Готовый перевод Call the Midwife / Вызовите акушерку: LEN AND CONCHIT WARREN

Лен и Кончита Варрен

Большие семьи могут быть нормой, но это немыслимо, размышляла я, когда просматривала свое расписание на сегодня. Двадцать четвертый ребенок! Здесь должна быть ошибка. Первая цифра неправильная. Непохоже, что сестра Жулианна могла сделать ошибку. Мои подозрения были подтверждены, когда я достала записи по хирургии. Только сорок два года. Это было невозможно. Я рада, что кто-то еще может делать ошибки, кроме меня, подумала я.

Я должна была нанести дородовый визит, чтобы оценить состояние матери и соответствие жилищных условий для домашних родов. Я никогда не любила это делать. Это казалось такой дерзостью, просить показать спальни, туалет, кухню, условия для снабжения акушерок горячей водой, кровать и одежду для новорожденного, но это должно было быть сделано. Обстановка могла быть довольно скудной, но мы привыкли справляться в довольно примитивных условиях, но если бы условия были действительно неподходящими, у нас было право отказать в домашних родах, и мать должна была бы пойти в больницу.

Миссис Кончита Уоррен - необычное имя, размышляла я, когда ехала на велосипеде в Лаймхаус. У большинства местных женщин имена были Дорис, Винни, Этэль или Герти. Но Кончита! От имени веяло теплом юга…пенящимися пузырями, которые исчезали у берега моря. Что делала Кончита на серых улицах Лаймхауса, с его завесой серого дыма и серого неба?

Я свернула с главной дороги в небольшие улочки и, с помощью незаменимой карты, нашла дом. Это был один из лучших больших домов - на три этажа и с подвалом. Значит по две комнаты было на каждом этаже, и одна в подвале, которая вела в сад - семь комнат всего. Выглядело обещающе. Я постучала в дверь, но никто не вышел. Это было нормально, но никто не крикнул, "Входите, милочка”. Казалось, внутри было очень шумно, я постучала еще раз, сильнее. Ответа не было. Мне ничего не оставалось, кроме как, нажать на ручку двери и зайти.

Узкая прихожая была почти непроходима. Две лестницы и три большие детские коляски располагались вдоль стены. В первой безмятежно спал ребенок приблизительно семи или восьми месяцев. Вторая была завалена вещами для стирки. В третьей был уголь. В то время детские коляски были очень большими, с огромными колесами и высокими защитными бортиками, мне пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться. Над головой висело белье, и я отодвинула его. Лестница на первый этаж была прямо впереди и она также была завешена бельём. Отвратительный запах мыла, сырого белья, детских выделений, молока, смешанный с запахами готовящейся еды вызывал у меня тошноту. Чем быстрее я отсюда уйду тем лучше - подумала я.

Из подвала был слышен шум, но я все еще не могла найти ступеньки, ведущие туда. Я вошла в первую от прихожей комнату. Моя бабушка назвала бы ее, “гостинной”, комната была заполнена лучшей мебелью, безделушками, фарфором, фотографиями, кружевом и, конечно, фортепьяно. Она использовалось только по воскресеньям или в торжественных случаях.

Но если бы эта прекрасная комната когда-либо была чьей-то гостинной, то хорошая домохозяйка заплакала бы, увидев это. Приблизительно полдюжины бельевых веревок были привязаны к рейке картины чуть ниже карниза красиво оштукатуренного потолка. Белье висело на каждом из них. Свет проникал через единственную поблекшую занавеску, которая, как оказалось, была прибита гвоздями к оконной раме, прикрывая гостиную от посторонних взглядов с улицы. Было очевидно что занавеску невозможно было отодвинуть. Деревянный пол был завален каким-то старьем.

Сломанные радио, детские коляски, мебель, игрушки, куча поленьев, мешок угля, остатки мотоцикла, что-то похожее на инструменты, машинное масло и бензин. Кроме всего этого было множество банок с красками на скамейке, щетки, ролики, ткани, банки со спиртом, бутылочки с растворителем, рулоны обоев, баночки с засохшим клеем, и еще одна лестница. Занавеска был прикреплена восемнадцати дюймовой булавкой в одном углу, пропуская достаточно солнечного света, чтобы обнаружить новую швейную машинку Зингер на длинном столе.

Выкройки одежды, булавки, ножницы, и хлопок были разбросаны по всему столу, и там же лежал небольшой отрезок очень красивого, дорогого шелка. Рядом со столом стоял манекен для одежды для швеи. Трудно поверить, но единственной вещью, которая напомнила мне гостинную моей бабушки, было фортепьяно, которое стояло напротив одной из стен. Крышка была открытой, показывая грязные желтые клавиши, некоторые из них были сломаны, но мои глаза были прикованы к имени изготовителя - Штайнвей. Я не могла в это поверить – Штайнвей и в такой комнате, в таком доме как этот! У меня возникло желание подойти к нему и опробовать его, но я искала путь вниз в подвальный этаж, откуда шел шум. Я закрыла дверь, и открыла вторую от прихожей комнату.

В этой комната я обнаружила дверь, который вела вниз. Я спустилась по деревянной лестнице, производя так много грохота и шума, как только я могла, так как никто не знал, что я была там и я не хотела никого напугать. Я крикнула "Здравствуйте" громко. Ответа не последовало. “Здесь есть кто-нибудь ?”, - звала я. Там несомненно кто-то был. Опять тишина. Дверь была приоткрыта, и у меня не было другого выхода кроме как отрыть дверь и войти.

Воцарила мертвая тишина, и я ощутила около дюжины пар глаз, смотрящих на меня. Большинство из них были невинными глазами детей, но среди них были черные, как смоль, глаза красивой женщины с темными волосами, спадающими тяжелыми волнами на её плечи. Её кожа была красивой - бледной, но немного желтоватой. Её красивые руки были влажные от стирки, и пальцы были в мыле. Несмотря на бесконечную стирку, она не выглядела неопрятной. Её фигура была большой, но не огромной. Высокая грудь, большие упругие бедра. Цветастый передник был одет поверх её простого платья, и темно-красная лента, поддерживающая темные волосы, подчеркивала сильный контраст между кожей и волосами. Женщина была высокой, и посадка её красивой головы на стройной шее красноречиво говорила о гордой красоте испанской Контессы с аристократическими корнями.

Она не сказала ни слова. Дети тоже молчали. Я почувствовала себя неловко, и начала лепетать о том, что я участковая акушерка, что я стучала, но никто не ответил, и мне нужно осмотреть комнаты для домашних родов. Она не ответила. Я еще раз все повторила. Опять никакого ответа. Она только пристально смотрела на меня со спокойным самообладанием. Я начала задаваться вопросом, не была ли она глухой. Тогда двое или трое из детей начали говорить с нею, все сразу, на быстром испанском языке. На ее лице появилась красивая улыбка. Она подошла ко мне и сказала: “Si. Bebe.” Я спросила, могла ли я осмотреть спальню. Женщина опять не ответила. Я глянула на одного из детей, которые говорили, на девушку лет пятнадцати. Она заговорила со своей матерью на испанском языке, которая ей учтиво ответила, грациозно склонив голову:"Si.

Стало понятно, что госпожа Кончита Уоррен не говорила по-английски. За все то короткое время, что я знала ее, единственные слова, которые я услышала, кроме диалога с детьми, были "si" и “bebe”.

Эта женщина произвела на меня неизгладимое впечатление. Даже в 1950-ых, этот полуподвальный этаж был бы описан как запущенный. Он содержал каменный рукомойник, мойку, кипящий котел, отжимный каток, одежду и подгузники, висящие повсеместно, большой стол, уставленный кастрюлями и тарелками и остатками пищи, газовую плиту, заставленную грязными кастрюльками и сковородками, и все это источало неприятные запахи. Несмотря на этот беспорядок эта гордая красавица была уверенна в себе и внушала уважение.

Мать поговорила с девушкой, и она проводила меня наверх на первый этаж. Первая спальня полностью подходила: большая двуспальная кровать. Я села на нее - там было не больше вмятин чем в любой другой. Она подойдет. В комнате были еще три детские кровати, две деревянные с опускающимися бортиками и маленькая колыбель, два очень больших комода и маленький шкаф. Освещение было электрическим. Девушка сказала, “У мамы здесь все готово,” и открыла выдвижной ящик, полный снежно-белой детской одежды. Я попросила осмотреть ванную комнату. Она превзошла мои ожидания. Там была ванна - превосходно! Это было все, что я должна была увидеть.

Когда мы вышли из главной спальни я заглянула в комнату напротив, дверь в которую была открыта. В нее ухитрились вместить три двухярусные кровати, другой мебели там не было.

Мы спустились на два пролета вниз, стуча ногами по деревянным ступенькам. Я поблагодарила Миссис Уоррен и сказала, что все было отлично. Она улыбнулась. Ее дочь ей перевела и она ответила :"Да!" Мне следовало осмотреть женщину и взять медицинскую карту, но, очевидно, я не могла это сделать, так как мы не понимали друг друга и я не думала, что могла попросить кого-то из детей переводить. Поэтому мне нужно было нанести еще один визит, когда ее муж был бы дома. Я спросила у моего маленького гида, когда он будет и она ответила: "Вечером". Я попросила ее передать своей матери, что я зайду еще раз после шести и ушла.

Я нанесла еще несколько визитов к другим женщинам, но мои мысли постоянно возвращались к миссис Уоррен. Она была такой необычной. Большинство из наших пациентов был коренными жителями Лондона в нескольких поколениях. Иностранцы встречались редко, особенно женщины. Все местные женщины активно участвовали в социальной жизни, постоянно вмешиваясь в чужую личную жизнь. Но, если миссис Уоррен не говорила по-английски, она не могла быть частью женского общества.

Следующей вещью, которая меня заинтриговала, было ее тихое достоинство. Большинство женщин, которых я встречала в Ист Энде, били шумные. Также ее латинская красота. Средиземноморские женщины быстро старели, особенно после рождения ребенка, по их традиции всегда ходили в черном с головы до пят. Но эта женщина ходила в красивых расцветках, и не выглядела старше сорока. Возможно, что сильно яркое солнце быстро старит южную кожу, а влажный северный климат сохранил ее красоту. Мне хотелось узнать как можно больше про нее, и я намеревалась расспросить сестер за обедом. Мне также хотелось подразнить сестру Джулианну ее двадцать четвертой беременностью, хотя она имела ввиду четырнадцатую.

Обед в Ноннатас Хаузе был основной едой дня и совместным приемом пищи для сестер и вспомогательного персонала. Пища была обычной, но хорошей. Я всегда ждала обеда с нетерпением, потому что я вечно испытывала голод. Двенадцать из пятнадцати из нас садились каждый день за стол. После молитвы я подняла вопрос о Миссис Уоррен.

Сестры ее знали, но мало с ней общались, так как она не говорила по-английски. Вероятно она жила в Ист Энде почти всю свою жизнь. Почему же она не знала язык? Сестры не знали. Предположили, что, возможно, не было необходимости или не было способностей или она была не очень умной. Последнее было возможно, так как я заметила ранее, что некоторые люди умеют скрывать недостаток ума просто храня молчание. Я вспомнила дочь Архидьякона в Тролоуп, общество Барчестера и Лондона было у ее ног и все восхваляли ее красоту и ум, хотя на самом деле она была глупа, как пробка. Она заслужила эту завидную репутацию, тем что сидела на позолоченных стульях, вся из себя и молчала.

"Как она оказалась в Лондоне?", - поинтересовалась я. Сестры знали ответ на этот вопрос. Скорее всего мистер Уоррен родился в Ист Энде в доках и его работа была предопределена его отцом и дядями. Когда он был молодым мужчиной, что-то побудило его взбунтоваться. Его невозможно было подогнать по какому-то шаблону. И он ушел из дома и отправился сражаться в испанской гражданской войне. Вряд ли он понимал, что он будет делать, так как иностранные дела редко проникали в сознание рабочих людей в 1930-х годах. И политический идеализм не мог сыграть в этом никакой роли и сражался он за республиканцев или роялистов - это было несущественно. Он жаждал приключений и участие в войне в далекой романтической стране было просто глупостью.

Ему повезло выжить. И он вернулся домой с красивой деревенской испанкой около 11 или 12 лет. Он вернулся в дом матери с девушкой и они очевидно жили вместе. Что думали родственники или соседи об этом можно только догадываться, но его мать была за него, и он не был напуган соседскими сплетнями. В любом случае они не могли отправить девушку обратно, так как он забыл откуда она и она сама тоже, казалось, не знала. Не вдаваясь в эти подробности, он любил ее.

Когда это было возможно, он женился на ней. Это не было легко, потому что она не имела никакого свидетельства о рождении и не была уверена какая у нее фамилия, дата рождения, или происхождения. Однако, поскольку она имела уже трех или четырех детей к тому времени и выглядела на шестнадцать, и похоже была по католичкой, местного священника убедили заключить этот уже принесший плоды брачный союз.

Я был очарована. Это было сюжетом для любовного романа. Крестьянская девушка! Она совершенно не была похожа на крестьянку. Она была как принцесса испанского двора, лишенная права собственности республиканцами. Храбрый англичанин ее спас и похитил? Какая история! Этом все было необычно, и я с нетерпением ждала встречи с г. Уорреном тем вечером.

Затем я вспомнила о детях. Я сказал сестре Жулианне, вызывающе: “Я наконец-то подловила вас на ошибке. Вы внесли в регистрационный журнал двадцать четвертую беременность, хотя Вы, должно быть, подразумевали четырнадцатую.”

Глаза сестры Джулианны заморгали. ”О нет,” сказала она, “здесь нет никакой ошибки. У Кончиты Уоррен действительно уже есть двадцать три ребенка и она ожидает двадцать четвертого.”

Я был ошеломлена. Вся история была настолько нелепа, что никто, возможно, не смог бы ее придумать.

Дверь была открытой, когда я вернулась в их дом, поэтому я сразу вошла внутрь. Дом буквально изобиловал молодыми людьми и детьми. Утром я видела только очень маленьких детей и девушку. Теперь все школьники были дома и несколько старших подростков, которые, по-видимому, вернулись с работы. Это походило на вечеринку, они все выглядели очень счастливыми. Старшие носили малышей, некоторые из них играли на улице, другие занимались чем-то вроде домашней работы. Между ними не было никакого разногласия, и за все время моего контакта с этой семьей, я не заметила драк или выражения недовольства.

Я протиснулась мимо лестницы и детских колясок в прихожей, и направилась вниз в кухню в подвальном помещении. Лен Уоррен сидел на деревянном стуле у стола, куря скрутку с удовольствием. Ребенок был на его колене, другой ползал по столу, и он придерживал его за штанишки, чтобы он не упал. Несколько малышей сидели на его ноге, и он качал их вверх и вниз напевая песенку, “Лошадка, лошадка не останавливайся”. Дети пищали от восторга, и отец - также . Гусиные лапки от частого смеха пронизали его глаза и нос. Он был старше чем его жена, около пятидесяти, совсем некрасивый в обычном смысле, но он был настолько откровенным и открытым, что было очень приятно видеть его.

Мы усмехнулись друг другу, и я сказала ему, что я хотела бы осмотреть его жену и сделать некоторые заметки.

"Хорошо. Кон готовит ужин, но Вин может заменить ее "

Кончита была спокойной и сияющей, она стояла у котла, который утром помогал стирать, а сейчас готовил огромное количество пасты. Медные котлы были обычным делом в то время. Это были бадьи, достаточно большие, чтобы вмещать приблизительно двадцать галлонов воды, на ножках, с газовой горелкой под ними. Кран спереди служил для их опустошения. Они были предназначены для стирки, и это было в первый раз, когда я увидела, чтобы его использовали для кулинарии, но я предполагала, что это был единственный способ приготовления пищи для такой огромной семьи. Это было практично, хотя и необычно.

“Вин, займись пока ужином, моя дорогая, хорошо? Медсестре нужно осмотреть твою маму. Тим, иди-но сюда, возьми-ка малыша и смотри, чтобы дети не лезли к котлу. Мы не хотим никаких несчастных случаев в нашем доме, правда? Дорис, любовь моя, а ты помоги Вин. Я провожу вашу маму и медсестру наверх.”

Девочки быстро говорили с ее мамой на испанском и Кончита подошла ко мне, улыбаясь.

Мы пошли все наверх и Лен постоянно говорил с другими детьми, "Сирил, убери-ка тот грузовик со ступенек, хороший мальчик. Мы же не хотим, чтобы медсестра сломала себе шею, не так ли?"

Хорошо Пит, ты делаешь домашнее задание, молодец." "Он - школьник, наш Пит. Он будет профессором, когда вырастет, вот увидите".

"Привет, Люси, моя дорогая. Иди ко мне, папа тебя поцелует."

Он очень редко прекращал говорить. Фактически, я сказала бы, что за время моего знакомства с Леном Уорреном, он никогда не прекращал говорить. Если бы у него, не было что сказать, то он бы насвистывал или напевал что-нибудь - и все выполнялось бы с тонкой скруткой в его рту. В наши дни работники службы здравоохранения были бы против курения перед младенцами и беременными женщинами, но в пятидесятых не было замечено никакой связи между курением и плохим здоровьем, и почти каждый курил.

Мы прошли в спальню. "Конни, дорогая, медсестре нужно осмотреть твой живот".

Он расправил кровать и она прилегла на нее. Он начал поднимать ее юбку, а она помогла ему.

На животе у нее были растяжки, но ничего особенного. Живот выглядит также как после 4-й беременности, а не 24-й. Я обследовала матку - 5-6 месяцев плоду.

"Ребенок двигается?", - я поинтересовалась. "Да, пинается и дерется, как настоящий футболист, особенно ночью, когда мы хотим поспать"

Головка ребенка была вверху, но я это и предполагала. Я не могла прослушать сердебиение ребенка, но судя по описаным толчкам и пинаниям, это вряд ли имело значение.

Я провела осмотр дальше. Ее грудь была полной, но упругой - никаких уплотнений или других патологий. Был небольшой варикоз, но ничего серьезного. Пульс был нормальный, как и давление. Она, казалось, была в превосходном состоянии.

Я хотела попробовать установить дату ее родов. Полагаясь только на клинические обследования можно ошибиться. Маленький ребенок и большой ребенок на одном сроке беременности могут дать разницу в примерно четыре - шесть недель, поэтому нужны некоторые даты, чтобы подсчитать приблизительную дату зачатия. Однако, с ребенком приблизительно семи - восьми месяцев внизу, казалось маловероятным, что у Кончиты вообще были месячные. Я не привыкла задавать такие деликатные вопросы мужчине. В 1950-ых такие вещи никогда не упоминались в так называемых “смешанных компаниях”, и я почувствовала как мое лицо заливает алый румянец.

"А ничего вроде этого",- он сказал. "Вы могли бы ее спросить, она могла это не упоминать при Вас?". "Поверьте мне, у нее не было месячных уже многие годы."

Мне пришлось поверить ему. Он должно быть знает, подумала я.

Я сказала ему, что у нас есть женская консультация в клинике каждый четверг, и мы предпочитаем, чтобы женщины приходили туда. "Знаете, она не любит куда-то ходить. Она же вообще не знает язык. И я бы не хотел, чтобы она заблудилась или испугалась чего-либо. Кроме того ей нужно присматривать за маленькими детьми дома."

Я не могла настаивать и я внесла ее в журнал для посещений.

За все это время, Кончита не сказала ни слова. Она только улыбнулась, и пассивно принимала все, чувствуя как о ней говорят на иностранном языке. Она встала с кровати с изяществом и достоинством, и подошла к комоду, разыскивая расческу. Ее темные волосы выглядели еще более красивыми , когда она их расчесывала, и я едва заметила несколько седых волосков. Она завязала темно-красную ленту, и повернулась с гордым доверием к ее мужу, который обнял ее и пробормотал, “Да, моя девочка. Ты выглядишь прекрасно, мое сокровище.”

Она удовлетворенно засмеялась и устроилась удобно в его руках. Он начал осыпать ее частыми поцелуями.

Такая бесстыдная демонстрация чувств между мужем и женой была необычной в Попларе. Какими бы ни были отношения наедине, мужчины всегда показывали полное безразличие перед другими людьми. Могли отпускать непристойные шуточки, которые я находила очень забавными, но открыто они не говорили о любви. Нежные и ласковые взгляды Лена и Кончиты Уоррен, казались мне очень трогательными.

Я много раз навещала их в течении следующих четырех месяцев, наблюдая за состоянием Кончиты. Я всегда приходила вечером, чтобы я могла поговорить с Леном о беременности. Так или иначе, я любила его компанию, мне нравилось слушать его, я наслаждалась атмосферой этой счастливой семьи и хотела узнать больше о них всех. Это не было трудно из-за болтливости Лена.

Лен был художником и декоратором. Он, должно быть, был хорошим художником, потому что 90 процентов его рабочих мест были в западной части города. “Дома всех шишек”,- так он говорил о своих работодателях.

Трое или четверо из его старших сыновей работало вместе с отцом в их бизнесе, и очевидно он никогда не нуждался в работе. С небольшими расходами, должно быть, довольно мало тратилось на семью. Лен работал дома, под навесом на заднем дворе, где он также хранил его тележку.

Рабочие в то время не имели фургонов или грузовиков для поездок. У них были тележки, обычно сделанные из дерева, и часто самодельные. Тележка Лена был сделана из шасси старой детской коляски, обитой материалом снятым с детской коляски. Удлиненная деревянная конструкция, была приспособлена к подпружиненной основе. Это было прекрасно. Пружины служили для легкости движения, и огромные, хорошо-смазанные колеса облегчали толкание. Когда Лен и его сыновья собирались на новую работу, они загружали их оборудование в тележку и толкали ее к месту работы. Они могли толкать ее десять миль или больше, но это было частью работы. В этом отношении художникам и декораторам везло, потому что работа обычно длилась приблизительно неделю, и они могли оставить их инструменты в доме и поехать домой на метро до Алдгейт.

Водопроводчики, штукатуры и им подобные были менее удачливы. Их работа обычно длилась только день, поэтому они должны были толкать их инструменты до работы, и затем обратно домой вечером. В то время Вы могли видеть рабочих, усердно толкающих свои тележки по всему Лондону. Они должны были идти по дороге, что значительно замедляло движение транспорта. Но водители привыкли к этому и воспринимали их как часть Лондона.

я однажды спросила Лена или его хотели мобилизовать.

"Нет, из-за этого ",- сказал он, указывая на рану на ноге, которая делала его непригодным к воинской службе.

"Ваша семья была в Лондоне во время войны?",- спросила я.

"Я бы не позволил бомбардировщику достать Кон и детей",-он сказал.

Он был проницателен, хорошо информирован, и прежде всего предприимчив. В 1940 Лен наблюдал неудавшуюся стратегическую бомбежку воздушных сил и авиабаз. Он видел сражение Великобритании.

“ Я подумал, что тот скользкий тип Гитлер не собирается останавливаться там, нет. Он пойдет затем в доки. Когда первая бомба упала на Милвол в 1940, я сказал Конни:"Я увезу вас отсюда, тебя, моя девочка, и детей."

Лен не ждал эвакуации. С типичной для него энергией и инициативностью он сел на поезд, идущий с Бейкер стрит из Лондона на запад, в Бакингемшир. Когда он думал, что он проехал достаточно далеко, он вышел в похожей на сельскую местность территории. Это был Амершем, сейчас это уже почти пригород Лондона, на Столичной Линии. Но в 1940 это была действительно деревня, далеко от Лондона. Тогда он просто прошелся по улицам, стуча в двери, говоря домовладельцам, которых встречал, что у него есть семья, и он хотел бы уехать из Лондона, и есть ли у них комната, в которой они могли позволить ему пожить?

“Я должно зашел в сотню мест. Я полагаю, они думали, что я был безумен. Они все говорили нет. Некоторые не говорили "да", закрывали дверь перед моим носом и не говорили ничего. Но я не собирался сдаваться. Я только рассчитывал, что кто-то когда-то скажет "да". Да, ты должен этого придерживаться говорил я себе.

“Вечерело уже. Я провел целый день скитаясь вокруг, но двери закрывали перед моим лицом. Я могу Вам сказать, я пребывал в унынии. “Я шел назад на станцию. Я говорю Вам, я был подавлен. Я пошел вниз по дороге с рядом магазинов с квартирами над ними. Я никогда не забуду это. Я не стучал ни в какие квартиры, только в дома, в которых, похоже, было много комнат.

"Там была дама, я никогда

не забуду ее, она зашла в одну из дверей рядом с магазином и я просто спросил у нее нет ли у нее комнаты для меня. Я в отчаянии. Я рассказал ей все и она сказала да".

"Та дама была ангелом", сказал он задумчиво. "Без нее мы были бы мертвы",- я полагаю.

В тот день была суббота. Он договорился с дамой, что он соберет все в воскресенье и переедет в понедельник. Это они и сделали.

"Я сказал Кон и детям, что мы собираемся на каникулы в деревню."

Он просто сказал домовладельцу, что они съезжают. Они оставили всю мебель, только взяли то, что могли унести.

Помещение, которое дама дала им, называли задней кухней. Это была довольно большая комната с каменным полом на первом этаже, ведущем к маленькому заднему двору с доступом и к квартирам наверху, и к магазину в стороне. В ней был умывальник, холодная вода из крана, котел, и газовая плита. Был также большой буфет под лестницей, но не было отопления, и не было розетки для электронагревателя. Был, однако, электрический свет и уборная во дворе. Не было никакой мебели. Я не знаю, что Кончита думала о всем этом, но она была молода и легко приспосабливалась. Она была со своим мужчиной и своими детьми, и это было все, что имело значение для нее.

Они жили там в течение трех лет. Лен сделал несколько поездок назад в Лондон, чтобы забрать некоторую мебель и постельные принадлежности, то что он мог привезти на своей тележке. Очень скоро приехала его мать, чтобы присоединиться к ним.

"Я же не мог отправить старушку назад, чтобы бомбардировщики достали ее, не так ли".

Его мать проводила большую часть дня и каждую ночь в кресле в углу. Старшие дети пошли в школу. Лен нашел работу молочника. Он никогда не управлял лошадью прежде, но это было послушное старое существо, которое знало дорогу, и с природной быстротой Лен быстро научился всему и свистел всю дорогу. Дети шли с ним, когда они могли, и чувствовали себя подобно королю замка, сидящему позади лошади.

Кончита заботилась о детях, и помогала даме со стиркой и уборкой. Это был хороший договор. Родились еще два младенца. Именно, когда они ожидали девятого ребенка, местные власти решили, что семья Лена нуждалась в большем количестве комнат, и им дали две комнаты, кухню и ванную.

Это кажется довольно странным сегодня - только две комнаты для трех взрослых и восьми детей, но фактически они были везунчиками. Время было тяжелое, и каждый видел на старой кинохронике трогательные фотографии уезжающих из Лондона поездов с детьми из Ист-Энда с ярлыками и маленькой сумкой. Благодаря отцу, дети Уоррена не были разлучены с их родителями во время всей войны.

Дети Лена и Кончиты были красивые. Многие из них имели черные, цвета воронова крыла, темные волосы и огромные черные глаза, как у их матери. Старшие девушки были изумительные, и, возможно, легко могли бы стать моделями. Они все говорили на любопытной смеси кокни и испанского языка, когда были вместе. С их матерью они говорили только на испанском языке; с их отцом, или любым другим английским человеком на чистом кокни. Я была очень впечатлена этой двуязычной легкостью. Я не могла познакомиться с любым из них очень хорошо, преимущественно потому, что их отец никогда не прекращал говорить и развлекать меня его болтовней. Единственная девушка, с которой я действительно имела контакт, была Лиззи, которая была приблизительно двадцати лет и очень квалифицированной портнихой. Я всегда любила одежду, и стала ее клиенткой. Более чем несколько лет она шила для меня некоторые красивые предметы одежды.

Дом был всегда переполнен, но никогда не было никакого разногласия, насколько я могла видеть. Если бы и был спор среди младших детей, то отец сказал бы добродушно, “Давайте не будем,” и это было все. Я видела сражение между родными братьями, особенно в переполненных семьях, но не между детьми Уоррена.

Где они все спали это было загадкой

для меня. Я видела одну спальню с тремя двухярусными кроватями. Скорее всего еще две спальни наверху были такими же, и все они спали вместе.

На последнем месяце беременности я посещала Кончиту каждую неделю. Однажды вечером Лен предложил, чтобы я поужинала с ними. Я была восхищена. Пахло хорошо и, как обычно, я хотела есть. Я нисколько не была брезглива к пище, приготовленной в котле, который использовался утром для стирки детских подгузников, поэтому я приняла приглашение с удовольствием. Лен сказал: “Я полагаю медсестре понадобится тарелка. Принеси одну, хорошо, Лиз, дорогая?”

Лиз набрала немного пасты на тарелку для меня, и дала мне вилку. Только тогда, Кончита показала свое крестьянское происхождение. Вся семья ела из одной посуды. Две большие мелкие миски, старомодные туалетные бачки, которые были в каждой спальне, были наполненными пастой и помещены на столе. Каждый член семьи имел вилку и ел из общей миски. Только у меня была тарелка. Я видел это однажды, когда я жила в Париже, и провела выходные с итальянской крестьянской семьей, которая переехала в парижскую область, чтобы попробовать найти работу. Они все ели с одного блюда в центре стола точно также.

Пришло время родов Кончиты. Не было никаких дат, поэтому не было уверенности в дате родов, но голова ребенка была хорошо внизу, и похоже было на конец срока.

“Я буду рад, когда ребенок родится. Она очень устала. Я не буду пока ходить на работу, парни могут выполнить работу. Я останусь здесь, и буду заботиться о Кончите и детях.”

И он это сделал, к моему изумлению. В то время никакой обладающий чувством собственного достоинства житель Ист Энда не вел бы себя столь непосредственно, делая, что он бы назвал “женской работой”. Большинство мужчин не подняло бы грязной тарелки или чашки со стола, ни даже не собрало бы свои грязные носки с пола. Но Лен делал все. Кончита лежала в кровати допоздна по утрам, или сидела в удобном стуле в кухне. Иногда она играла с малышами, но Лен всегда наблюдал, и если они становились слишком неугомонными, он решительно уводил их и развлекал их в другом месте. Салли, девушка пятнадцати лет, которая закончила школу, но еще не вышла работать, была там, чтобы помочь ему. Тем не менее, Лен мог делать все - менять подгузники, кормить малышей, убирать беспорядки, ходить в магазин, готовить, и бесконечно стирать и гладить. И все это сопровождалось, песнями или свистом в неизменно хорошем настроении. Между прочим, он был единственным человеком, которого я когда-либо встречала, кто мог делать тяжелую работу одной рукой и кормить ребенка другой.

Двадцать четвертый ребенок Кончиты родился ночью. Телефон зазвонил около 23:00, когда воды у нее отошли. Я крутила педали настолько быстро насколько могла вперед к Лаймхаузу, потому что я предполагала, что все пройдет очень быстро. Я не была неправа.

Я нашла все в полной готовности. Кончита лежала на чистых простынях, с оберточной бумагой и резиновой простыню под ней. В комнате было тепло, но не жарко. Колыбель ребенка и детская одежда - все было готово. Горячая вода кипела на кухне. Лен сидел около нее, массажируя ее живот, ее бедра, ее спину, и ее грудь. У него была фланель, чтобы протереть ей лицо и шею, и с каждой схваткой он обнимал ее и прижимал к себе. Он бормотал что-то подбадривающее. “Хорошо, моя девочка.

Моя любимая. Уже недолго осталось. Просто держись за меня."

Я был поражена, когда увидела его там. Я ожидал видеть соседку, или его мать, или старшую дочь. Я никогда не видела мужчин на родах прежде, кроме доктора. Но в этом, как во всем остальном, Лен был исключителен.

Взглянув на Кончиту я поняла, что она была очень близка ко второй стадии. Я быстро одела халат и выложила мой поднос. Сердцебиение ребенка было нормальным, и головка едва прощупывалась. Она, должно быть, уже опустилась глубоко в таз. Поскольку воды уже отошли, я не проводила влагалищный осмотр, потому что любое вмешательство могло вылиться в инфекцию, и, если это не было жизненно необходимо, следовало его избегать.

Схватки шли каждые три минуты.

Кончита была вся в поту, и стонала немного, но не сильно. Она улыбалась своему мужу между каждой схваткой, и полностью расслаблялась между ними на его руках. Она не была под седацией.

Нам не пришлось долго ждать. Мы заметили изменение выражения ее лица из-за интенсивной концентрации. Она сделала последнее усилие и со следующим толчком, ребенок целиком выскользнул наружу. Это был маленький ребенок, и роды были настолько быстрыми, что у меня не было времени что-то сделать, кроме как просто словить ребенка. Маленький ребенок оказался на простыни без моей помощи. Я прочистила дыхательные пути, и Лен вручил мне нитку, зажим и ножницы. Он точно знал, что делать. Он, возможно, мог бы и сам принять ребенка, я подумала. Плацента вышла тоже быстро, и не было никакого чрезмерного кровотечения.

Лен нежно обернул ребенка в теплые полотенца, и положил ее в колыбель. Он крикнул вниз и попросил горячей воды, и объявил, что родилась маленькая девочка. Тогда он вымыл его жену целиком, и ловко поменял простыни. Он расчесал ее черные волосы, и завязал их белой лентой, которая подходила к ее белой ночной рубашке. Он называл ее его малышкой, его любовью, его сокровищем. Она улыбалась мечтательно ему.

Он позвал одного из своих детей, которые были внизу: "Эй, Лиз, возьми эти грязные простыни и положи их на стирку, хорошо, моя дорогая. Затем можно было бы выпить чашку чая."

Затем он вернулся к своей жене, и взял ребенка из колыбели, и вручил его ей. Она улыбнулась довольно, трогая маленькую головку ребенка, и целуя его крошечное лицо. Она не говорила ничего, только радостно смеялась.

Лен был в восторге, и опять начал болтать без умолку. Во время родов Кончиты он едва сказал пару слов. Это было единственное время, что я видела он молчал так долго. Но теперь ничто не могло остановить его.

"О, посмотри на нее. Правда она красивая? Посмотри на ее маленькие ручки, видишь у нее есть ноготки. О, она открывает маленький ротик. Малышка моя, сладкая! Видишь, у нее длинные реснички, как у ее мамы. Она само совершенство."

Он был настолько взволнован, как отец, который увидел своего первого ребенка.

Он позвал всех своих детей, и они все сидели вокруг их матери, и говорили на смеси испанского и английского языка. Только малыши спали. Остальная часть дома бодрствовала и была сильно взволнована.

Я собрала свои инструменты и проскользнула тихо из комнаты, чувствуя, что единство и счастье семьи будет еще большим, если меня там не будет. Лен увидел, что я ухожу и вежливо выпустил меня. Как-то только мы вышли, я заметила, что разговор позади нас продолжился на испанском языке.

Он поблагодарил меня за все, что я сделала, хотя я не сделала, фактически, ничего. Поскольку он нес мою сумку вниз, он сказал: “Давайте выпьем хорошую чашку чаю, сестра?”.

Он болтал счастливо все время, пока мы пили наш чай. Я сказала ему, насколько я полюбила и восхищалась его семьей. Он был гордым отцом. Я сказала ему, насколько я была впечатлена, что они все говорили по-испански так быстро.

"Да, мои дети очень умные. Умнее чем их старый отец. Я никогда не был силен в языках."

Весьма неожиданно, я постигла тайну их идеального брака. Она не говорила ни слова на английском языке, а он не мог говорить на испанском.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/63400/311467

Переводчики: Marina_K