Готовый перевод My Fascinating Friend / Мой удивительный друг: 1

По природе своей я - человек застенчивый. Я объехал весь мир, ни с кем по пути не подружившись. Выйти из своей скорлупы для меня так же сложно, как и заставить кого-то другого выйти из своей. А есть люди, идущие по жизни и раскрывающие содержание каждого, кого они встретят, как отделяют шипы от барвинка.

Для меня же мои собратья - это устрицы, а я без устричного ножа. Мое единственное утешение (если оно есть) в том, что мои собственные ценности абсолютно не поддаются устричным ножам окружающих. За свою жизнь я не более двух или трех раз встречал людей, на чей "Сезам, откройся!" мое сердце и сознание откликнулись сразу. Мой Удивительный Друг был одним из тех редких и симпатичных существ.

Я отдыхал несколько дней в Монако, ожидая приглашения присоединиться к своим родственникам в Италии. Однажды днем я начал бесцельное и хаотичное восхождение среди оливковых терасс по нижним склонам Тет-дю-Шьен. Найдя прелестный уютный уголок среди корней искривленного старого ствола, торчащего из застроенной ровной полукруглой площадки, я уселся отдохнуть, почитать и помечтать.

Внизу, немного правее, Монако вдавался в пурпурное море. Я мог различить экипажи и пешеходов, приходящих и уходящих по мостовой между мысом и Монте Карло, но я был слишком высоко, чтобы слышать какие-нибудь звуки. Слева берег сделал великолепный изгиб мимо тесно стоящих домов Роккабруны, мимо гор, на фоне которых Ментон кажется невидимкой, мимо итальянской границы, мимо бухты Вентимильи к месту, где мыс Бордигера слабо виднеется между небом и землей.

На всем горизонте Средиземного моря не было ни одного парусника. Белая линия. изгибаясь ритмичными промежутками вдоль небольших участков пляжа, указывала на небольшую волну, хотя поверхность моря была как зеркало. В мире не было прекрасней вида чем этот, этот пейзаж был самым красивым. Я вытащил из кармана "Субботний обзор" и вскоре погрузился в статью о замене десятины.

Из состояния поглощенности меня разбудил маленький камешек, прыгающий вниз по крутой тропе. Половина пути, половина лестницы, по которой я взобрался. Его запустила в движение нога путника, спускающегося вниз, в котором, поскольку он спускался медленно, я признал немца среднего возраста (предполагаю, что это его национальность), очень усердного за рулеткой в Казино последние несколько дней.

В его появлении не было ничего примечательного: глаза в очках, приземистый нос и щетинистая борода были очень характерными для его класса и страны. Он не заметил меня, когда проходил мимо, будучи слишком сосредоточенным на своих ногах, чтобы замечать что-то вокруг, а я занимал такое положение, что спустя минуту или больше он исчез из поля зрения за поворотом. Он только поворачивал за угол, и мои глаза все еще следили за ним, как я уловил другую фигуру в поле моего зрения.

Этот второй путник спускался тем же путем, но под ноги ему не попадались никакие камни. Он шел с такой изысканной легкостью и ловкостью, что я не заметил его присутствия, когда он оказался рядом со мной, в то время как он сам с напряженным любопытством следил за толстой фигурой немца, которую, по его оценке, он должен был скоро настичь. Он был молодым человеком с подтянутой фигурой, одетым в костюм из темного твида английского покроя и светло-коричневую широкополую шляпу.

Как только мой взгляд упал на него, он положил свою руку во внутренний грудной карман своего пальто и извлек из него что-то, что я не мог разглядеть, поскольку он как раз прошел мимо меня. В тот же момент какой-то небольшой предмет, который, возможно, по ошибке был выдернут из кармана, упал почти бесшумно на дорогу ему под ноги. В очевидно большой спешке он не заметил потери и скользнул вперед, оставляя на земле то, что я принял за его кошелек. Это был мой долг обратить его внимание на это, поэтому я сказал: "Привет!", - междометие, которое по моим наблюдениям, служит своей цели во всех странах.

Он ощутимо вздрогнул и оглянулся на меня через плечо. Я указао на предмет, который он потерял и сказал: "Вуаля!" Он сунул вещь, которую держал в руке, обратно в свой карман и повернулся посмотреть, куда я указываю. "А!" - сказал он по-английски - "Мой портсигар! Я вам очень обязан", - он нагнулся и поднял его.

- Я думал, это ваш кошелек, - сказал я.

- Я бы предпочел потерять кошелек, чем это, - ответил он с тихим смехом. Он явно отказался от своего намерения обогнать немца, который тем временем уже скрылся из вида.

- Вы такой заядлый курильщик? - спросил я.

- Меня интересует качество, а не количество, - ответил он, - а испанский друг только что подарил мне несколько несравненных сигарритос". Он открыл портсигар и поднялся на несколько ступенек, которые привели его на мою маленькую площадку. - Хотите одну? - спросил он, протягивая мне его с самой победной улыбкой, которую я когда-либо видел на лице человека.

Я уже собрался взять одну с левой стороны портсигара, как он развернул его и подставил мне другую сторону.

- Нет-нет! - сказал он, - эти плоские - мой обычный бренд. Круглые - это нечто.

- Я вас граблю, - сказал я, беря одну сигарету.

- Нет, если вы в достаточной степени курильщик, чтоб оценить их, - ответил он, растянувшись на земле рядом со мной, и вытащил восковую спичку из маленького золотого спичечного коробка, которой он поджег мою сигарету и свою.

Настолько изящна была его личность в целом, настолько легкими и чарующими были его манеры, что меня не удивило, как ни странно, что он может подружиться со мной простым обменом полудюжиной слов. Я смотрел на то, как он лежал на локтях и лениво курил. Он сбросил шляпу, и его волнистые волосы, длинноватые и угольно-черные, падали на его виски пока он заправлял их за уши.

Он был немного выше среднего роста, смуглый, с большими и мягкими черными глазами и дугообразными бровями, с небольшим и достаточно широким носом (наибольший изъян на его лице), с полными изогнутыми и чувственными губами, и с очень четким и округлым подбородком. У него абсолютно отсуствовала борода, но легкий черный пушок над верхней губой обещал в скором времени усы. Ему должно было быть не более двадцати лет.

Крой его одежды, как я уже упомянул, был английским, но его большой черный атласный галстук поверх воротника его пальто, был таким, что ни один английский домосед не осмелился бы появиться в нем. Эта деталь, в сочетании с его акцентом, совершенно чистым, но чересчур точным и продуманным, навело меня на мысль, что он был воспитан на континенте, возможно, в Италии, поскольку в его речи не было французских интонаций. Его голос был богатым и глубоким - легкий баритон.

Он взял мой "Субботний Обзор"

- Библия англичанина заграницей, - сказал он. - Одно из учреждений, которое заставляет меня гордиться своей страной.

- Мне присылают его каждую неделю, - ответил я.

- И моему отцу, - ответил он. - Он обычно говорит: "Шекспира мы делим с американцами, но черт побери, Субботний Обзор полностью наш!" Он относится к старой школе, мой отец.

- И к хорошей школе, - сказал я с энтузиазмом, - Я тоже.

- Сейчас я немного радикал, - ответил мой новый друг с улыбкой, что сделало признание скорее очаровательным, чем нежелательным, и с этой отметки мы начали дискуссию, каждое слово которой я мог бы записать, если бы выбирал, такое неизгладимое впечатление это произвело на меня. Он был действительно блестящим собеседником, много читавший и много путешествовавший для своего юного возраста. "Думаю, я пожил в кажой стране Европы," - сказал он, - "кроме России. Почему-то мне она никогда не была интересна"

Я обнаружил, что либо он учился в Кембридже, либо как минимум был близко знаком с жизнью Кембриджа и его мыслями, и эта была еще одна связь между нами. Его радикализм не был значительным, напротив, его было совсем немного, что было поворотом юмористического парадокса. Наше общение напомнило мне описанные Фуллером остроумные баталии между Беном Джонсоном и Шекспиров в "Русалке"

Я был испанским галеоном, мой удивительный друг был английским военным, готовым "воспользоваться всеми ветрами благодаря сообразительности и изобретательноести". Час пролетел восхитительно, единственной вещью, которая мне не очень нравилась, была сигарета, показавшаяся мне не лучше чем многие другие, которые я курил раньше;

- Что ты думаешь о моих сигаретах? - спросил он, когда я выбросил окурок.

Я чувствовал, что тупое выражение своего мнения будет дурным тоном после его щедрости в предложении незнакомцу лучшего, что у него было.
- Изысканные, - ответил я.

- Я так и думал, что ты это скажешь, - сказал он, - Возьми еще!

- Позволь мне попробовать одну из твоих обычных, - сказал я.

- Нет! - ответил он, закрывая портсигар внезапной хваткой, что поставило под угрозу мои пальцы, но смягчая грубость процесса одной из своих очаровательных улыбок. Потом он добавил, используя одну из странных идиом, придававших его речи своеобразную пикантность, - Я не подсовываю своим друзьям то, что у меня на втором месте.

Он открыл портсигар снова и протянул мне. Отказаться означало бы признанеи, что я не оценил его "драгоценности", как он их называл. Я выкурил еще одну, в которой я безуспешно пытался найти необычный аромат, но аромат личности моего нового друга был настолько острый и тонкий, что это, возможно, сделало мои нервы нечувствительными к более материальным ощущениям.

Мы лежали, разговаривая, пока розовый румянец вечера не распространился до горизонта, и Корсика в нем, невидимая до сих пор, казалось, появлялась из ничего, как остров призрачных вершин и мысов. Затем мы поднялись и в быстро собирающихся сумерках спустились вниз по оливковым садам и через апельсиновые сады к Монте-Карло.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/62677/304938

Переводчики: vivat_diana