Готовый перевод Call the Midwife / Вызовите акушерку: MORNING VISITS

УТРЕННИЕ ПОСЕЩЕНИЯ

Было уже 6 утра, когда я вернулась в Ноннатус после родов Мюриел, и я была голодна, как волк. Ничто так не улучшает аппетит, как ночная работа и шести-восьми мильная поездка на велосипеде. Когда я вошла, в доме было тихо. Монахини были в часовне, а наемный персонал еще не проснулся. Я устала, но знала, что прежде, чем поесть, мне еще нужно привести в порядок мой чемодан с инструментами для родов (помыть и простерилизовать инструменты), сделать записи и оставить их на столе.

Завтрак накрывался в столовой, и сначала я позавтракаю, а потом пойду посплю несколько часов. Я совершила налет на кладовую. Чайник чая, вареные яйца, тост,

домашний джем из крыжовника, кукурузные хлопья, домашний йогурт и пшеничные лепешки. Благодать! Для меня было открытием, что еда у монахинь всегда домашнего приготовления. Варенье и джемы поступали из многих церковных базаров и распродаж, которые, казалось, проводились круглый год. Вкуснейшие пироги, печенье и хрустящий хлеб готовили либо сами монахини, либо местные женщины, которые приходили работать в Ноннатус. Каждому сотруднику, пропустивший прием пищи, можно было свободно зайти в кладовую за едой. Я была очень благодарна за эту щедрость, которая была так не свойственна госпиталям, где вы должны были выпрашивать хоть немного еды, если по каким-то причинам пропустили трапезу.

Это был королевский пир! Я оставила записку с просьбой разбудить меня в 11:30, и убедила свои уставшие ноги перенести меня вверх по лестнице в спальню. Я спала сном младенца, а когда кто-то разбудил меня чашечкой чая, я не могла понять, где я. Чай напомнил мне. Только добрые сестры могли послать чашечку чая в комнату к медсестре, которая работала всю ночь. В госпитале это был бы просто стук в дверь. И все.

Внизу я взглянула на расписание. Всего три адреса перед обедом. По пути к Мюриэл я могла зайти к двум другим пациентам из многоквартирных домов. Четыре часа сна полностью восстановили мои силы, я достала велосипед и в лучах солнечного света в приподнятом настроении отправилась в путь.

Многоквартирные дома выглядели зловеще вне зависимости от погоды. Это были стоящие отдельно друг от друга здания с проходом с одной стороны, окна всех квартир выходили во двор. В каждом из зданий было около шести этажей, поэтому внутренний двор - центр социальной жизни обитателей многоквартирок - был редко залит солнцем. Во дворе находились веревки для белья, а поскольку каждый блок без преувеличений состоял из сотен квартир, тонны постиранного белья всегда развевались на ветру. Мусорные баки также стояли во внутреннем дворе.

В описываемых мной пятидесятых годах в каждой квартире был туалет и холодная вода. До этого туалет и кран с водой находились во внутреннем дворе, и чтобы воспользоваться удобствами, нужно было спуститься вниз. В некоторых дворах все еще можно было увидеть остатки сараев, где раньше были туалеты. Теперь там хранили велосипеды или мопеды. Мне всегда казалось, что их было немного - дюжины три, в лучшем случае, и я не переставала задаваться вопросом, сколько нужно было туалетов для пяти сотен жильцов.

Я пробралась через белье и нашла нужную мне лестницу. Все лестницы были наружными, с каменными ступеньками, и вели на выходящие во двор балконы. Они распологались по всей длине здания и огибали его углы без разрывов. В каждой квартире был такой балкон. В то время как внутренний двор был центром светской жизни, балконы были улицами, где кипела жизнь и можно было услышать последние новости. Для женщин из многоквартирных домов балконы были тем же, что улицы для жителей частных домов. Жизненное пространство было крайне ограниченным. Сомневаюсь, что можно было сделать что-то плохое и остаться незамеченным. Соседи тут же подняли бы шум. Внешний мир не интересовал жителей Ист-Энда, однако жизнь соседа была главным предметом разговора, а для большинства и единственным, что вызывало интерес и давало возможность развлечься и отдохнуть от повседневных забот. Нет ничего удивительного в том, что в многоквартирных домах зачастую происходили жестокие драки.

В тот день в лучах полуденного солнца здания выглядели на редкость жизнерадостно. Я осторожно пробиралась через грязь, мусорные баки и мокрое белье. Вокруг меня толпились маленькие дети. Акушерская сумка вызывала у них острый интерес, они думали, что в них мы носим новорожденных.

Я нашла нужный вход и поднялась на пятый этаж.

Все квартиры были похожи друг на друга: две-три смежных комнаты, каменная раковина в углу большой комнаты. Газовая плита и шкаф составляли кухню. Когда в квартирах начали появляться уборные, их приходилось устанавливать рядом с водопроводом, поэтому они располагались в углу, рядом с раковиной. Появление туалетов в каждой квартире стало большим прорывом в области гигиены, поскольку внутренние дворы стали чище. Кроме того, ночные горшки ушли в прошлое, ведь каждый день женщинам приходилось нести их вниз, чтобы вылить содержимое в специальный желоб. Говорят, пахло во дворах омерзительно.

Многоквартирные дома в лондонском Ист-Энде были построены примерно в 50-х годах 19 века, главным образом, для рабочих доков и их семей. Надо полагать, для своего времени они были достойным жильем, соответствующим нуждам любой семьи. Вне всяких сомнений, оно было лучше, чем хижины с земляными полами, что едва защищали людей от непогоды. Многоквартирки были кирпичными зданиями с шиферными крышами. Дождь не попадал внутрь и в домах было сухо. Я не сомневаюсь, что 150 лет назад подобное жилье считалось роскошным. Большая семья из десяти - двенадцати человек могла ютиться в двух - трех комнатах, и это не считалось ненормальным. Как-никак, все свою историю большая часть человечества прожила именно в таких условиях.

Однако времена меняются, и к пятидесятым годам многоквартирные дома превратились в трущобы. Здесь аренда была гораздо ниже, чем для частных домов, поэтому только самые бедные семьи - те, кто не мог позволить себе другое жилье, жили в этих домах. Согласно закону развития общества, в семьях, живущих за чертой бедности, больше всего детей. Многоквартирные дома кишели детьми. Инфекции распространялись с быстротой молнии. То же можно было сказать о блохах, вшах, иксодовых и чесоточных клещах, плошицах, мышах, крысах и тараканах. Местные специалисты по борьбе с вредителями всегда были заняты. В шестидесятых годах многоквартирные дома признали непригодными для жилья и расселили, после чего еще десять лет они простояли пустыми. В 1982 году их наконец-то снесли.

Эдит была маленькой и жилистой, и такой крепкой, как старые ботинки. Она выглядела значительно старше сорока лет. Эдит вырастила шестерых детей. Во время войны их таунхауз был разрушен бомбежкой, но удар не был прямым, поэтому вся семья выжила. После этого детей эвакуировали. Ее муж чернорабочим в доках, а она сама работала на военном заводе. После бомбежки Эдит с мужем переехали в многоквартирный дом - снимать его было дешевле. Они жили там на протяжении всей войны, и каким-то чудом многоквартирные дома, эти густо заселенные жилища, не пострадали. Эдит не видела своих детей на протяжении 5 лет. Они воссоединились в 1945. Семья продолжила жить в многокваритном доме, из-за стоимости аренды, а еще потому, что они уже привыкли к этой жизни. Как кому-то удавалось жить в двух комнатах с шестью растущими детьми было за пределами моего понимания. Но они не думали об этом и им удавалось.

Эдит не была рада забеременеть снова. На самом деле она пришла в бешенство, но как большинство женщин с поздним ребенком, она потеряла голову от любви к малышу, когда он появился на свет, и все время ворковала с ним. Вся квартира была завешана пеленками - в те времена не было одноразовых подгузников, - а коляска занимала оставшееся место в переполненной комнате.

когда я пришла, Эдит уже встала и привела себя в порядок. Это был ее десятый день после родов. Мы заставляем матерей оставаться в постели как можно дольше после родов - от десяти до четырнадцать дней, называемых "лежачим" периодом. С медицинской точки зрения, эта практика была порочной, потому что для женщины намного лучше начинать двигаться как можно скорее, так как

это снижает риск возникновения таких осложнений, как тромбозы. Но тогда об этом не знали, и традиционно после родов женщины оставались в постели. Огромным преимуществом такого подхода было то, что женщина получала надлежащий и честно заработанный отдых. Все ежедневные дела по дому делал кто-то другой,и в этот краткий период женщина могла побездельничать. Ей нужно было собраться с силами, потому что как только она снова станет на ноги, все дела вновь свалятся на нее. Когда вы вдумаетесь, сколько усилий ей нужно затратить, чтобы поднять покупки по всем этим ступенькам - уголь и дерево зимой, керосин для печки, - или спустить мусор во двор; если вы еще учтете, что чтобы выйти с ребенком на прогулку, нужно

скатить по ступенькам коляску, по одной ступеньке за раз, а потом снова поднять ее домой, зачастую, помимо ребенка, загруженную продуктами, тогда , возможно, вы начнете понимать, какими сильными должны были женщины в те времена. Практически каждый раз, когда бы вы приходили в многоквартирные дома, вы бы увидели женщину, толкающую огромную коляску вверх или вниз. Если она жила на самом верху, то ей предстояло преодолеть около семидесяти ступенек за раз. У колясок были большие колеса, благодаря которым это было возможно, а еще пружины, колебания которых подбрасывали детей. Малышам это нравилось, они смеялись и весело визжали. Так же, если ступеньки были скользкими, это было еще и очень опасно, потому что весь вес коляски удерживался руками, и если бы мать оступилась

или случилось бы что-то другое, заставившее ее выпустить коляску из рук, то и коляска, и ребенок покатились бы кубарем вниз по лестнице. Когда я видела, как женщина тащит коляску, всегда помогала ей, взявшись за другой конец, перенимая половину веса, который был весьма значительным. Вес целой коляски для женщины в одиночку, должно быть, был гигантским.

Эдит была одета в испачканный домашний халат, стоптанные тапочки, а на ее голове были бигуди. Она кормила ребенка и курила. Из радио гремела популярная музыка. Она выглядела совершенно счастливой. На самом деле она выглядела даже ярче, моложе, чем была пару месяцев назад. Очевидно, отдых пошел ей на пользу.

"Здравствуйте, дорогуша. Заходите. Как насчет доброй чашечки чая?"

Я объяснила, что у меня на сегодня есть еще вызовы, и отказалась от чая. У меня была возможность понаблюдать за тем, как проходит кормление. Ребенок жадно сосал, но возникало впечатление, что, возможно, в небольших худеньких грудях Эдит не хватает молока. Однако, для нее было намного лучше продолжать в том же духе, чем сразу же перевести ребенка на молочную смесь. Я подумала, что если ребенок не будет набирать вес или появятся бесспорные признаки того, что он голоден, тогда мы и обсудим этот вариант. В нашей практике были ежедневные посещения каждой роженицы в постродовой период на протяжении минимум двух недель, так что мы много наблюдали каждую пациентку.

В те времена становилось модным

переводить детей на молочные смеси. Матерям говорилось, что так будет лучше для ребенка. Тем не менее, Акушерки Св. Раймонда Нонната шли по другому пути, и всем своим пациенткам мы советовали и помогали кормить грудью так долго, как получится. Двухнедельный отдых в постели способствовал этому - мать не изнуряла себя повседневной суетой, и все ее физические силы могли пойти на выработку молока для ребенка.

Теснота комнаты, небольшое пространство, выделенное под кухню, и отсутствие условий в целом заставили меня задуматься о том, что переход на смеси отразится на малыше далеко не лучшим образом. Где Эдит будет хранить бутылочки и банки со смесями?

Как она будет их стерилизовать и будет ли стерилизовать вообще? Будет ли она, по крайней мере, мыть бутылки, не говоря уже о стерилизации? Холодильника в квартире не было, и я с легкостью представила себе, как Эдит кормит малыша во второй или третий раз из одной из полупустых бутылок, раскиданных по всему дому. Навряд ли ей придет в голову, что в разогретом молоке бактерии размножаются очень быстро. Нет, все-таки грудь будет гораздо безопаснее, даже, если у Эдит недостаточно молока.

Из прослушанных в начале обучения лекций по акушерству я узнала о преимуществах молочных смесей. Надо сказать, доводы звучали убедительно.

Когда я начала работать в монастыре Нонната, взгляды монахинь, которые всегда советовали кормить грудью, казались мне крайне старомодными. Я не думала о социально-бытовых условиях, в которых работали сестры. Лекции не имели ничего общего с реальностью. В них говорилось об абстрактных условиях и идеальных молодых матерях - они никогда не забывали о рекомендациях и всегда делали то, что им говорили. Эти эксперты из учебных аудиторий были слишком далеки от легкомысленных молоденьких девушек, которые путали смеси, разводили их в неправильной пропорции, не кипятили воду, не стерилизовали бутылки и соски и не мыли бутылки.

Все эти теоретики не могли себе даже представить, что можно покормить ребенка из наполовину опустошенной бутылки, пролежавшей без дела целые сутки. Их воображение не смогло бы нарисовать катающуюся по полу бутылку, к которой прилипают кошачьи волосы и другая грязь. Наши лекторы никогда не упоминали о том, что в смесь можно добавить что-нибудь еще - сахар, мед, рис, патоку, сгущенное молоко, манку, спирт, аспирин, Хорликс или Овалтин. Скорее всего, ни одному из авторов не выдалось возможности увидеть это на практике. Однако монахини сталкивались с подобными вещами постоянно.

Эдит и ребенок выглядели довольными и счастливыми, поэтому я решила не беспокоить их, сказав, что приду на следующий день, чтобы взвесить и проверить малыша.

Кроме того, мне нужно было еще зайти к Молли Пирс, девятнадцатилетней девушке, беременной третьим ребенком. За последние три месяца она не была в антенатальной клинике ни разу. Срок родов приближался, и нам нужно было осмотреть ее.

Я подошла к двери и услышала шум. Скорее всего, там был скандал. Я всегда ненавидела скандалы и семейные сцены и инстинктивно попятилась назад. Однако мне нужно было выполнить свою работу, поэтому я постучала в дверь. В квартире сразу же замолчали. Пару минут стояла тишина,она была еще более зловещей, чем шум. Я снова постучала. По-прежнему, никакого ответа, затем я услышала, как отодвинули засов и повернулся ключ в замке -

один из немногих случаев, когда в Ист Энде я увидела закрытую на замок дверь.

Небритый угрюмый мужчина подозрительно уставился на меня через щель в двери. Затем он непристойно выругался, плюнул на пол возле моих ног и скрылся на балконе в направлении лестницы. Ко мне подошла девушка. Она выглядела разгоряченной, лицо ее было красным и она тяжело дышала. "Скатертью дорога", - прокричала она с балкона и пнула дверной косяк ногой.

Девушка была на девятом месяце беременности, и мне пришло на ум, что ссоры такого рода, особенно с применением силы, могут спровоцировать роды. Но у меня не было никаких доказательств этого, по крайней мере пока. Я спросила, могу ли я осмотреть ее, потому что она давно не была в

женской консультации. Она неохотно согласилась и позволила мне войти.

Вонь внутри была невообразимой. Это мыла омерзительная смесь пота, мочи, экскрементов, сигарет, алкоголя, керосина, испорченной еды, скисшего молока, грязной одежды. Очевидно, Молли была настоящей неряхой. Подавляющее большинство женщин, с которыми мне доводилось встречаться, отчаянно трудились и справедливо гордились собой и своими домами. Но не Молли. В ней не было ни грамма хозяйственности.

Она проводила меня в темную спальню. Кровать была грязной. Постельного белья не было совсем, только скудный матрац и подушки. На кровати лежало несколько серых армейских одеял, в углу стояла деревянная колыбелька. Здесь не место

для родов, подумала я. Несколько месяцев назад акушерка оценила условия как "допустимые", но, очевидно, с тех пор бытовые условия ухудшились. Я сообщу об этом Сестрам.

Я попросила Молли освободиться от одежды и лечь. Как только она это сделала, я заметила на ее груди огромный черный синяк. Я спросила, что произошло. Она фыркнула и вскинула голову. "Это я сама," - сказала она, и сплюнула на пол. Больше она ничего не сказала и легла на кровать. Я подумала, что, возможно, мое неожиданное появление спасло ее от еще одного удара.

Я ее осмотрела. Головка ребенка была в порядке, положение выглядело нормальным, я чувствовала, как он шевелится. Я

послушала сердцебиение плода - ровные 126 ударов в минуту. Несмотря ни на что, Молли и ребенок казались нормальными и здоровыми.

И только после этого я заметила детей. Я услышала что-то в углу этой темной спальни и чуть не подпрыгнула до потолка. Я подумала, что это крыса. Сфокусировав взгляд, я увидела две маленькие мордашки, выглядывающие из-за кресла. Молли услышала мой судорожный вздох и сказала: "Все нормально. Том, подойди сюда."

Ну конечно, где-то тут должны были быть дети, подумала я. У Молли это была уже третья беременность, а ей было только девятнадцать, она еще не вышла из школьного возраста. Почему я не заметила малышей раньше?

Два маленьких мальчика приблизительно двух и трех лет вышли из-за кресла. Они не издали ни звука. Мальчики такого возраста обычно повсюду бегают и постоянно шумят, но не эти двое. Их молчание было не естественным. У них были большие, полные страха, глаза. Дети сделали шаг или два, а потом прижались друг к другу, будто ища защиты, и снова спрятались за кресло.

"Все в порядке, дети. Это всего лишь медсестра. Она не обидит вас. Идите сюда."

Они вышли снова, два грязных маленьких мальчика, с сопливыми лицами, на которых остались дорожки от слез. На них были только свитерки - в Попларе я встречала такое достаточно часто, и по некоторым причинам считала это чрезвычайно отвратительным. Ребенка, начинающего ходить,

одевали только в верхнюю часть одежды, и оставляли нагим от талии и ниже. Казалось, что это было особенно распространено среди мальчиков. Мне говорили, что таким образом женщины экономят на стирке. Ребенок, пока не приучится к туалету, мог мочиться повсюду, зато не надо стирать пеленки и одежду. В таком виде дети целыми днями бегали по балконам и двору многоквартирного дома.

Том и его маленький брат выползли из угла и подбежали к матери. Казалось, они перестали бояться. Она с любовью протянула им руку и дети прижались к ней. Ну, по крайней мере какой-то материнский инстинкт у нее есть, подумалось мне. Интересно, как много времени эти дети проводят за креслом,

когда их отец дома.

Однако я не была патронажной медсестрой или социальным работником, поэтому не было смысла размышлять об этом. Я решила рассказать обо всем монахиням и сообщила Молли, что приду в конце недели, чтобы убедиться, что все готово для домашних родов.

Мне все еще нужно было зайти к Мюриэл, и я почувствовала большое облегчение, когда покинула удушливую атмосферу этой квартиры.

Чистый свежий воздух и велосипедная прогулка по Айл-оф-Догс подняли мне настроение, и я поехала еще быстрее.

"Здравствуй, дорогуша, как жизнь?", - здоровались со мной знакомые и незнакомые женщины.

Это было обычное приветствие, которое я слышала от прохожих. "Хорошо, спасибо, как ваши дела-делишки?", - всегда отвечала я. Мне было сложно удержаться и не перейти на кокни.

Нет, только не это, подумала я, повернув на улицу, где жила Мюриэл, она не могла узнать так быстро. Вне всяких сомнений, это была миссис Дженкинс со своей палкой, авоськой, намотанным на бигуди шарфом, в длинном покрытым плесенью пальто, которое она не снимала ни зимой, ни летом. Она разговаривала с женщиной на улице, внимая каждому ее слову. Увидев, что я останавливаюсь, она подошла и схватила меня за рукав своими грязными руками с нестрижеными ногтями.

"Как мать и малыш?", - проскрипела она.

Я не смогла перебороть раздражение и выдернула рукав. Миссис Дженкинс появлялась при каждых родах. Несмотря на расстояние, непогоду, в любое время дня и ночи миссис Дженкинс неизменно бродила вокруг дома, где рождался младенец. Никто не знал, где она жила и как узнавала о родах, ведь иногда ей нужно было пройти пешком три-четыре мили. Она всегда была там.

Я разозлилась и прошла мимо, ничего не ответив. Я считала ее старой сплетницей, сующей свой нос в чужие дела. Я была слишком молода, чтобы понять. Слишком молода, чтобы заметить боль в ее глазах или услышать напряженное ожидание ответа в ее голосе.

"Как она, как она? И младенчик? Как младенчик?".

Я прошла прямо в дом, даже не постучав, и мать Мюриел сразу появилась, занятая и улыбающаяся. Это старшее поколение матерей знало, что в такое время они были совершенно незаменимы, и это давало им чувство удовлетворения, постоянную цель в жизни. Мама Мюриел суетилась и выдавала потоки информации:
"Она спала с тех пор, как вы ушли. Сходила в туалет помочиться. Она выпила немного чая и сейчас я готовлю ей хороший кусочек рыбки. Пробовали кормить ребенка грудью, я присматривала, но молока у нее пока еще нет. "

Я поблагодарила ее и поднялась в комнату. Здесь было чисто, свежо и светло, а на комоде стояли цветы. По сравнению с грязной и убогой комнатой Молли, это был настоящий рай.

Мюриэл уже бодрствовала, но выглядела сонной. Первым, что я услышала от нее, было: "Не надо мне никакой рыбы. Вы бы не могли сказать моей маме? Я не хочу рыбы, но она не желает ничего слышать. Может, вас она послушает?".

Мать и дочь явно расходились во взглядах. У меня не было никакого желания вмешиваться. Я проверила ее пульс и давление - они были нормальными. Влагалищные выделения не превышали нормы, матка также была в порядке. Я осмотрела ее грудь. Я увидела немного молозива, но, как и говорила ее мать, молоко еще не пришло. Я хотела посмотреть, как она кормит ребенка.

Собственно, это была главная цель моего визита.

Младенец крепко спал в люльке. Не было и следа от стресса и травмы, сопутствующих рождению, - его кожа разгладилась и приобрела нормальный цвет. Он больше не кричал от страха и ужаса, покинув материнское лоно. Он успокоился, ему было тепло и хорошо. Почти каждый скажет, что вид новорожденного вызывает сильные чувства - от трепета до изумления. Беспомощность новорожденного ребенка всегда поражала меня. Все другие млекопитающие в той или иной степени самостоятельны при рождении. Через час - два после родов многие животные встают на ноги и могут бежать. Другие, по крайней мере, способны отыскать сосок и начать сосать. Ребенок не может даже этого.

В действительности, если не вложить сосок или соску в рот ребенка, стимулируя сосательный рефлекс, младенец умрет от голода. У меня есть теория о том, что все дети рождаются преждевременно. В среднем человек живет семьдесят лет, таким образом, если сравнивать с животными со схожей продолжительностью жизни, человек должен вынашивать потомство около двух лет. Но к двум годам голова ребенка становится такой большой, что ни одна женщина не смогла бы его родить. Получается, что все дети появляются на свет преждевременно, будучи абсолютно беспомощными.

Я вынула крохотного ребенка из детской кроватки и положила его к Мюриэл. Она знала, что нужно делать, и начала понемногу выдавливать молозиво из соска. Мы попробовали провести соском по губам малыша.

Он не захотел сосать, сморщил личико и отвернул голову. Мы попытались еще раз - реакция была той же. Не меньше четверти часа мы терпеливо продолжали стараться, и, в конце концов, убедили его приоткрыть рот настолько, чтобы туда поместился сосок. Он сделал три сосательных движения и снова заснул. Так крепко, как после изнурительного труда. Мы с Мюриэл рассмеялись.

"Можно подумать, ему, а не нам с вами, досталась самая тяжелая работа, - произнесла она, - не так ли, медсестра?"

Мы решили больше не беспокоить его. Я собиралась вернуться вечером, а Мюриэл, если хотела, могла попробовать еще раз сама днем.

Спускаясь вниз по лестнице, я услышала запах еды. Может, Мюэриэл и не хотела есть, но я определенно чувствовала, как у меня выделяется желудочный сок. Я умирала от голода и предвкушала вкусный обед, который ждал меня в монастыре. Я попрощалась и направилась к велосипеду. Миссис Дженкинс стояла рядом с ним как на часах. Ну и как мне отвязаться от нее, думала я. Мне не хотелось с ней разговаривать. Я хотела поскорее вернуться в монастырь и приступить к обеду, но она крепко держалась за седло велосипеда. Определенно, она не собиралась отпускать меня, пока не узнает, что хочет.

"Как она, как она? И младенчик? Как младенчик?", - прошипела она, не сводя с меня глаз.

Навязчивость всегда отталкивает.

Однако миссис Дженкинс переступила все грани. Она была отвратительна. Ей было около семидесяти, крохотная, согнутая, с черными глазами, которые сверлили меня, уничтожая все приятные мысли об обеде. Беззубая, уродливая, как я самонадеянно полагала, с грязными крючковатыми пальцами, которые хватались за мой рукав, неприятно приближаясь к запястьям. Я выпрямилась в полный рост, став в два раза выше ее, и ответила холодным профессиональным тоном: "Миссис Смит родила здорового мальчика. Она и ребенок в порядке. Теперь, прощу прощения, но мне нужно идти."

"Слава Богу", - произнесла она, отпустив рукав и велосипед. Больше она ничего не сказала.

Безумная старуха, - думала я отъезжая. Ее нельзя выпускать на улицу.

Только год спустя, когда я работала участковой медсестрой, я узнала больше о миссис Дженкинс... И научилась смирению.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/63400/311485

Переводчики: peace101, DaiCapelliChiara