Готовый перевод When Rabbit Howls / Когда воет кролик: 3. Doctor Phillips had Noted

Глава 3. Доктор Филлипс подметил...

Доктор Филлипс подметил, что женщина постоянно писала "мы". Пока происхождение этого "мы" оставалось загадкой, он понял всю необходимость его нового имени: Стэнли. Он принял решение свыкнуться с ним. На недавнем семинаре другой психотерапевт рассказывал, что более трёх лет терапии один его пациент-мужчина, который подвергся ужасному насилию со стороны всей семьи, ни разу не обращался к нему по имени. Оно его ужасало, поскольку в его сознании отождествлялось с властью. Роберт Филлипс предположил, что "Стэнли" лучше, чем ничего.

Систему кондиционирования в университете ещё не включили. На дворе была ранняя весна. Пунктуальная, как всегда, женщина подняла глаза, сидя на скамейке перед дверью кабинета доктора. Казалось, она была раздражена не самой жарой в помещении, а тем, что из-за неё её синяя джинсовая юбка и идеально выглаженная белая блузка мялись. Она накрыла крышкой большой пластиковый стаканчик с кофе и поместила его вместе со своим дневником в объемную сумку. Она и две оранжевые диванные подушки, стянутые прочной веревкой, глухо ударялись о её бедро, пока они шли по коридору, направляясь к комнате, где производилась видеозапись.

- Я снова принесла подушки, - она произнесла это, словно извиняясь. - Вы сказали в прошлый раз, что они Вам не мешают. Я от всей души ненавижу стулья. По какой-то причине у меня возникает ощущение, будто меня лишили свободы движений. Вы прочитали страницы из дневника, как Вам Ваше новое имя? Надеюсь, мы Вас не обидели.
- Нисколько, - ответил он, посмотрев на тяжелую сумку и качавшиеся подушки. - Позвольте мне Вам помочь.

Женщина бережно перекинула свои вещи с одной руки на другую
- Нет. Я справлюсь сама. Как бы мне хотелось избавиться от этих головных болей. Они невыносимы. Ничто не помогает. Я принимаю тайленол, скорее, потому что так положено, а не ради облегчения. Думаю, ради того, чтобы приободрить себя.
- Похоже, у Вас мигрень, - сказал доктор Филлипс. - Они очень болезненные.
- Нет. Врачи исключили её. И она не причиняет боль.
"Не причиняет боль", - подумал он. Тогда как она могла понять, что у неё болит голова?
- Я чувствую нечто похожее на удары, - рассказала женщина, - Но их источник находится в сорока километрах от меня, и меня это раздражает. Потому что я знаю, что она появится.
- Кто появится?
- Боль.
- Но Вы никогда её не чувствовала?
- Да. Я же Вам объясняла, что ничего не чувствую, - она усмехнулась. - Но я всю жизнь на бегу, может, она просто за мной не поспевает. Вы так не думаете?

Роберт Филлипс задумался, существовала ли взаимосвязь между её головными болями и количеством кофе, которое она выпила. Она продолжала смотреть на него поверх сумки, которую держала в руках.
- Нет, - произнесла она, продолжая улыбаться. - Я знаю, что вы думаете. Я выпиваю порядка тридцати двух чашек в день. Может, больше. Однажды я попробовала остановиться. Но это не помогло.
Прихожая студии видеозаписи была забита доверху различным оборудованием. Несколько студентов взглянули на вошедших, но затем быстро вернулись к своим делам. За прихожей располагалась аппаратная комната, а за ней и сама студия, ярко освещенная и практически пустая за исключением кофейного столика, двух зеленых пластиковых стульев и самодельных декораций.

Тони, видеоинженер, работал в университете уже пятнадцать лет. Он был высоким и худым мужчиной с мягким голосом, который никогда не смотрел ни на кого с таким интересом, каким он лицезрел своё оборудование. Пока Тони разговаривал со Стэнли в аппаратной, отделенной от студии стеклом, женщина всматривалась в зеркальце своей пудреницы. Тщеславие, может, и было грехом, но уродство точно непростительно. В её голове сидела мысль, давно укоренившаяся уверенность, что она родилась азиаткой-тупицей. Ребенком для неё это было единственным объяснением, почему у неё были раскосые глаза и ужасное лицо. Ей также казалось, что этот факт мог объяснить её собственную глупость. С годами идея изжила себя, но она продолжала маскировать каждый дефект. Хороший пластический хирург мог бы кое-что изменить, но тогда бы это стало устным принятием собственного тщеславия и в некой степени наказания.

После того, как слово "наказание" проникло в её разум, её накрыла волна дурноты. Она впервые в жизни видела студию, и её переполняла паника. Это новое ощущение длилось лишь мгновение: не она сама разглядывала комнату, а кто-то другой, которого и охватила паника. Она попыталась удержать это ощущение, но оно от неё ускользнуло. Секунду спустя лишь жесткое указание её матери, которое она не раз повторяла своей дочери, изводило её: отвечай за свои поступки.
Не способная вспомнить всё то, что с ней произошло, женщина смотрела на видеокамеры, расположенную в другом конце комнаты. Она знала, что вместе с решением записывать кассеты для обучения будущих специалистов пришла и подсознательная мысль о наказании. Если дать страху разрастись, то он победит. Она не могла представить себе, что проведет оставшуюся жизнь в страхе, и поэтому вновь успокоила себя: ни её мать, ни отчим не знали о её местонахождении. Она была взрослой женщиной. Что они могли ей сделать?

"Многое", - шепнул кто-то.
Тони унёс пластиковые стулья. Она и Стэнли устроились на оранжевых диванных подушках. Тони установил камеру и дал знак из-за стекла. Стэнли направил разговор на ту тему, которую женщина старательно избегала на первых двух встречах под камерой, - её мать. В семьях, в которых отмечались случаи сексуального насилия, царят запутанные отношения. Насильник, будь то мужчина или женщина, редко один оказывает пагубное влияние. Обычно "второй партнер, который хранит молчание" играет второстепенную, но не менее значимую роль.
- Мне особо нечего рассказывать о своей матери, - женщина явно была не в своей тарелке. - Она ничего не боялась, могла сделать практически всё, что угодно. Она была гениальной и красивой... и говорила мне, что я не унаследовала этих её качеств. Её нравилось, когда я обращала на неё внимание, а я, как мне кажется, просто плыла по течению и ей потворствовала. Она называла меня испорченным ребенком, но я поняла смысл этого выражения, только когда выросла. Она была хорошей. Она пыталась и меня сделать хорошей. Думаю, я не хотела становиться такой.
- Почему? - на страницах дневника, которые доктор Филлипс прочел меньше часа назад, было подтверждение того, что её мать не была образцом добродетели.
- Не знаю. Я была плохой.

- Как Ваша мать реагировала на Вашу так называемую "испорченность"?
- Она думала, что, если я кричу от боли, то она смогла до меня достучаться. Если же я не кричала, то она, не останавливаясь, била меня до тех пор, пока я не начинала кричать.
Что было, на минуточку, более жёстким проявлением некого переживания, направленного в тот момент на более слабого.

- Сначала эта мать меня била руками. Затем она меня била ремнём, первым попавшимся ей под руку. Обычно я кричала: "Я буду хорошей, не бей меня". Но это её не останавливало.
Женщина опустила голову и рассматривала свои руки. Они, эти руки, кажется, не были ей знакомы. Эта мать? Неожиданная странность выражения перенесла её на новый уровень осознания. Почему она сказала "эта" мать? И почему по её телу пронеслось ощущение, что это было уместно?

Глубоко внутри "Туннеля" первый вопрос проник за стены, возведенные "Войсками". Угроза исходила от разговора со Стэнли, первым человеком, которому они решили так много рассказать и согласились рассказать больше. Механизм, который удерживал остальных от знакомства друг с другом с рождения, был сильным, но можно было почувствовать дрожь, которая прокатилась по нему. Для небольшой группы "Войск" она была настолько ощутимой, что они осознали, что были отдельными личностями. У других, более разобщенных, одновременно возник единственный вопрос: "Кто эта женщина?"
Их голоса отдавались эхом от стен, но ответа не последовало.
Из всех членов "Войск" лишь Хранитель Врат подняла глаза и посмотрела вниз, сквозь всю длину и глубину стен "Туннеля" в самый дальний его уголок. Она услышала его голос до того, как увидела, и, по правде говоря, не видела его совсем, но он проник в её разум и душу наподобие того, как влага проникает в губку. Его появление можно было сравнить с наводнением, а существование - с кислотой. С нежной кислотой, если быть точным, которая одновременно укрыла её и раздела, бросила в холод и в жар и содрала с неё кожу. Знание.

Хранительница Врат заплакала. Её слезы были похожи на кусочки конфетти, при помощи которых человек до неё управлял "Туннелем".
- Старик, - обратилась она к нему. - Ты старый. Я чувствую тебя, твое тысячелетнее существование следовало бы помножить на число листьев на каждом дереве.
- Да, ответил он.

Она никогда не видела подобной улыбки. Ей не хотелось использовать слово "видела": оно было неподходящим, принижавшим истинное ощущение.
- Я знаю тебя, - сказала Хранительница Врат. - Я знаю твоё имя. Ин.
Она осеклась, мгновенно осознав, что произнесение его имени противоречило правилам.
- Кто эта женщина?
- Никто, - ответил он своим мощным голосом с резким ирландским акцентом. - Займись этим.

Он исчез, словно он никогда и не существовал, оставив Хранительницу Врат смотреть за остальными представителями "Войск" и наблюдать за угрозой, которая начала обретать форму.
Трое из передового отряда ринулись со своих занимаемых позиций. Двое из них быстро поняли, что они были не одни (что они всегда и предполагали).

Едва она это почувствовала, Буфер отринула существование женщины на оранжевых подушках, так же как и существование двух других, присутствие которых стало внезапно невыносимой реальностью. Вместо того, чтобы перестать отрицать, ужас внутри неё все рос, и в итоге осознание этого факта овладело ею. Она, Буфер, была не одна, а всего лишь делила общее пространство с женщиной на оранжевых подушках. Что хуже, были и другие. Неважно, кто из членов "Войск" что-либо говорил в прошлом во время присутствия женщины, Буфер до сегодняшнего дня впитывала в себя все колебания, полагая, что она была единственной и делала это исходя из собственных интересов.

Это новое знание надломило Буфер. Но не так, как в прошлом, после массированной серии колебаний. Эмоциональные реакции других представителей "Войск" теперь стали отдельными, неповторимыми и острыми, словно тысяча крошечных бритв резала её.
Переводчица, в свою очередь, быстро просчитала, что женщина и Буфер были отдельными людьми. Она осознавала, что нуждалась в них, но при этом держалась всё время в тени.

Задача Переводчицы заключалась в том, чтобы прояснять зачастую витиеватые значения слов, при этом она не знала, кто их произносил. Лишь в этот самый миг и ни секундой раньше она осознала, что слова исходили из разных источников, а она сама была лишь одним из них. Она подстроилась под ситуацию и сделала ещё одно открытие: Стэнли слушал не женщину, расположившуюся перед ним на диванных подушках. Каким-то образом Буфер сидела перед женщиной, принимала информацию и говорила. Она принимала на себя любую боль, которая могла причинить вред женщине. С огромным трудом, потому что это была одной из самых сложных задач, Переводчица увидела, что на протяжении всей жизни женщины были промежутки времени, когда ни Буфе ни сама женщина не бодрствовали. Тогда другой член "Войск" мог объявиться и взять полностью верх над телом.

Для Переводчицы это было логичным. То, чего она не понимала, была сама женщина. Было что-то очень странное в её устройстве... её существовании. Переводчица пыталась подобрать слова, которые смогли бы описать процессы, которые происходили на её глазах, и нашла их: женщина не беспокоилась об отсутствии определенных функций. Её создали специально, чтобы она могла обходиться без них.
А кто был тот другой, находившийся в радиусе охвата её осознания?

На большом расстоянии, но ближе к женщине, чем были Буфер и Переводчица, Первооткрывательница впитывала в себя индивидуальности своих подопечных среди "Войск". Она впервые определила их. Всё это время зная о их существовании, но не замечая их индивидуальные черты, их присутствии ей не казалось опасным. Но она только сегодня поняла истинную цель женщины, сидевшую на оранжевых подушках.

Она бы не стала говорить об этом Стэнли. Ни устно и ни записями, сделанными в дневнике, которые появлялись каждый день на невероятной скорости. Не желая вмешиваться в разговор, Лидер избегала встречаться с ним глазами и скрыла свои размышления. Она не стала бы подбрасывать дров в беседу, чтобы простимулировать мыслительный процесс, который бы привел к соответствующим заключениям, что обычно она делала в силу своих обязанностей.

Таким образом четверо представителей передового эшелона "Войск" узнали о существовании себя и женщины в качестве полностью независимых личностей. В глубинах "Туннеля" ирландец держал сам с собой совет.
Всё, что говорила женщина в ходе сеанса просачивалось в самые глубины, и Первооткрывательница не препятствовала этому, поскольку Хранительница Врат дала ясный сигнал из глубин сознания женщины: продолжать.
Сама женщина, не замечавшая существования "Туннеля" и всего того, что в нем происходило, плакала, описывая вторую ферму, куда она переехала вместе с двухлетней сводной сестрой, матерью и отчимом. Это произошло летом, когда ей было шесть лет. Осенью она бы пошла во второй класс. Помимо ведения хозяйства на земельном участке площадью в 24 акра отчим работал в городе, который находился в тридцати километрах. Из её расплывчатых слов можно было понять, что он устроился рабочим на завод, возможно, слесарем.

- Он был рукастым, - сказала она. - Я обожала свою новую спальню на втором этаже, но иногда, когда я думала, что мой отчим ушел, он стоял за дверью, выжидая. Если моя мать была поблизости, я осмеливалась выйти мимо него на лестницу, прижимаясь к стене. В таком случае он ухмылялся и невинно смотрел на мою мать, спрашивая, почему я такая бояка. Если моей матери не было в доме, я закрывала дверь перед его носом и убегала на кухню.

- Что происходило, когда Вы были одни в доме с ним?
- Я не знаю. Пустота. Я помню лишь те моменты, когда мать была там. Он был очень большим и быстро бегал. Когда он догонял меня, то прислонял свое лицо к моему, а его выражение говорило о том, что он знал обо мне нечто ужасное, какой-то грязный секрет, о котором знали только мы оба. Я никогда не разговаривала с ним, только если этого нельзя было избежать. Меня переполняло отвращение от нахождения с ним в одной комнате. Вероятно и не было никакого секрета, все дело было в моем воображении.
Женщина говорила, переходя от одного воспоминания к другому, которые она выпалила разом за несколько последующих минут.

- У нас была большая черная дровяная печь на кухне. Огонь в ней никогда не гас, даже летом. Если мой отчим ловил меня перед матерью, то он хватал меня и кружил над своей головой над печью. Его большие руки трогали меня в тех местах, где я не хотела, чтобы меня трогали. Как же я хотела, чтобы те места вовсе не существовали.

- Вам было шесть, а Вашей сводной сестре два, - сказал Стэнли.
- Да. Думаю, так. Мне никогда не удавалось следить за временем - оно для меня ничего не значит.
Он спросил, имела ли она в виду, что её неспособность воспроизвести цепь многих событий в её жизни стала причиной искаженного восприятия времени. Она пыталась, но не могла подобрать нужные слова, что выразить то, что имела в виду. В той же степени она не была согласна с тем, как Стэнли трактовал её отношение ко времени. Она была в ярости. Он обнаружил, что был заворожен тем, как хаотично её руки били по воздуху, отрицая такое объяснение, которое могло быть применено к ней.
Её скулы поднялись:
- На чем я остановилась?

- Вы говорили о втором доме на ферме. О печи.
- Да, чертова печь. Она никогда не остывала. На ней мы готовили нашу еду, подогревали воду для чая, стирки и мытья посуды. Позади печи вместо ещё одной решетки для приготовления мяса всегда находился бак, полный горячей воды. Я помню, как над ним поднимался пар. Когда мой отчим подбрасывал меня над головой, я взлетала. Он меня ловил. Перед этим я смотрела вниз на бак кипящей воды и молилась приземлиться куда бы то ни было ещё, кроме его рук.

- Когда я подросла, стало только хуже. Он ухмылялся, хватал меня и швырял меня на стену. "Я достану тебя", - говорил он, держа меня или за какую-то часть моей одежды. "Сейчас долго не будет. Тебе же это нравится, не так ли?" В такие моменты что-то у меня в голове щелкало: это мне совсем не понравится. Но его выражение продолжало мне о чем-то напоминать. Точно так же как мороженое прошлым вечером. Я положила шарик шоколадного мороженого в миску, и нечто совершенно отчетливое (словно я этого никогда раньше не видела) просочилось в мой разум. Для Вас, Стэнли, поедание мороженого рутинное занятие, а Вы когда-нибудь задумывались, что неровности на шарике мороженого похожи на складки кожи мужчины в одном особом месте?

Ему потребовалась минута, чтобы обдумать вопрос. Мужскую мошонку.
- Черт, - сказала она резко. - Я вынуждена спросить Вас, Стэнли, откуда приходят эти вспышки в памяти? Они настоящие? Мне необходимо это знать. Блин, Чудесная Мисс, мне страшно.
Женщина слышала, что эти слова она сама произнесла. Она осознавала, что они прорвались слишком быстро, но казалось, что они ей не принадлежали.
Стэнли либо не понравилось то, как её выражение лица и голос изменились при произнесении каждого предложения, или что она совсем не помнила об изменениях.

- Чудесная Мисс, кто она? - поинтересовался Стэнли.
До женщины слова Стэнли доходили с большого расстояния, и ей пришлось напрячься, чтобы снова овладеть собой. Ей не хотелось объяснять ему, что Прекрасная Мисс была всего лишь голосом в голове. Поэтому она пробормотала, что было правдой, что её подруга Шэрон часто называла её Прекрасной Мисс, потому что временами она вела себя как профессиональная хостесс.
- Стэнли, - сказала она. - Если я скоро не решу эту проблему, я могу снова оказаться на ферме. Что становится с жертвами, которые не такие сильные? Куда отправляют слабых?
- Быть сильным прекрасно, но необходимо научиться просить о помощи. Просьба о помощи - признак здоровья.

- Это признак слабости!
Она начала плакать, отказываясь продолжать говорить, раскачиваясь вперед и назад на подушках с остекленевшими и шальными глазами. Стэнли не раз повторил тихо и успокаивающе, что она имела полное право бояться. На протяжении сеансов она привыкла к тихому шепоту и говорила поверх его слов, зная, что его ремарки не требовали от нее ответа. Но в дни после их встреч его монотонные послания достигали её подсознания и спасали в случае стресса. Они становились её броней, если она что-то вспоминала, находясь в одиночестве.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/64001/319919

Переводчики: Titanex