Готовый перевод Call the Midwife / Вызовите акушерку: MARY

МЭРИ

Думаю, она спланировала все заранее, выбрав меня, когда я выходила из автобуса на Блэкуолл Таннел. Было около половины одиннадцатого, и я ехала из недавно открытого Фестивал Холла. Возможно, я была более модно одета, чем остальные пассажиры, а значит, по ее мнению, более богатой. Она подошла ко мне и тихо спросила с мелодичным ирландским акцентом: "Вы не могли бы разменять для меня пять фунтов?

Я не могла поверить своим ушам. Разменять пять фунтов! Я не была уверена, что у меня есть три шиллинга, чтобы дотянуть до конца недели. Все равно что сегодня кто-нибудь подошел ко мне на улице и попросил разменять банкноту в пять сотен фунтов.

"Нет, не могу", - грубо ответила я. В моей голове до сих пор звучала музыка, я снова и снова проигрывала представление у себя в голове. Мне не хотелось отвлекаться на незнакомцев, задающих глупые вопросы.

Она так горько вздохнула, что я невольно снова взглянула на нее. Она была очень маленькой и худой, с идеальным овалом лица, как на картинах прерафаэлитов. Ей могло быть как четырнадцать, так и двадцать. На ней не было верхней одежды, только тонкая кофта, которая явно не согревала в такой холодный вечер. На ней не было ни колготок, ни перчаток, и ее руки дрожали. Все говорило о том, что она была очень бедной и плохо питалась, но очевидно у нее были пять фунтов.

- Почему бы тебе не пойти в то кафе и разменять их там?

Она оглянулась украдкой.
- Я боюсь. Кто-нибудь увидит меня и скажет им. Тогда они изобьют меня или убьют.

Мне пришло в голову, что, возможно, она украла эти деньги. Ворованные вещи не представляли ценности, если ты не мог продать их. Обычно деньги можно было разменять без проблем, но эта девочка явно была слишком напугана, чтобы попытаться это сделать. Что-то заставило меня спросить: "Ты хочешь есть?"

- Я не ела ни сегодня, ни вчера.

Не ела в течение суток, имея пять фунтов в кармане. "Все чудесатее и чудесатее", как говорила Алиса гусенице.

"Смотри, давай пойдем в то кафе и купим тебе еды. Я расплачусь твоими пятью фунтами, и все будут думать, что они мои. Как тебе такой план?"

Лицо девочки озарилось радостной улыбкой. "Тогда вам лучше забрать их сейчас, чтобы никто не увидел, как я даю их вам."

Она оглянулась и быстро сунула белую хрустящую банкноту мне в руку. Она очень доверчива, подумала я. Она кого-то боится, но не боится, что я прикарманю пять фунтов и убегу."

В кафе мы заказали бифштекс с яичницей из двух яиц и жареную картошку с горошком в качестве гарнира. Она сняла кофту и села. Тогда я увидела, что она беременна. На ее руке не было обручального кольца. В те дни забеременеть без мужа было страшным позором. Конечно, не так, как за двадцать или тридцать лет до этого, но тем не менее ее ждало тяжелое будущее, размышляла я.

Все ее внимание было поглощено едой, а я сидела, потягивала кофе и разглядывала ее. Ее звали Мэри и она была ирландской красавицей с желтовато-каштановыми волосами, тонкой костью и бледной кожей. Она могла бы быть как кельтской принцессой, так и отпрыском вечно пьяного ирландского землекопа, сложно было сказать, да и, возможно, нет никакой разницы, подумала я.

Утолив первый голод, она взглянула на меня с улыбкой.

Откуда ты приехала? - спросила я.

- Мейо.

- Ты когда-нибудь уезжала из дома до этого?

Она покачала головой.

- Твоя мать знает, что ты беременна?

Страх, вина и обида отразились в ее красивых глазах. Она крепко сжала губы.

- Послушай, я акушерка. Я обращаю внимание на такие вещи. Нас этому учат. Но я не думаю, что для других это заметно.

Ее лицо расслабилось, и я продолжила:
- Твоя мать знает?
Она покачала головой.

- Что ты собираешься делать? - спросила я.

Я не знаю.

- Тебе нужно вернуться домой, - сказала я. - Лондон - большой и опасный город. Ты не сможешь вырастить здесь ребенка одна. Тебе необходима помощь матери. Ты должна рассказать ей. Она поймет. Матери практически никогда не бросают своих дочерей в беде, ты же знаешь.

- Я не могу вернуться домой. Это невозможно, - ответила она.

Она больше не хотела говорить на эту тему, поэтому я спросила: "Как ты добралась до Лондона и почему ты вообще приехала сюда?"

Теперь она чувствовала себя более расслабленной и была более расположена к беседе. Я заказала для нее яблочный пирог и мороженое. Мало-помалу из обрывков и кусков складывалась ее история. Я была настолько зачарована мелодичным звучанием ее голоса, что могла бы слушать его всю ночь, зачитывай она список вещей, отданных в стирку, или рассказывай о перипетиях своей жизни.

Она была старшим ребенком из пяти оставшихся в живых детей. Восемь детей, ее братья и сестры, умерли. Ее отец работал на фермах и нарезал торф. Свое жилье она называла "шилином". Ее мать занималась стиркой для "большого дома". Когда ей было четырнадцать, в одну суровую западно-ирландскую зиму ее отец подхватил пневмонию и умер. Семья осталась без защитника. Шилин стоял на земле, где работал отец, а так как ни один из сыновей не был достаточно взрослым, чтобы работать вместо него, семью выселили. Они переехали в Дублин.

Мать всю жизнь прожила в деревне и никогда не путешествовала дальше гор и лугов, где она выросла и до которых можно было дойти пешком, и тяжело приспосабливалась к чужой среде. Они поселились в многоквартирном доме, и поначалу мать брала стирку или, по крайней мере, пыталась, но бедность была повсюду, а конкуренция со стороны других женщин настолько высока, что вскоре она перестала бороться. Они не смогли платить аренду и их снова выселили. Мэри нашла работу на заводе, где нужно было работать по шестьдесят часов в неделю за ничтожную плату. Мик, ее тринадцатилетний брат, соврал о своем возрасте и перестал ходить в школу, чтобы работать на кожевенном заводе. Для них обоих это была эксплуатация детского труда.

Вместе эти двое смогли бы заработать как раз столько, чтобы держать семью на плаву, если бы не их мать.

"Моя бедная матушка. Я ненавижу ее за то, что она с нами сделала, но не могу ненавидеть ее по-настоящему. Она так и не смогла расстаться с холмами и высоким небом, трелями кроншнепов и жаворонков, морем и ночной тишиной".

Ее голос звучал как жалобный тягучий плач гобоя, доносящийся из оркестра.

"Сначала она просто пила Гиннесс, "потому что он мне помогает". Затем она перешла на крепкий портер, какой могла достать. Потом это был самогон, который гнал точильщик ножей. Не знаю, что она пьет сейчас. Скорее всего, денатурат с холодным чаем".

Директор школы доложила, что трое малолетних детей прогуливают школу, а если и приходят, то полуголодные и полураздетые. Их забрали у матери и поместили в приют. Мать похоже не заметила их отсутствия. Она уже подцепила другого мужчину.

"Может, это и к лучшему, потому что у меня есть две младших сестры, и я бы не хотела, чтобы с ними случилось то же, что и со мной".

Я содрогнулась. От социальных служб я слышала, что новый мужчина в доме зачастую оборачивается смертным приговором для детей."

"Он был крупным мужчиной. Я никогда не видела его трезвым. Я ничего не могла поделать. Я не знала, что есть вещи, которые могут быть настолько отвратительными. Он делал это снова и снова, пока я не привыкла. Когда он начал кидаться в меня и мою маму всем, что попадалось под руку, я поняла, что нужно бежать. Матушка похоже не обращала внимания на побои, думаю, она была слишком пьяна, чтобы почувствовать что-либо. Со мной было по-другому. Я думала, он убьет меня".

В течение нескольких дней она спала на улицах Дублина, все ее пожитки умещались в сетке для покупок, но она мечтала о Лондоне. Она сказала: "Вы слышали рассказ о Дике Виттингтоне и его черной кошке? Мама рассказывала его нам, и я всегда думала, что Лондон, должно быть, прекрасное место."

Она отправилась в доки и узнала стоимость билета в Англию. Билет стоил как три недельных зарплаты, поэтому она продолжала работать на заводе, ночуя в подсобке.

"Я сидела притаившись как мышь, стараясь быть незаметней тени, и никто не знал, что я была там. Даже сторож не замечал меня на ночных обходах, иначе меня бы вышвырнули", - произнесла она хитро улыбаясь.

Она ничего не тратила на еду, питаясь тем, что могла выпросить у других девочек на заводе, и в конце третьей неделе она забрала зарплату и ушла с завода, сказав, что больше не вернется.

В те времена из Дублина в Ливерпуль ходило много грузовых кораблей, но несмотря на это ей пришлось ждать до понедельника, пока ее не пустили на корабль.

"Все воскресенье я проболталась возле доков. Там было красиво: большие корабли, плеск воды, крик чаек. Я так радовалась предстоящей поездке в Лондон, что не замечала голода".

После еще одной ночи под открытым небом она отдала все свои деньги, кроме нескольких шиллингов, за билет в одну сторону, и села на корабль.

"Это был самый волнительный момент в моей жизни, и, прощаясь с Ирландией, я перекрестилась, помолилась за душу моего отца и попросила Пресвятую Деву Марию присмотреть за моей бедной матерью и моими братьями и сестрами".

Корабль прибыл в доки Ливерпуля в понедельник около семи вечера. Она думала, что эти доки будут выглядеть по-другому. В действительности они были в точности как дублинские доки, только больше. Она не знала что делать. Она спросила, где находится Лондон, и ей сказали - в трехстах милях отсюда.

"В трехстах милях", - сказала она. "Я чуть не упала в обморок. Я думала, что Лондон буквально за углом. Вы можете поверить, насколько глупой я была?"

Она провела еще одну ночь под открытым небом, поужинав хлебом, выкинутым для чаек. Он был черствым и грязным, но хотя бы немного утолил голод. Утром, с восходом солнца, она воспрянула духом, свойственный молодости оптимизм вернулся, и она стала узнавать, как можно добраться до Лондона без денег. Ей сказали, что 95 процентов всех грузовых автомобилей, отправляющихся в этот день, будут ехать в Лондон, и что нужно только попросить водителя подвезти ее.

"У такой красивой девушки как ты не должно возникнуть никаких сложностей", - ответил ей мужчина, к которому она обратилась.

Из своего собственного опыта я знаю, что это так. С семнадцати лет я каталась автостопом по Англии и Уэльсу. Дальнобойщики всегда останавливались и я без проблем добиралась до места. Я всегда путешествовала одна. Я знаю, говорят, что дальнобойщики подвозят девчонок только с одной целью, но мне такие не попадались. Все подвозившие меня дальнобойщики были непьющими, трудолюбивыми мужчинами, которые знали дорогу и должны были доставить груз в соответствии с графиком. Более того, на транспорте было имя компании и в случае жалобы установить личность не составило бы труда, причем не только боссу, но и жене!

Мэри нашла своего дальнобойщика и рассказала мне про него: "Он оказался очень хорошим человеком. Путь был долгим и мы проговорили всю дорогу. Я пела ему песни, которым научил меня отец, когда я была ребенком, и он сказал, что у меня очень красивый голос. В некотором смысле он был как мой отец. Знаете, он даже отвел меня в придорожное кафе и купил мне еды, не взяв с меня ни гроша. Он сказал: "Оставь их себе, девочка, потому как, думается, тебе они пригодятся". Я про себя подумала: "Мне понравится в Англии, если все англичане такие, как этот". Она замолчала и опустила глаза. Едва слышно она сказала: "Это был последний хороший человек из тех что повстречались мне в этой стране".

Некоторое время мы сидели молча. Я не хотела давить на нее и, в любом случае, по своей природе я не люблю совать нос в чужие дела, поэтому я произнесла: "Может, еще одно мороженое? Уверена, что ты его осилишь. А я не откажусь от еще одного кофе, если ты можешь себе это позволить".

Она засмеялась и ответила: "Я могу позволить себе сотни кружек кофе".

Хозяин принес наш заказ и сказал, что сейчас 11.15 и пора закрывать кассу, поэтому он хотел бы, чтобы мы расплатились сейчас. Однако мы могли остаться в кафе до полуночи.

Мы должны были заплатить два шиллинга и девять пенсов, включая кофе. Это эквивалентно двенадцати пенсам сегодня. Я выпрямилась во весь рост и широким жестом протянула банкноту в пять фунтов.

Он подпрыгнул и быстро забормотал: "Смотрите, вы, у вас что, нет поменьше чего, чем это? Как вы думаете я должен разменять пять фунтов?"

Я произнесла холодно и твердо: "Извините, но у меня нет ничего меньше. Если бы были, я бы отдала их вам. У моей подруги вообще нет с собой денег. Если вы не разменяете эти деньги, боюсь, мы не сможем расплатиться за еду".

Я свернула банкноту и положила ее обратно в сумочку. Это сработало. Он сказал: "Хорошо, хорошо, мисс Зазнайка. Ваша правда".

Он подошел к кассе и порылся там, затем ему пришлось уйти в служебное помещение, чтобы открыть сейф. Он вернулся к нашем столику, ворча и бурча, и отсчитал четыре фунта, семнадцать шиллингов и три пенса сдачи, после чего я отдала ему банкноту в пять фунтов.

Глядя на это Мэри хихикала, как школьница. Я подмигнула ей и положила сдачу в свою сумочку. Она по-прежнему не беспокоилась, хотя я могла встать и уйти со всеми ее деньгами.

Становилось поздно. Несмотря на то, что вечером я отдыхала, перед этим у меня был тяжелый день, и в 8 утра я должна была заступить на дежурство, что предвещало еще один трудный день. Мне очень хотелось сказать "слушай, мне пора", но что-то в этой одинокой девочке притягивало меня, и я произнесла:

- Что ты планируешь делать с ребенком? - Она помотала головой.

- Когда он должен родиться?
- Я не знаю.

Ты договаривалась с кем-нибудь о помощи в родах?

Она ничего не ответила, поэтому я спросила еще раз.

Нет, я ни с кем не договаривалась.

Я забеспокоилась. На вид срок был около шести месяцев, но если она почти все время голодала, ребенок мог оказаться маленьким, и в таком случае она должна была скоро родить. Я сказала: "Послушай, Мэри, тебе нужно договориться с кем-то о помощи при родах. Кто твой доктор?"

- У меня нет доктора.

- Где ты живешь?

Она не ответила, поэтому я спросила еще раз, но она опять промолчала. Она явно рассердилась, ее голос стал жестким, и в нем послышались нотки подозрения:

- Это не ваше дело, - сказала она. Думаю, если бы не ее четыре фунта, семнадцать шиллингов и три пенса, которые лежали у меня в сумочке, она бы встала и ушла.

- Мэри, ты можешь сказать мне, потому что до родов тебя и твоего ребенка должен наблюдать врач. Я акушерка и, возможно, могла бы договориться об этом.

Она закусила губу и начала кусать ногти, затем сказала: "Я жила в кафе Фул Мун на Кейбл Стрит, но не могу вернуться туда сейчас".

- Почему? Те пять фунтов ты украла из кассы?

Она кивнула.

- Они убьют меня, если найдут. А они это сделают, так или иначе, я в этом уверена. А потом убьют меня.

Последние слова она произнесла ровным деловым тоном, будто она столкнулась и смирилась с неизбежным.

Теперь и у меня не находилось слов. Я знала, что Ист Энд - жестокое место. Акушерок это не касалось - они пользовались глубоким уважением, и, в целом, работали только с добропорядочными семьями. Однако эта девушка легко могла оказаться в опасной компании, и после кражи до сих пор скрытая жестокость могла вырваться наружу. Вполне возможно, что ее жизнь под угрозой. Я не раз слышала о пользующихся дурной славой кафе на Кейбл Стрит.

Я спросила: "Тебе есть где ночевать сегодня?"

Она покачала головой.

Я вздохнула. Я начинала ощущать груз свалившейся на меня ответственности.

"Давай пойдем и посмотрим, открыты ли "Молодые христианки". Уже очень поздно, и я не знаю, во сколько они закрываются, но можно попробовать".

Мы поблагодарили хозяина кафе и ушли. На улице я отдала Мэри ее деньги, и мы прошли милю до "Ассоциации молодых христианок". Они закрылись в десять вечера.

Я чувствовала себя изможденной и усталой. Мои шпильки убивали меня. Мне нужно было пройти еще милю до Ноннатус Хаус, и впереди меня ждал трудный рабочий день. Я проклинала себя за то, что ввязалась во все это. Тогда, на остановке я могла просто сказать: "Нет, я не могу разменять пять фунтов", - и уйти.

Я снова взглянула на Мэри, стоящую около закрытой двери. Она выглядела такой маленькой и беззащитной, и каким-то образом вышло так, что она полностью зависела от меня. Разве я могла бросить ее на улице, где, возможно, ее искали мужчины, которые могли убить ее. Кто заметит ее исчезновение? "На все воля Божия", - подумала я, и вы не представляете, насколько эта святая мысль была близка к правде.

Она дрожала от холодного ночного воздуха, натягивая на шею тонкую кофту. На мне было теплое пальто из верблюжьей шерсти с роскошным воротником из меха, которым я очень гордилась. Воротник отстегивался, и я сняла его и надела ей на шею. Она радостно вздохнула и закуталась в теплый мех.

"Ой, большое спасибо", - сказала она, улыбаясь.

"Пойдем", - ответила я. "Будет лучше, если ты пойдешь со мной".

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/63400/311663

Переводчики: peace101