Готовый перевод Katherine Mansfield - Sixpence / Кэтрин Мэнсфилд - Шестипенсовик: рассказ (1921)

Дети — загадочные маленькие существа. Почему маленький мальчик вроде Дикки (золото, а не мальчик), как правило, чувствительный, ласковый, послушный, и на удивление разумный для своего возраста, иногда ведёт себя так, что без малейшего предупреждения вдруг превращается в «бешеную собаку», как называют это сёстры, и с ним никак не справиться?

— Дикки, иди сюда! Идите сюда, сэр, немедленно! Ты слышишь, мать зовёт тебя? Дикки! Но Дикки и не думает идти. О, он всё прекрасно слышал. В ответ раздается лёгкий, звенящий смешок. И он мчится прочь, прячется, бежит через нескошенную лужайку, пробегает мимо дровяного сарая, устремляется в огород, и спрятавшись там, поглядывает на мать из-за покрытых мхом стволов яблонь и подпрыгивает вверх-вниз как настоящий индеец.

Это началось за чаем. Пока мать Дикки и её гостья миссис Спирс
спокойно сидели за вышивкой в гостиной, вот что по словам служанки произошло за чаем у детей. Они аккуратно и тихо ели свой первый кусок хлеба с маслом, что вас бы непременно порадовало. Служанка наливала молоко и воду, как вдруг Дикки подхватил блюдо с хлебом, перевернул его, водрузив себе на голову, и взялся за хлебный нож.

— Смотрите на меня! — выкрикнул он.
Встревоженные сёстры посмотрели, а пока не подоспела служанка, тарелка с хлебом покачнулась, соскользнула, упала на пол и разлетелась на кусочки. В этот ужасный момент у маленьких девочек прорезался голос и они громко заверещали.

— Мама, идите сюда и посмотрите, что он наделал!
— Дикки разбил красивое большое блюдо!
— Идите сюда и остановите его, мама!

Вы даже представить не можете, как быстро примчалась мать. Но было слишком поздно. Дикки выпрыгнул из кресла, выбежал через стеклянные двери на веранду, and, well popping her напёрсток on and off, helpless. Что она могла поделать? Она не могла гнаться за ребёнком. Она не могла выслеживать Дикки среди яблонь и черемши. Это было бы слишком унизительно. Это не просто раздражало, это было невыносимо.

Особенно из-за миссис Спирс, именно из-за миссис Спирс, чьи два сына были такими примерными и ждали её в гостиной.
— Прекрасно, Дикки, — закричала она, — я должна придумать, как тебя наказать.
— Ну и что, — прозвучал высокий голосок, и опять раздался этот звенящий смешок. Ребёнок был совершенно вне себя...

— О, миссис Спирс, не знаю как извиняться за то, что вот так оставила вас в одиночестве.
— Ничего страшного, миссис Бендалл, — ответила миссис Спирс своим мягким, приторным голосом, и вздёрнула брови так, как умела только она. Казалось, она улыбнулась сама себе, пригладив оборки.
— Такие мелочи случаются время от времени. Надеюсь, что ничего серьёзного.
— Это Дикки, — ответила миссис Бендалл, которая выглядела довольно беспомощно с тонкой иголкой в руке. И она описала всё произошедшее миссис Спирс.

— И хуже всего то, что я не знаю как повлиять на него. Когда он в таком состоянии, на него абсолютно ничего не действует.

Миссис Спирс от удивления расширила глаза.
— И даже порка? — спросила она.
Но миссис Бендалл, продевая нитку в иголку, поджала губы.
— Мы никогда не били детей, — ответила она. — Девочки, кажется, в этом и не нуждаются. А Дикки такой ребёнок, и единственный мальчик. Как-то...

— О, моя дорогая, — воскликнула миссис Спирс, и отложила вышивку. — Не удивительно, что у Дикки случаются такие выходки. Вы простите мне мою дерзость? Но я уверена, вы совершаете величайшую ошибку, пытаясь воспитывать детей и не наказывая их поркой. Её ничто не заменит. И я говорю по своему опыту, моя дорогая. Я перепробовала мягкие меры.

Миссис Спирс взяла дыхание с шипящим звуком — Намыливала мальчишкам язык, например, жёлтым мылом, или заставляла стоять на столе весь субботний день. Но нет, поверьте мне, — настаивала миссис Спирс, — нет ничего лучше, чем отправить их к отцу.

Миссис Бендалл в глубине сердца была ужасно потрясена, услышав про жёлтое мыло. Но казалось, миссис Спирс восприняла это как само собой разумеющееся, и она сделала также.
— К отцу, — повторила она. — Так вы не сами их порете?

— Никогда. — Миссис Спирс, казалось, была совершенно потрясена этой мыслью. — Думаю, не материнское дело — пороть детей. Это обязанность отца. И, кроме того, он влияет на них гораздо больше.
— Да, могу себе представить, — сказала миссис Бендалл еле слышно.

— Иначе мои два мальчика, — миссис Спирс любезно и ободряюще улыбнулась миссис Бендалл, — вели бы себя как Дикки, если бы не боялись. Вот так...
— О, ваши мальчики просто идеальные, — воскликнула миссис Бендалл.

Они были такими. Более тихие, более послушные маленькие мальчики, в присутствии ???. В действительности, посетители миссис Спирс часто отмечали, никогда не догадаешься, что в доме есть дети. Чаще всего их и не было.

В прихожей, под большим портретом упитанного, веселого старого монаха, который рыбачил на берегу реки, располагался толстый, чёрный хлыст, который принадлежал отцу мистера Спирса. И почему-то мальчики предпочитали играть подальше от него, за собачьей конурой или в кладовке с инструментами, или вокруг мусорной корзины.

— Это такая ошибка, — вздохнула миссис Спирс; тихо дыша, она сложила свою работу, — быть слабыми с детьми, когда они маленькие. Это такая досадная ошибка, и её так легко совершить. Это так несправедливо по отношению к ребенку. Вот что нужно помнить. Эта маленькая сегодняшняя выходка Дикки выглядела так, как будто он сделал это нарочно. Этим способом ребёнок показывает, что ему нужна порка.

— Вы правда так считаете? Миссис Бендалл почувствовала себя маленькой и ничтожной, и это впечатлило её.
— Правда; я уверена в этом. И резкие меры воздействия сейчас и потом, — воскликнула миссис Спирс уверенным тоном, — применяемые отцом, оградятт вас от больших проблем в будущем. Поверьте мне, дорогая. — Она положила сухую, холодную руку поверх руки миссис Бендалл.

— Я поговорю с Эдвардом, когда он придёт, — сказала мать Дикки твёрдо.
Дети уже легли спать, когда стукнула садовая калитка, и отец Дикки, покачиваясь поднимался по крутым бетонным ступеням, неся велосипед. В конторе был неудачный день. Отец был вспотевшим, пыльным и уставшим.
Но к этому времени миссис Бендалл уже была в восторге от нового плана, и сама открыла ему дверь.

— Эдвард, я так рада, что ты пришёл домой, — воскликнула она.
— В чём дело, что случилось? — Эдвард опустил велосипед и снял шляпу. Красная сердитая морщина появилась на том месте, где надавили поля шляпы. —
В чём дело?

— Пойдём-пойдём в гостиную, — торопливо заговорила миссис Бендалл. — Я просто не могу передать, как ужасно вёл себя Дикки. Ты не представляешь — нельзя быть в конторе весь день — как ребёнок в таком возрасте может себя вести. Он был просто невыносим. Я испробовала всё. Эдвард, но всё бесполезно.

— Единственное, что осталось, — закончила она, затаив дыхание, — это выпороть его — тебе выпороть его, Эдвард.
В углу гостиной располагалась этажерка для безделушек, и на верхней полке стоял коричневый фарфоровый медведь с нарисованным языком. Казалось в тени, как будто он ухмыляется отцу Дикки и говорит: «Ура, так вот зачем ты пришёл домой!»
— Но с чего вдруг я начну пороть его? — вопрошал Эдвард, уставившись на медведя. — Мы никогда не делали этого раньше.

— Потому что, — сказала его жена, — ты не понимаешь, это единственная мера. Я не могу справиться с ребёнком... Слова слетали с её губ. Они бились вокруг него, били по его уставшей голове. — Мы не можем себе позволить няню. Служанка уже достаточно сделала. И его непослушание невозможно выразить словами. Ты не понимаешь, Эдвард; ты не можешь, ты в конторе весь день.

Медведь высунул язык. Голос продолжал браниться. Эдвард опустился в кресло.
— Чем мне его бить? — спросил он обессиленно.
— Тапочком, конечно, — ответила жена. И она опустилась на колени, чтобы развязать его пыльные ботинки.
— Эдвард, — причитала она, у тебя ещё есть велосипедные зажимы в гостиной. Нет, правда...

— Послушай, хватит, — Эдвард чуть не оттолкнул её. — Дай мне этот тапочек.
Он поднялся по лестнице. Он чувствовал себя человеком в тёмной западне. И теперь он хотел побить Дикки. Да, чёрт подери, он хотел побить кого-нибудь. Боже мой, что за жизнь! В его горячих глазах всё ещё была пыль, в руках чувствовалась тяжесть.

Он толчком открыл дверь, чтобы Дикки не выскользнул из комнаты. Дикки стоял посередине на полу в ночной сорочке. При взгляде на него сердце Эдварда забилось от гнева.
— Ну, Дикки, ты знаешь, зачем я пришёл, — проговорил Эдвард. Дикки ничего не ответил. — Я пришёл тебя выпороть.

И снова молчание.
— Поднимай свою ночную рубашку.
При этом Дикки посмотрел вверх. Его лицо стало пунцовым.
— Может, не надо? — прошептал он.
— Давай, немедленно. Поживее, — ответил Эдвард, и схватив тапочек, трижды сильно ударил Дикки.

— Вот, это научит тебя вести подобающе по отношению к маме. — Дикки стоял, повесив голову. — Разворачивайся и марш в постель, — сказал отец.
Дикки по-прежнему не шевельнулся, но дрожащим голосом произнёс.
— Я ещё не чистил зубы, папа.
— Что такое?

Дикки поднял глаза. Его губы дрожали, но глаза оставались сухими. Он не издал ни звука, не проронил ни слезинки. Только сглотнул и сказал торопливо.
— Я ещё не чистил зубы, папа.
Но при виде этого маленького лица Эдвард отвернулся, и, не зная, что делает, выскочил из комнаты, сбежал вниз по лестнице, и в сад. Боже правый! Что он наделал? Он шагнул вперёд и спрятался в тени грушевого дерева у изгороди.
Ударил Дикки — ударил своего малыша тапочком — и за что, чёрт побери? Он даже не знал. Внезапно он ворвался в его комнату — и там был малыш в ночной сорочке.

Отец Дикки застонал и схватился за изгородь. И он не заплакал. Ни слезинки. Если бы только он заплакал или рассердился. Но это «Папа»! И он опять услышал дрожащий шепот. Прощать вот так без слов.Но он никогда не простит себе — никогда. Трус! Дурак! Скотина! И вдруг он вспомнил время, когда Дикки упал на колено и вывихнул запястье, когда они вместе играли. Он тогда даже не заплакал. А сейчас он только что ударил маленького героя.

«Что-то надо с этим делать,» — подумал Эдвард. Он бросился обратно в дом, поднялся по лестнице в комнату Дикки. Малыш лежал в постели. В полутьме его тёмная голова с квадратной чёлкой резко выделялась на светлой подушке. Он лежал совершенно неподвижно, и даже сейчас он не плакал.Эдвард закрыл дверь и прислонился к ней. Ему самому хотелось встать на колени у постели Дикки и заплакать, и молить о прощении.Но, конечно, делать этого нельзя. Он почувствовал себя неловко, и его сердце сжалось.

— Ещё не спишь, Дикки? — спросил он легко.
— Нет, папа.
Эдвард подошёл и сел на кровать сына, а Дикки посмотрел на него сквозь длинные ресницы.
— Ничего ведь не случилось, малыш, правда? — спросил Эдвард полушёпотом.
— Не-ет, папа, — отозвался Дикки.
Эдвард протянул руку и осторожно взял горячую маленькую ладонь Дикки.

— Ты... ты не должен больше думать о том, что случилось, малыш, — хрипло сказал он. — Понимаешь? Всё уже в прошлом. Забыто. Это больше никогда не повторится. Понимаешь?
— Да, папа.
— Тебе сейчас нужно встряхнуться, малыш, — сказал Эдвард, — и улыбнуться.
И он попытался

Дикки лежал, как и прежде. Это было ужасно. Отец Дикки вскочил и подошёл к окну. В саду почти стемнело.

Служанка выбежала, и она срывала, сдергивала белую одежду с кустов, и складывала её через руку. А в безбрежном небе сияла вечерняя звезда, и большой эвкалипт, тёмный на фоне тусклого света, мягко шлестел своими длинными листьями. Всё это он заметил, пока не нащупал в кармане брюк мелочь.

Вынув её, он выбрал новый шестипенсовик и вернулся к Дикки.

— Вот, малыш. Купи себе что-нибудь, — мягко произнёс Эдвард, укладывая шестипенсовик Дикки на подушку.

Но поможет ли это... поможет ли даже целый шестипенсовик... загладить то, что случилось?

(1921)

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/63939/315912

Переводчики: victoria_vn