и Донна одновременно стремглав выбежали из гаража. Снаружи Донна остановилась и начала плакать. Карен села рядом с ней и начала гладить ее по голове. Они сидели так несколько минут.

Карен услышала звук закрывшегося багажника катафалка, и увидела, как один из помощников мистера Панкратца направился к ним с обувной коробкой в руках. Донна не подняла глаза, а Карен с опаской смотрела на мужчину. Он подошел к ним, сел на корточки и показал девочкам содержимое коробки. В ней на боку тяжело дыша лежал белый голубь. Мужчина взял птицу и протянул ее Донне, которая взяла его нежно и начала нянчить на руках. Дыхание голубя стало более ровным, и он не пытался вырваться.

- Мы нашли его в больнице на парковке. Он не шевелился, наверное, он ранен.
Он взял птицу у Донны и передал ее Карен, которая начала его гладить, чувствуя мягкость его перьев и быстрое, но едва ощутимое дыхание.
- Может, нам удастся его выходить, - сказала Карен, посмотрев на мужчину, державшего птицу.
Она увидела смесь радости и злобы. Он поднялся, обменялся взглядами с отцом Донны и вторым помощником, которые сидели теперь на капоте катафалка, посмеиваясь, наблюдая сцену с голубем.
- Конечно, мы его выходим, - сказал помощник мистера Панкратца, улыбаясь, возвращаясь обратно к гаражу.

- Вот, может, он взлетит! - мужчина подбросил птицу в воздух. Карен наклонилась.
- Нет! - крикнула она и прыгнула, чтобы подхватить голубя, но не успела - он упал раньше на забетонированную подъездную дорожку.
- Прости, прости, - Карен плакала. - Прости, что не поймала тебя.
Слушая запись, я был поражен болью, звучавшей в голосе Карен, словно она знала, что была в силах его спасти. Сложно также поверить, что взрослые мужчины могли быть столь незрелыми и жестокими, пытая птицу, чтобы поиздеваться над девочками. Я не знал, почему меня это удивляло, ведь есть люди, ничем не отличавшиеся от них. Тем не менее все эти эпизоды описывают такую невообразимую степень варварского садизма, что в голове не укладывалось. Я снова включил запись.

В час тридцать ночи зазвонил телефон. Мартин не спал в ожидании звонка. Он говорил кратко, кивая в знак согласия, и положил трубку. Катрина спала в спальне. Мартин пошел в спальню Карен, где она спала со своими братьями и разбудил ее.

- Надень обувь, мы выйдем прогуляться, - прошептал он, помогая ей надеть куртку. Карен еще не полностью проснулась, но не сопротивлялась. Ее будили таким образом много раз до этого. Карен механически шла через кухню в ботинках, пижаме и зимней куртке, немного впереди отца, подталкиваемая им. Она чувствовала холодный ветер на щеках, когда она отсутствующе спускалась по знакомым ступенькам. Они прошли по дорожке и зашли в открытый гараж похоронного бюро Панкратца. Карен слышала, как за ними закрылась дверь, едва они подошли к двери, ведущей в подвал, спускаясь она несколько раз оступилась. Она старалась не открывать глаза, поскольку ее и так вели.

Они повернули и начали спускаться снова. Запах формальдегида усилился по мере спуска, как и звук голосов. Комната была слабо освещена несколькими свечами, и в ней уже ждали пять или шесть мужчин. На столах из нержавеющей стали лежали пустые пивные бутылки вместе с пластиковыми бутылками, стальными ножами и шлангами. В центре комнаты стояли два стола из нержавеющей стали, используемые для мытья, сушки, бальзамирования и одевания покойников. Мартин повел Карен к ближнему из них и снял с нее куртку.

- Снимай штаны, Карен, - сказал ее отец. - мы собираемся сделать тебе приятно. Его улыбка была хищной и холодной.
Он бросил куртку своей дочери в угол. Карен быстро сняла пижамные брюки. Она была обнажена ниже талии. Несколько мужчин подошли ближе и уставились на Карен, когда встала рядом со столом. Она мимолетно посмотрела на них и, увидев ни толики доброты, решила смотреть строго перед собой. Было видно, что эти мужчины посещали подобные собрания раньше.
- Забирайся на стол, Карен, - сказал Мартин. Карен вскарабкалась и села посередине стола для бальзамирования.
Ее отец повернулся к ней и начал расстегивать ее пижамную рубашку, снял ее и бросил в угол на куртку.

- Хочешь, чтобы мы тебя полюбили? - спросил Мартин, проводя рукой по ее груди и плечам.
Карен сидела молча и неподвижно, но с глазами, полными неподдельного ужаса.
- У тебя черные сердце и душа, - продолжал ее отец. - Ты испорченный товар. Все знают, что ты скверная.
Мартин отошел от стола, и другие мужчины подошли к Карен, начав гладить ее. Она была зажата между нежными и приятными прикосновениями мужчин и страхом, что к ней прикасаются. Ее отец вернулся с шестью иглами с белыми головками. Карен их не видела, потому что сидела с закрытыми глазами, окунувшаяся в страх и ощущения, вызванными прикосновениями.
Пока мужчины гладили Карен, Мартин быстро воткнул одну иглу ей в живот и так же быстро ее вытащил. Карен взвзгнула, напряглась и затем упала на спину. Она не шевелилась, стараясь справиться со страхом и болью. Ее отец воткнул ей иглы в живот во второй и третий раз. Карен старалась не издавать ни звука, но невольно дергалась от каждого укола.

- Чтобы тебя полюбили, надо, чтобы тебе сначала причинили боль, - сказал Мартин. - Тебе следует почувствовать боль, чтобы познать любовь. Ты не можешь, что такое любовь, не зная, что такое боль.
Карен напряженно старалась не двигаться и не открывала глаза.
- Может, следует привести сюда твоих младших братьев, и ты познаешь любовь, увидев их страдания?.
Карен открыла глаза. Она помнила последний раз, когда ее отец бил ее братьев. Он говорил, что он бил по ее вине, что они были наказаны за ее грехи. Это было ужасно. Она поклялась, что больше не позволит бить их из-за того, что она плохая. Она будет паинькой, тем самым защитит их. Она будет их броней.

- Тебе следует благодарить нас за то, что мы тебя любим, - сказал Мартин, направляясь к ней с иглами в руке.
Карен надиктовала это на пленку прерывающимся, усталым голосом, явно неохотно. Казалось, что эти воспоминания вызывали у нее боль (я слышал страдание в ее голосе), но она все равно их рассказала. Я был потрясен тем, что подобные события могли иметь место в западном пригороде города. Кто были эти люди? Казалось маловероятным, что Карен сама придумала эти образы, что это были ее детские фантазии.

Они слишком жестокие и связаны с манипулированием. Не похоже на нее.
Осталась еще большая часть пленки, где-то около пятнадцати минут. Мои дети наверняка уже спали, убаюканные видом любящих родителей и безопасной теплой постелью, которая навевала им хорошие сны. Я молил Бога, чтобы мои дети не познали подобную жестокость. Мой разум метался между изображениями, реакциями, неверием, ужасом и тревогой. Я был слишком измотан мыслями о том, как помочь этой женщине, которая прошла через многое. Подобный вид издевательств именуется "казнью души", чтобы показать, как он уничтожает желание жить. Можно ли было еще спасти Карен? Я надел наушники и включил запись.

Карен посмотрела на часы. Ее мать ушла на работу около часа назад, а ее отец вернется домой через пару минут. Она осмотрела гостиную и кухню, что убедиться, что все убрано и лежит на своих местах. Она пошла в свою спальню, чтобы окончательно убедиться, что ее братья не устроили беспорядок в ее комнате с тех пор как она убралась в ней полчаса назад. Ее братья играли на полу с игрушечными зелеными солдатиками. Карен подняла несколько игрушек, которые они вытащили, и пошла на кухню заниматься. Когда она села за стол, она услышала, что входная дверь открылась и дом наполнился тяжелыми шагами ее отца.
- Вот ты где! - сказал он, не сводя глаз с Карен, которая сидела за столом с учебником. - В доме гребанный бардак! Какой от тебя прок?

Не знаю, зачем мы тебя держим. На тебя приходится лишь тратить деньги.
Карен пыталась принять жалкий вид. Мартин направился к холодильнику и открыл его дверцу. Он вынул оттуда пакет молока.
- Это молоко скисло! - воскликнул он и бросил пакет в раковину.
Он вытащил пиво и кусочек оставшейся пиццы. Затем он направился к шкафу, чтобы взять тарелку под него. Он вынул одну тарелку, затем другую.

- Эти тарелки грязные! - крикнул он, поворачиваясь к Карен. - Иди сюда и помой их. Что бы на них не было ни пятнышка!
Карен быстро подошла к раковине, а ее отец включил горячую воду. Она начала мыть первую тарелку, а Мартин стоял рядом, наблюдая. Над раковиной начал подниматься пар. Он схватил ее за запястья.
- Тебе нужна горячая вода, чтобы вымить эти тарелки! - он подставил ее руки под кипяток. - Давай, мой их!
Карен морщилась, быстро моя тарелку и отчаянно стараясь не выронить ее, поскольку жжение становилось все невыносимее.
- Приходится учить тебя всему.
Она пыталась справиться со слезами и держать себя в руках, прекрасно зная, что жалобы лишь усугубят ее участь. Мартин выключил воду после того, как она вымыла вторую тарелку. Оборотные стороны ее ладоней пылали красным. Ее отец посмотрел на Карен, которая спрятала руки за спину.

- Почему ты носишь этот коричневый ремень? Разве я тебе не говорил, что коричневый - цвет ниггеров? Ты любишь ниггеров? Ты хочешь их трахать?
Лицо Мартина чуть ли не соприкасалось с лицом его дочери, не способной вымолвить ни слова ни пошевелиться.
- Ты ни на что не годная и тебя надо наказать. Пошла в свою комнату и марш в кровать!

В два часа ночи после того, как ее мать вернулась с работы и легла спать, отец Карен и ее дедушка пришли в ее комнату и разбудили ее. Отец держал в руках ее куртку.
- Вставай, Карен, мы идем за мороженым, - произнес он, надевая на нее куртку.
Карен села еще сонная, она не хотела просыпаться, но не сопротивлялась. Двое мужчин провели ее к лестнице, затем в машину дедушки. Они проехали десять минут до химического завода, где ее дедушка днем работал диспетчером.

В такой поздний час никто не работал. Карен ехала с закрытыми глазами. Ее уже раньше возили по этому маршруту. Дедушка оставил машину у заднего входа, где уже стояли другие машины. Дедушка Карен открыл дверь своим ключом. Свет едва горел, но его хватало, чтобы освещать им путь до грузового лифта. Они шли по ветхому деревянному полу мимо огромных чанов, часть из которых была открыта, cо зловонными пурпурными пятнами на их боках. Они подошли к большой железной двери, которая открывалась горизонтально, из середины которой торчал черный кусок брезента, словно высунутый язык.

Дедушка Карен нажал на кнопку вызова лифта, и его внучка услышала гул мотора - лифт поднимался из подвала. Ее дедушка потянул за кусок материи и открыл дверь. Она пронзительно заскрипела. За ней была решетчатая дверь, открывавшаяся снизу. Мартин наклонился и потянул за полоску ткани. Все они вошли во вместительную темную кабину лифта.

Мартин держал Карен за руку, пока ее дедушка закрывал обе двери лифта с грохотом, который эхом отдавался по всему заводу.
Когда лифт начал спускаться, отец Карен снял с нее куртку и отдал ее дедушке Карен. Карен стояла безучастно. Он расстегнул ее пижамную рубашку и снял ее. То же самое он проделал с ее штанами. Ее дедушка накинул на нее ее куртку и запахнул ее на ней. Когда они добрались до подвала, Мартин открыл двери, а ее дедушка нажал на кнопку экстренного торможения, чтобы никто не вызвал его сверху.

Двое мужчин вошли в широкое подвальное помещение, ведя перед собой Карен. Помещение было освещено двенадцатью свечами. Там уже было около десяти человек. Трое или четверо были женщинами, две были обнаженными. Слышен был смех и громкие голоса, а затем и визг, когда один из мужчин схватил одну из обнаженных женщин. Когда Карен подвели к центру помещения, голоса стихли, и все взоры были обращены на нее. Лица присутствовавших на собрании было трудно различить в мерцающем свете, но Карен узнала большую часть из них. Карен распахнул ее куртку и отбросил в сторону. Она стояла обнаженная между двух мужчин, перед лицом остальных, которых отчасти скрывал свет свечей.

- Вот она, порочная сучка, - прокричал дедушка Карен. - Пришло время наказать ее, чтобы изгнать скверну из ее души! Ей следует преподать урок. Ее необходимо наказать. Пора!
Он подвел Карен к центру комнаты и отошел, оставив ее одну под прицелом взглядов остальных.

- Слово Божье привело нас сюда! - продолжил он. - Мир катится в бездну. Люди голодают, бездумно относятся к таким болезням, как чума и венерологические заболевания, а все из-за таких порочных детей, как она. Чтобы понять боль тех, кто страдает от голода, ты сам должен голодать. Чтобы понять боль невинных, ты должен страдать. Принесите мне нож!

Мужчина вышел из группы с небольшим фруктовым ножом.
- Вытяни руку! - приказал дедушка Карен.
С полузакрытыми глазами она подчинилась. Мужчина положил лезвие ей на ладонь, а затем закрыл пальцы так, что бы те обхватили лезвие. Он накрыл ее маленькую ладонь своей. Затем он начал сжимать свою ладонь. Карен начала морщиться и заплакала, а затем внезапно затихла, когда капли крови появились на рукоятке ножа.
- Дева Мария проделывала те же действия с младенцем Иисусом, что и мы сейчас, - продолжил дедушка Карен. - Это было необходимо сделать до того, как пришли мудрецы, и объявили ей, что он будет и дальше страдать. Он умер за твои грехи.

Дедушка кивнул мужчине, который ослабил свою хватку и убрал нож с ладони Карен. Она прижала руку к телу - с пальцев капала кровь.
Ее дедушка продолжал:
- Мы говорим, что ты должна быть наказана и должна наказывать себя всегда, пока ты на земле. Это слова Божьи. Если ты скажешь об этом непосвященным, ты должна покончить с собой после того, как убьешь человека, которому рассказала об этом.

Ты должна сделать это иначе зло всегда будет идти подле тебя. Ты должна убить любого, кто посмеет подружиться с тобой. Если ты предашь нас, ты будешь обречена на адские муки на земле и после смерти.
Дедушка Карен посмотрел на Мартина, а затем на длинный прямоугольный стол со складными ножками у стены. Отец Карен подошел к нему и начал тащить его в центр помещения. Его дочь подвели к столу, двое мужчин подхватили ее и посадили на стол. Она сидела там обнаженная, с закрытыми глазами. Сквозь веки она видела яркий свет и слышала шуршание 8-мм домашней кинокамеры.

- Все благодаря Богу, - произнес дедушка, начав говорить монотонной скороговоркой. - Мы можем делать все, что пожелаем, потому что нам так повелел Бог.
Карен положили на стол. Ее омовение записывалось на камеру. Ее отец и несколько других людей вошли в кадр. Карен оставалась неподвижной, с закрытыми глазами.
- Зла не существует, только ошибки, как эта, - ее дедушка продолжил свою речь.

Карен почувствовала, что ее тело начало неметь от шеи до желудка, словно ее выпотрошили. Ее грудь сдавили. Нечто большое, нет... огромное начало входить в нее. Затем она потеряла сознание.
- Доброе утро, Карен, - сказала ей мать, когда та вошла на кухню, одетая для школы.
Она терла голову, когда села за стол.
- Тебе сложно сказать "доброе утро"? - спросила Катрина с укором в ее голосе.
Карен сидела, продолжая тереть голову.
- В чем дело? - поинтересовалась ее мать

- У меня болит голова, - сказала Карен, в ее глазах читалась грусть и боль.
- Снова? У тебя снова был кошмар? Тебе снятся всякие ужасные вещи. Тебе не следует никому рассказывать об этих ужасных мыслях! - Катрина отвернулась, решив уделить внимание кухонной плите.
Карен начала есть хлопья. Ее мать заметила порез на ладони своей дочери.
- Что на этот раз ты с собой сделала? - спросила она сердито.
Карен ушла в себя и сползла со стула. Она взяла в охапку учебники и ушла. У нее болели рука, голова и внутренности, пока она шла шесть кварталов до школы.

Она ни с кем не разговаривала.
Эта часть записи позволила мне осознать ту глубину травмы, которая была у Карен. Она описывала эти события несвязно, вразнобой, словно они внезапно всплывали в ее памяти, и с обыденной усталостью в ее голосе. Я предполагал, что она не стала надиктовывать чувства, вызванные этими событиями, но ситуации, которые ей пришлось пережить было столь экстремальными, ужасными и травмирующими. Я не знал, что и думать.
Она описывала небольшую слабо организованную группу постоянных людей, включая и женщин, которые с завидной регулярностью садистски пытали и психологически мучили детей из их собственного же окружения. "И в чем была суть всей этой псевдорелигиозной чуши?" - задался я вопросом.

Вопрос о правдивости всегда возникал у меня в голове, когда я слушал леденящие кровь описания Карен. Но она всегда рассказывала их в той манере, которой нельзя было не поверить: страдальчески, угнетенно и несчастно. Она никогда не рассказывала их по собственной воле, но делясь ими со мной, она всегда чувствовала риск, что каждая последующая из них будет слишком невыносимой для меня, что я в итоге прекращу проводить с ней сеансы. Я знал, что детей всегда истязали, но это было абстрактное знание, я никогда не общался с тем, кто пережил это в детстве. Пыталась ли она вводить меня в заблуждение или манипулировать мной, чтобы получить что-то от меня?

Пролечив ее четыре года, это, казалось, было бессмысленным. По меньшей мере я не мог придумать причину, по которой можно было пойти на такой обман. Я предположил, что это могла быть проверка на прочность, выдержит ли мое желание продолжить ее лечение подобные отталкивающие рассказы, которые показывали, что она слишком больна, что бы ее можно было вылечить. Но если и так, почему именно сейчас, спустя четыре года терапии, ей понадобилось такое резкое и сбивающее с толку проявление доверия с моей стороны, особенно, с использованием обмана, то, что не было свойственно ее характеру. Да и при помощи средства, которые угрожали разрушить то доверие, которое между нами установилось?
Примерно в ноябре 1993 года она дала мне рисунок, на котором психиатр повернул рычаг, который открыл потайное отверстие в диване, сквозь которое провалился пациент. Подпись под картинкой гласила: "Следующий! Вы полнейший псих!"

- К чему это? - спросил я, держа этот рисунок.
Карен смущенно поерзала, и я увидел выражение сожаления на ее лице.
Она показала недюжинную смелость, передав мне рисунок, но она должна была понимать, что я попросил бы ее рассказать о нем поподробнее.
- Боюсь, что в какой-то момент вы будете сыты по горло и скажете:"Я умываю руки". Часть меня думает, что вы так не поступите, но другая по-настоящему напугана. Эти воспоминания пугают меня как и то, что я вам их рассказываю. Моя семья говорила мне, что даже самые близкие друзья предадут и унизят меня, - Карен всхлипнула, но собралась. - Вы первый, кому я когда-либо доверилась. Я так запуталась. Я не знаю, что с этим делать. Если бы нечто произошло на стороне, и вы бы не смогли меня поэтому больше лечить, то я бы поняла. Я серьезно. Но я не знаю, что бы я делала без вас. Я просто боюсь лишиться вашей поддержки.
Какое одновременно испытание и возможность для Карен, подумал я, узнать впервые, что такое доверие. Неудивительно, что она боялась.

Когда она это мне сказала, в наших отношениях начали маячить перемены. Я проходил собеседование на роль заведующего отделения психиатрии в трех из четырех клиниках в городе и его пригородах. Если бы я получил этот пост, то я бы продолжил проводить сеансы с Карен, но я не знал, в какой части города я бы их проводил, и я боялся того, как эти перемены отразились бы на ней.

Я не был уверен в своей затеи пойти на эти собеседования, и я не стал ей ничего говорить до того момента, пока мои перспективы не стали ясными. Учитывая ее рассказы о том, что она "выключается" и о насилии в детстве, которое она пережила, я склонялся к версии, что Карен страдала от расстройства множественной личности (хотя та часть Карен, которая приходит ко мне на сеансы, могла об этом и не знать). Я задавался вопросом, могли ли другие дети, которых тоже истязали, о которых она вскользь упоминала, быть другими частями ее личности, но она сама их воспринимала как реально существовавших детей, со своими собственными переживаниями. Или могли эти воспоминания быть своего частью детских садо-мазохистских фантазий, обладавших правдивостью галлюцинаций, которые она приняла за реальные факты из ее жизни? Хотя я и не отрицал вероятность того, что она придумала эти истории (хотя я и не понимал, зачем ей было выдумывать такие извращения), но после записи на пленке мой скептицизм поколебался. Она пыталась как можно подробнее описать происходившее, несмотря на страдания, которые эти события вызывали.

Я сказал Карен, что прослушал ее пленку и осознал всю глубину того, что с ней произошло в детстве. Я не просил ее поподробнее остановиться на каком-то отдельном аспекте, потому что не хотел показать, что меня в большей степени интересовала та или иная форма насилия, тем самым подталкивая ее к тому, чтобы она рассказывала мне все детали только о ней одной. Последнее, что я хотел делать, так это указывать ей конкретное направление. Я всегда старался, чтобы она вела меня.
К сожалению, после того, как она передала мне кассету, она постоянно хотела покончить с собой. Мы постоянно говорили друг с другом по телефону и тратили все время на сеансах, чтобы пресечь ее попытки самоубийства.

В какой-то момент меня осенило. Если то, что было на пленке, произошло на самом деле, то она могла думать не только о том, как покончить с собой, но и о том, как убить меня, того, кому она рассказала нечто, что нельзя было никому рассказывать.
- Вы думали о том, чтобы убить меня? - спросил я Карен на одном из наших сеансов.
Она выглядела испуганной, словно ее застали врасплох.
- Мне говорили, что я обязана была убить любого, кому рассказала бы о том, что происходило в подвале. Я помню, как мне это вбивали в голову, - говорила она, вся дрожа от страха. - Я боюсь говорить об этом всем.
Она замолчала, а затем добавила:
- На самом деле никогда.

То есть я никогда всерьез не думала никого убить. Я всегда думала, что, если до этого и дойдет, то я убью себя, раз уж я все равно должна была умереть.
- Вы теперь взрослая, - напомнил я Карен. - Хотя эти ощущения кажутся недавними, но их вызвали события, которые произошли много лет назад. Они вас убеждали в том, что вам следует убить меня и себя только из-за того, что они не хотели быть пойманы, и это позволяло им делать втайне свои ужасные дела. Но делиться ими со мной безопасно как и для меня, так и для вас.
Карен подалась вперед, наклонила голову и начала плакать от облегчения.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/61386/295778

Переводчики: Titanex