Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 1 глава

Эта книга писалась по следам сценария, написанного совместно с режиссером Рэмом Леви для мини-сериала, снятого впоследствии и вышедшего на экран на 2 канале.
В написании сценария и редактировании его также принимал участие Асаф Цибур. Я бесконечно благодарна Рэму Леви за его идею написать сценарий, заинтересовавший телевидение и не отпускавший меня до тех пор, пока работа не была завершена. Совместная работа с Рэмом Леви и Асафом Цибур, занявшая 4 года, была интересной и приносила удовлетворение.
Батья Гур

Михаэль Охайон положил рядом с кроватью тяжелый том романа Викрама Сета "Подходящий жених", который уже несколько недель, и, в частности, последние 2 недели отпуска, читал. Как можно написать такой роман и продолжать с этим жить? А он сам? Как часто он готов был услышать жалобы близких и родных, женщин, с которыми был связан, даже его единственного сына, на образ жизни, который он вел. О его погруженности в работу. И как невозможно подойти к нему, когда он занят делом. Его удручало их непонимание. Он готов был объяснить внутренний смысл того, чем занят. Но как? Сочинять байки или описывать реальные истории? Теперь ему казалось, что чувство вины и тревоги останется. Внезапный шум, донесшийся из коридора, прервал его размышления. Он вышел в коридор и оттуда прошел в ванную комнату. Дверь шкафчика под раковиной всегда оставалась открытой, чтобы из-за сырости не завелась плесень. Ведро, которое он поставил под раковину, опрокинулось, словно здесь прошел кот. Но никакого кота не было. Окна были закрыты и в запертые трисы сильно стучал дождь, и лужа мутной воды стекала, подпирая входную дверь. Не было никакого объяснения тому, что ведро опрокинулось. "Эффект бабочки" сказала бы Циля, если бы увидела эту картину. Вспомнил и смешался, словно услышал ее голос и себя, сердито выговаривающего ей: "Снова эффект? Опять бабочка? Не надоело это тебе? Что, нельзя объяснить по-другому?! Скажи один раз "не знаю, кажется тебе!" Он вернулся в спальню, бросил взгляд на полную пачку сигарет, лежавшую на маленькой тумбочке рядом с настольной лампой. Весь день сегодня не курил. Первую неделю отпуска он развлекался, подсчитывая и прикидывая. Каждый день выкуривал на 2 сигареты меньше. Потом, убедившись, что для полного отказа от курения понадобиться 20 дней, а осталась только неделя отпуска, просто сразу перестал курить. Уже 5 дней не дотрагивался до сигарет. И, может быть, из-за этого не мог заснуть. А перевернутое ведро разбудило его окончательно. Лучше вернуться к чтению. Одно можно сказать уверенно об этой книге, не отрицая сходство чудес и трактовки историй, которые она рассказывает — иногда она отвлекает его внимание от желания курить. И, именно в эту минуту, когда он вернулся в постель и принял удобную позу, и собрался взяться за книгу, и почти погрузился в нее снова, зазвенел телефон.

Не бывает настоящего шедевра, без того,чтобы он не являлся результатом преодоления препятствий; и все, что делается, имеет большое значение в твоих глазах — похоже, что тяжелых препятствий больше, подобно тому, как стойкость твоя в испытаниях соответственна заслугам, данным тебе — и что позволяет тебе — делать то, о чем мечтал. Иногда можно даже полагать, что препятствия и трудности являются такой движущей силой; протестное действие, или же как бы упорство, и без них… Бени Миюхас оторвался от своих размышлений, взглянул сначала на монитор и, затем, на Шрайбера, единственного оператора, который готов был работать с ним над этим фильмом. На лицо Шрайбера, крупное, бледное и гладкое, падал отблеск, когда он, возвышаясь над камерой, стоял, согнувшись к окуляру. Бени Миюхас дотронулся до его плеча и отодвинул немного в сторону, чтобы взглянуть самому в окошко камеры И тотчас он увидел фигуру, стоящую на краю крыши, близко к перилам, держащую в руке край белого платья, с отсутствующим лицом, обращенным к темным небесам. Бени Миюхас поднял голову и ткнул пальцем в сторону Луны.

Всю неделю шли дожди, в особенности ночами, и, несмотря на то, что синоптики повторяли и отмечали что эти дожди благословенны и, так как появление их сейчас, в начале декабря, предвещает прекрасную зиму, не знал Бени Миюхас покоя; казалось ему, что руководитель производственного отдела сам заказал эти дожди, чтобы не разрешать ночные съемки 'Идо и Эйнав', или, его словами — "закончить уже с этим, что съело нам весь бюджет для настоящей, подлинной драмы". Махнув рукой, потеряв надежду на возможность завершить эти последние съемки, которые делали скрытно, чуть ли не подпольно, в тени угрозы — хотя, однако, никто из членов группы не вспоминал о ней, но все знали, что она существует — угроза Мати Коэна, руководителя производственного отдела, который все время может, того и гляди, появиться тут на съемочной площадке и выдать рабочему решение прекратить съемки полностью —вдруг прекратились дожди и вышла Луна, полная, круглая и желтая, словно вспомнившая об исполнении своих обязанностей освещать шаги Гемулы-лунатика, героини рассказа Агнона, расхаживающей во сне по краю крыши и распевающей песни своего детства.

На самом деле, шел Мати Коэн именно в эту ночь, когда прекратился дождь и светила Луна, по дороге на съемочную площадку. За десять минут до полуночи он уже стоял на площадке второго этажа, в узком открытом коридоре над складами, в непосредственной близости от двери на крышу. Но люди на крыше не знали этого, никто не видел как он прошел. Крупное тело, но шаги его были всегда стремительны и легки. Тихо поднялся он по узкой железной лестнице, проскочил над декорациями отдела декораций, некоторые из них освещались тусклым светом голых лампочек, а какие-то скрывались в темноте. Он остановился на площадке и посмотрел вниз, в темный мрачный коридор, в котором отдельные части реквизита, прислоненные к стенам, издавали звуки, отдающиеся в углах по потолком. Если привести сюда ребенка или кого-нибудь чужого, даже нового работника, подумали бы, что это царство призраков; здесь было страшно — даже он сам вздрогнул, услышав вдруг голоса, придушенный шепот, — но, определенно, человеческий. Он взглянул вниз — два голоса. Сверху их было видно, и слышно бормотание, и голос женщины, очень знакомый и, все-таки, не узнанный им — протестующий и повторяющий "нет, нет, нет, нет" — кто именно они были, он не мог знать, видимо просто мужчина и женщина, и поэтому не обратил на них никакого внимания в тот момент; наверняка они были парой, воры любви, еще один подпольный роман. Так как сверху он видел их, стоящими близко друг к другу, и рука одного, мужчины, как ему показалось, обхватила шею второй, пониже ростом, фигуры, по-видимому, женщины — он не остановился разглядеть их, но только повернул голову, глянул и пошел дальше; и прямо перед железной белой дверью, что открывалась на крышу, завибрировал лежащий в кармане мобильник. Если бы не этот звонок, съемки фильма Бени Миюхаса закончились бы в этот момент. Но нельзя было не ответить Малке потому, что Матан задыхался в приступе астмы. Он сказал ей шепотом что делать, распорядился вызвать быстро скорую и поспешил вернуться той же дорогой. Он даже побежал, чтобы попасть домой как можно скорее, третий приступ астмы за месяц, ребенку только 4 года, что ему было делать? Остановиться и проверить внизу ли еще пара? — ворчал потом, когда услышал что случилось — как можно было знать? У него был экстренный случай.

Члены группы на крыше не слышали шагов Мати Коэна, ни как он остановился возле белой железной двери, ни также как отступил и вернулся тем же путем.
"Прекрасно!" прошептал оператор Шрайбер в ухо Бени Миюхасу, "получился прекрасный кадр, нет?"

Бени Миюхас поддакнул, постучал по камере указательным пальцем, произнес "мотор", подвинулся в сторону на минуточку, чтобы увидеть Сару Пусат собственными прищуренными глазами, край белой мантии, зажатой в маленькой ладони, ее отмеренные шаги и раскрытый рот и ее, поющую песню Гемулы — лунатика, песню, царапающую сердце, даже сквозь внешний шум, доносившийся с улицы, звучащей непорочно и чисто, нездешне. Хотя не было никого постороннего на крыше, кроме сотрудников урезанной съемочной группы — Шрайбера, звукооператора Дани, его самого и Агар, его правой руки, и никакой звук не заглушал пения Сары, словом, ничто не мешало продолжению съемок, он сложил ладони рупором и громко крикнул "Стоп". Шрайбер отступил назад и посмотрел на него взглядом демонстративно изнуренным, и даже Агар, которая стояла, опираясь на перила, подошла ближе.

"Зачем? Почему остановились" возмущенно воскликнул он, "это было в самом деле совершенно, так…, так прекрасно!"

"Прекрасно, да" отозвался Бени Миюхас и прикрыл глаза ладонями, "но недостаточно близко к краю. Недостаточно страшно".

"Семнадцать проб" пробормотал Шрайбер, "семнадцать проб с одиннадцати, а сейчас уже час ночи, больше часа ночи, и для него мы еще недостаточно близко к ограде".

Агар посмотрела на него негодующим взглядом. "Ты... тебе не все равно?", процедила в ответ, "сейчас только двенадцать ночи и минута — и уже потратили ее, с 12 ночи — ты получаешь тариф двести процентов, что ты кричишь?"

"Скажи, никому нельзя сказать ни слова кроме тебя?" спросил с издевкой Шрайбер, "что — только у тебя есть права? Это из-за стажа? Я что, я говорю о деньгах? Можно мне сказать, что это уже слишком, его требования зашкаливают, я видел кадр, нет?"

А Бени Миюхас, погруженный в себя, по обыкновению, не слыша голосов вокруг, поглядел в монитор и сказал: "Получается, что она недостаточно близко к краю. Недостаточно страшно. Я хочу ее на краю, чтобы испугать, чтобы подумали, что она вот-вот упадет, чтобы на несколько секунд обмерла душа, пока не увидят, что она в порядке. Сара", подозвал он девушку, которая стояла на коленях, сжавшись, обняв худое тело тонкими руками, выглядывавшими из рукавов широкой мантии, "я хочу, чтобы ты подошла к самому краю…"

"Но так я могу свалиться" Она поднялась с колен и огляделась вокруг, пока ее глаза не встретились с глазами Агар, которая подошла к ней. "Я могу…" пробормотала, "это…"

"Не бойся, ты не упадешь, ведь прежде, на репетиции, ты не помнишь, что мы видели как ты не… Агар", повернулся Миюхас к помрежу, возьми ее на край и стой вместе с ней там…"

Агар вытянула пояс из тесных джинс, в которые была одета, застегнула тонкий ветровик, обняла за плечи дрожащую девушку, развернула ее и поднялась с ней к импровизированным перилам, внутренним, придававшим особую форму краю крыши.

Бени Миюхас посмотрел вдоль перил, взглянул на антенны, торчащие из крыш, при полной луне, освещавшей 'Хутим' — длинное прямоугольное здание, которое в далеком прошлом использовал завод, производивший провода и с тех пор приклеилось к нему это смешное имя, и, между тем, латали его всевозможные временные костлявые лестницы и деревянные галереи, чей настил дрожал, когда шли по нему, и секретные входы с территории стоянки, известные только 'знающим сокровенное' и использовались ими, и комнаты и залы, и даже подземные коридоры, которые, возможно, вели в главное здание, чье настоящее имя помнила только горстка людей, 'Алмазный дом'. Тому, кто стоит на крыше, облокотившись на железные перила, выкрашенные в красный цвет, в голову не приходит какие сокровища хранятся и какие просторы существуют здесь, в 'Хутим'; не только кабинет Тирцы и склады декораций, господствовавшие над ними; но и столярная мастерская и склады театральных костюмов, а также прекрасная студия, студия Накди для развлекательных программ и приема гостей; освещение и саунд, и маленькие подсобки, расположенные под лестницами — только старожилы знали о них — что в них скрывался целый мир, и коридоры, в которых стояли большие декорации — среди них декорация города, где родилась Гемула, героиня Агнона, их оформляла Тирца — деревня и горы и стада, смотревшиеся как живые… И облака и солнце, и даже луна, круглая и золотистая, рисовалась там; и комната, которую обнаружил Макс в раскопках, им предпринятых — комната на нулевом этаже, скрытая в стене — весь мир там: десять лет назад, когда случилась неисправность с электричеством, простукивал Макс Левин стену, услышал полый звук, пробил дыру, посмотрел внутрь и поразился — Тирца любит рассказывать эту историю при каждом удобном случае — и ушел, не сказав ни слова, вернулся с отбойным молотком, которым копал внутри пустоты, и так появился из небытия огромный зал для записи больших развлекательных программ для субботних вечеров. Задним числом выяснилось, что это древний колодец для воды, которым когда-то пользовались в немецком особняке, впоследствии, разрушившемся. Фильмы снимали там, и, благодаря Максу, также провели трубы на крышу и вложили деньги в систему контроля климата, которой Макс управляет собственноручно до сегодняшнего дня. И даже новая машина редактирования, усовершенствованная — последнее слово, Макс уверял, что когда представил ориентировочную стоимость в расчетный отдел, увидел потрясенное лицо Леви из бухгалтерии — находится здесь же на складе, в комнате возле столярки. Здесь, в залах, предназначенных для покраски декораций, хранятся большие столбы, изготовленные Тирцей, и за дверью комнаты для реквизита стоят, прислоненные к стене мраморные столбы, — Тирца предложила использовать склады для декораций и железную лестницу для съемок первой встречи Гинат и Гамзо, героев Агнона, и так сэкономить на декорациях сцены. Этот простор, царство Тирцы и Макса Левина, руководителя группы технической поддержки вдохновляет Бени Миюхаса каждый раз заново. Дай Б-г, чтобы можно было использовать каждый угол и в будущем. Даже комнаты отдыха есть у них, вместе с огромной фотографией Ким Бессинжер, точно над диваном, на котором царь работников сцены лежит большую часть дня, 'маабара' они называют цепочку внутренних комнат, где в одной из них, самой прохладной, они держат сэндвичи и пиво. Тридцать лет он работает на телевидении и есть в этом здании места, о существовании которых он не знает; но, как говорил Шрайбер и усмехался, вроде бы шутя. "Что это такое — режиссер на телевидении? Последний в очередности по важности". Не все ли равно ему, Бени Миюхасу, тем более, не сейчас, когда ему, наконец, предложили делать то, что он, в самом деле, хотел. Так или иначе, Макс и Тирца — они единственные, кто знает здесь каждый угол. И Тирца… тягостная неделя —
всю неделю она отказывается разговаривать с ним и о хорошем и о плохом. Два человека живут вместе в одном доме, в любви, уже восемь лет, только из-за любви, ничего больше их не связывает, не дети и не имущество, и не церемония в рабануте, и сейчас она отказывается говорить с ним. Ни слова. И все то время, что он пытается объясниться, она …но декорация закончена, даже большой гранитный столб — гладкий и цельный, словно дворцовая колонна, только ждет съемки — отполирован и поставлен возле кулисы. Красиво и поражает. Кто бы поверил, что кто-то нацарапает на нем красным граффити "здесь ашкеназский дом терпимости" — что есть у людей в голове. И неважно им испортить красоту. Наоборот: они именно хотят испортить. Можно подумать, что именно вид большой красоты пробуждает в людях склонность к истреблению. Даже в людях разумных, культурных. Ведь, в сущности, именно это тема 'Идо и Эйнав'. Там тоже разрушают красоту. Разрушают, чтобы раскрыть ее секрет.

Бени Миюхас оглядел крышу. Макс Левин был тем, кто предложил, чтобы Гемулу, расхаживавшую по крыше, снимали на крыше 'Хутим', здании, где размещался реквизит. Луна освещала кактус в ржавом ведре, его подвинули, чтобы оно не попадало в кадр, и поддон, заляпаный пятнами краски, присыпанными песком. От гриля, установленного в самом углу, тянуло дымом. Когда Бени Миюхас поднялся с Максом в первый раз на крышу, он с удивлением увидел закопченную жаровню с остатками угольков и множеством мелких костей, погрызенных котами и собранных в кучки. Макс, словно бы извиняясь за мусор, начал смущенно объяснять. "Парень, слесарь," оправдывался Макс с тяжелым венгерским акцентом в разговоре, "у него хобби, он держит курятник возле компрессора.Так ребята, ты знаешь, пока ждут, ночью и иногда рано утром, жарят здесь яичницу. Или готовят на гриле кур. Но не целиком, а так, крылышки или стейки".

"Быт у вас налажен," усмехнулась тогда Агар, которая, стоя возле двери, рассматривала пятна краски на поддоне. "У нас на телевидении" произнесла с нажимом, "начальник техподдержки и снабжения, он, вообще, генеральный подрядчик, хозяин". — Макс скривился, изображая несогласие и это только укрепило опасения Бени; он всегда старался не конфликтовать с 'этими ребятами', "хорошие отношения — половина работы" говаривал он, бывало, Агар и каждому, кто прислушивался к нему всякий раз, начиная новое производство — "мы закроем это как-нибудь, может быть, песком", решила Агар и отметила себе в желтом блокноте. "Так тебе подходит это место?" спросила она спустя какое-то время, после того, как Бени обследовал все вокруг, и добавила "у них там, в конце, есть еще и баскетбол. Здесь бурлит полноценная жизнь, а мы и не знали вовсе". Бени кивнул одобрительно, он хотел это место. Ему здорово повезло, он не представлял, почему Макс Левин предложил ему площадку для съемок.

"Стоп!" произнес Бени Миюхас и снова взглянул на отснятое, а потом на дверь. "Он еще не вернулся?" пробормотал, словно про себя.

"Кто?" поинтересовался Шрайбер.

"Ави", отозвалась Агар с угла крыши, "он ждет Ави, его послали принести направленный прожектор.

"Но сейчас же полная Луна" удивился Шрайбер.

"Раньше, когда посылали, ее не было" сказала Агар и посмотрела на мобильник. "Он вот-вот придет" утешила она Бени "и Макс сейчас принесет лошадь".

Но она ошиблась. Уже минут десять с небольшим стоит осветитель Ави с прожектором в руке перед охранником в будке и пытается убедить его дать ему войти. "Удостоверение" повторяет новый охранник и говорит он со странным акцентом, "без документа — запрещено". И ничего не помогает. Звонить Агар, чтобы спустилась и помогла, нет смысла, т.к. они, в процессе съемки, и она не ответит.

Так, парень осматривается вокруг, половина второго, ночь, никого нет. Только охранник новый, то ли русский, то ли из Южной Америки, который упрямится, не дает ему зайти, воюет с ним и не верит ни единому его слову. Однако, вот останавливается машина, скрипя тормозами. Макс Левин выходит из нее, дверь машины еще открыта, и он стоит возле будки, невысокий, толстенький, очки висят на шее, удерживаемые натянутой цепочкой, и голова склонена на бок. "Макс", зовет Ави, ликуя, "скажи ему что я с тобой на съемках".

"Он не даст тебе зайти, чего это вдруг тебе заходить — не пропускай его," поучает Макс вахтера, заходит внутрь, смотрит как Ави закипает злостью и только тогда оборачивается, ухмыляясь, и говорит охраннику что-то по-венгерски, тот гладит рукой свои длинные растрепанные волосы, отвечает ему, и дает Ави пройти.

"Эйген-мейген?" поддразнил Ави, когда они зашли внутрь здания и он стал светить прожектором перед ними в коридоре.

"Я бы, на твоем месте, не плевал в колодец", сказал Макс, "в частности, не с Бени, ждущим тебя с прожектором. Я бы на твоем месте вообще не стал смеяться".

"Скажи мне", попросил Ави, "скажи мне, что это за дело, пойди — принеси в час ночи. Можно подумать, король английский. Со всем уважением… и ты чего, что ты делаешь здесь в это время?"

"Синяя лошадь, я должен принести ему синюю лошадь. Пойдем, пойдем, посвети мне в подсобке, там недостаточно освещения", отозвался Макс и протиснулся внутрь в закуток из фанеры под железной лестницей.

"Я вообще уже ничего не пониманию, ничего не понимаю" сказал Ави —
осветитель словно про себя, "где здесь у тебя розетка? Как ты в темноте знаешь, где розетка?" говоря и одновременно ощупывая стену, свертывая электрошнур осветительного прибора, воткнул его в розетку, которую, наконец, отыскал и направил прожектор внутрь склада, включил его и проследил за черными тенями, которые отбрасывали объекты, затушеванные низкими стенами. "Я не понимаю как можно продолжать снимать если уже нет бюджета, и как он посылает нас принести эти вещи когда Мати Коэн по дороге сюда"

"Как, идет?" спросил Макс в замешательства и потянул наружу большую синюю деревянную лошадь, "Сейчас?! В это время сюда идет Мати Коэн?"

"Ты говоришь так, словно не знаешь Мати Коэна," отозвался Ави и отвернул прожектор в сторону, "зачем тебе эта лошадь?" и, не ожидая ответа, однако продолжил, объясняя: "В буфете слышал. Мати Коэн, он слышал от кого-то, проболтались ему, по секрету дошло до его ушей, услышал он, значит, что съемка продолжается и ночью, ну и захотел прийти, чтобы застукать нарушителей. Может быть, что сейчас уже нам не для кого тащить эти вещи, тебе лошадь, а мне прожектор. Это вполне возможно. И что он уже закрыл им "лавочку", и они все уже смылись оттуда. Нашептали в буфете".

Макс посмотрел на ухмыляющегося Ави. "С чего ты так лыбишься," упрекнул он, "эти съемки очень важны для телевидения, а ты тут насмехаешься".

"Что такого важного, что — ", запротестовал осветитель, "ходят здесь все на цыпочках и говорят Агнон, Агнон, прямо 'все наше' этот Агнон, что это вообще такое, а? Скажи мне, кто это видел вообще-то? Нулевой рейтинг будет у него".

"Полгода ты работаешь здесь и ничего об этом не знаешь. Стыдись".

"Что здесь можно знать, что, я только слышал, что это какой-то из них, индийских евреев".

"Нет", пояснил Макс, "я c трудом читаю на иврите, и у Агнона тяжелый язык, и еще, рассказ этот "Идо и Эйнав" — все говорят, что невозможно его понять, но она не из Индии, они другие. Она из еврейского племени с востока". "То есть, эфиопы" подвел черту Ави.

"Примерно, по-видимому, древние еврейские колена". сказал Макс. "Она лунатик, ходит ночами, поет свои песни. Отец выдал ее замуж за одного из ешиботников, исследователя, и тот увез ее в Иерусалим, и в Иерусалиме она гуляет по крышам и поет, это то, что я знаю".

"Моя двоюродная сестра," сказал Ави, подтягивая электрический шнур, отодвинулся чуть в сторону и повернулся к Максу. "Свети, свети", поторопил его Макс, "тебе батарею жалко?" И Ави осветил коридор перед ними. "У нее была лунная болезнь", продолжил рассказывать Максу в спину, попробовал приспособиться к его шагу, "она гуляла ночами, проснулся однажды, а она стоит возле моей кровати, как страшно! Мы были детьми, не знали, что это лунная болезнь, но боялись". Теперь уже хорошо была видна вся реквизиторская, "посмотри, тут есть что-то" прошептал он," посмотри, там, внутри, возле столба, что-то есть".

Макс тоже увидел белый сапог, потом всю ногу, в темных брюках. И, только когда они подошли вплотную и остановились рядом со столбом, он наклонился получше рассмотреть. Ави осветил лицо и придушенный крик вырвался из груди. Он резко повернулся, прожектор плясал в его руках, луч ударил в отдаленные углы, прошелся по потолку. Ави опустился на пол, просто сполз по стене и прибор в его руках осветил темную лужу рядом.

"Это Тирца, Тирца," прошептал Макс Левин. "Что случилось с тобой, Тирца" спросил внезапно охрипнувшим голосом, опустился на колени и коснулся ее руки. "Это Тирца" повторил он удивленно, поднял голову и и посмотрел на свою ладонь. "Здесь кровь, много крови. Лицо ее…посмотри на ее лицо".

Ави не ответил.

"Ты слышишь," позвал Макс придушенно, "я думаю, что на нее упал…этот столб…вызови скорую, у нее нет пульса, скорее вызови скорую".

Ави не отвечал. Сильно закашлялся и потом услышал Макс как его рвет. Вокруг была кровь. Снова было слышно как тошнит Ави. Холодной рукой Макс потрогал мобильник, прикрепленный к брючному поясу и очнулся от оцепенения.

Именно тогда снова пошел дождь, тяжело растекаясь по окнам здания, но он уже ничего не мог изменить для людей; ни он, ни тяжелые градины, что ударяли по тонким стенам.

Шимшон Цадик, директор телецентра — Шушу для близких друзей — приехавший сразу же после полиции, кивнул Максу Левину, ожидавшему его у двери, тоже словно не замечал дождя.
Стряхивая воду, остановился на мгновение перед входом в 'Хутим' и посетовал, поглядывая с опаской в полуосвещенный коридор: "ужасная авария — не спрашивай — на выезде из Мевасерет пробка еще на часа два… я объехал…страшно…двое детей… разбили машину, воcстановлению не подлежит, пилой вытаскивали их, я вышел из машины… своими глазами видел…" его лицо в голубых бликах от полицейской мигалки было мокро от дождя, фонарь 'скорой помощи 'освещал потоки воды, которая стекала с асфальта автостоянки. Вода струилась с кожаного пальто и с коротко стриженных волос, с воротника рубашки, и каждый шаг его по длинному коридору, который сейчас освещался прожекторами сотрудников из уголовного розыска, оставлял мокрые следы. ("Постойте, подождите," бежал за ним сначала охранник из будки, "пропуск, пропуск!" взывал вслед его машине, а также, когда Цадик вышел из нее, пока Макс Левин, который стоял возле входной двери и курил, остановил его, взял за руку и сказал сочувстdующим тоном " Прекрати. Это директор телецентра").

Лужа собралась под Цадиком, стоявшим рядом с мертвым телом, отвернувшись и бормоча: "Тирца, Господи, Тирца!" Офицер полиции прошептал ему что-то на ухо, и Цадик посмотрел на большой столб, лежавший возле ее тела, и на большой мраморный шар, запачканный кровью, нагнулся и ударил по столбу. "Я не понимаю", закричал "натуральный мрамор, откуда у нее здесь натуральный мрамор, мы что, мы Голливуд?" замолчал, задохнувшись, выпрямился и огляделся вокруг. "Это ужасно, ужасно" пробормотал, "что она делала здесь посреди ночи?" Он перевел взгляд с Ави-осветителя, стоящего на коленях в углу, на Макса возле него и, затем, на группу, спустившуюся с крыши, остановил взгляд на Саре, уткнувшейся лицом в плечо Агар. Он посмотрел на ее дрожащие руки в рукавах белой мантии, тонкие ноги,босые, "что это?" спросил, "что, вообще, все здесь делают в этот час..."

Макс Левин приблизился к нему и прошептал что-то, Цадик уставился на него изумленно. "Не может быть," сказал хрипло "это еще продолжается? Мати не прекратил это? Где Бени, где?" Последние слова он произнес тише.

Макс дернул головой по направлению к крыше: "мы старались потянуть это …они пытались задержать его наверху как можно дольше," сказал, " до того, как …я думал что прежде накроют или что-то …он принял это очень тяжело."

Цадик посмотрел на врача, находившегося возле тела, и, отзываясь на его взгляд, тот протянул руку, кивнул головой в сторону офицера полиции, подошел к Цадику и сказал: "Я доктор Элишев, я уже говорил ему," снова кивнул в сторону офицера полиции, "я сказал им," кивок головой в сторону людей из отдела по расследования убийств, которые стояли на коленях возле трупа, "я сказал — столб этот раздавил ее. Она стояла здесь" — он указал на деревянные стеллажи — " и это как-то упало на нее, по-видимому; на первый взгляд, пробит череп, в этом я уверен — возможно, что столб, если она стояла там и…"

"Еще рано говорить об этом" произнес человек из отдела убийств и поднялся с колен.

"О чем рано говорить?" переспросил Цадик, "рано говорить как…"

Цадик оборвал себя на полуслове из-за Бени Миюхаса, который влетел в помещение, оттолкнул стоящих вокруг, проигнорировав людей из отдела убийств, опустился на колени и упал на нее — упал или рухнул, спорили потом в отделе новостей, когда рассказывали как было в точности и кто-то сожалел, что Шрайбер не сфотографировал этот момент, но только стоял сзади, руки бессильно повисли вдоль тела, словно извинялся, что не мог предотвратить это — Бени Миюхас лег на труп Тирцы, не обращая внимания на протесты сотрудников отдела и белый меловой контур, бережную работу по накоплению доказательств или свидетельств, или следов, и закричал прерывисто: "я…из-за меня…из-за меня…я…". Агар наклонилась к нему и попыталась поднять его. Он с силой стряхнул ее руку. Прожектор мигнул — сработала вспышка камеры оперативников из убойного отдела.

"Это муж?" спросил Цадика офицер полиции, "он ее муж?" Кивнул оперативникам, чтобы те отодвинули Бени от трупа. "Да, супруг, " подтвердил Цадик, "они вместе уже несколько лет. Большая любовь. Вы… мы знакомы?"

"Бахар, капитан Бахар, я хочу удалить всех отсюда," сказал шепотом офицер, "мешают так работать".

"Говорил им," жалобно отозвался Цадик, "все время говорил… говорил им что здесь случиться беда. Но не верю, что…как это случилось?"

Офицер полиции указал на белый столб, который, к этому времени, сдвинули в сторону с большим трудом.

"Это раздавило ее? Что, она не отскочила, когда он рухнул? И как она хоронилась там под стеллажами, это всего-навсего фанера, как…"

Офицер повторил: "Как сказал доктор — слишком рано делать выводы, только после…" Но Цадик не слушал его, поднял голову и сказал "Надо сообщить Рубину, кто-нибудь знает где Рубин?"

Никто не ответил.

"Позвоните Рубину" распорядился он, и Макс Левин начал оглядываться по сторонам, пока его взгляд не уперся в Агар, и она кивнула, набрала номер, "не отвечает", сказала спустя миг, "нет связи и это все".

"Может он, вообще, в здании", сказал Макс, "попробуй в редакторской".

"Что это, где это?" спросил шепотом полицейский.

"Он говорит о главном здании, телевидении", объяснил ему Макс.

"Оставьте," сказал Цадик, "пусть уж будет у него еще несколько спокойных часов. Сейчас уже ничего не горит".

Арье Рубин точно был в редакторской комнате, на третьем этаже главного здания, и был не один. Возле него стояла Наташа, покусывая сожженные кончики светлых растрепанных волос, попеременно поглядывая на монитор и в окно. Некоторое время ранее, когда прибыли 'скорая помощь' и патрульная машина, она подошла к окну и выглянула наружу. "Рубин, подойди, посмотри, что-то случилось, сирены, 2 часа ночи, что может быть,… возможно, теракт".

"Оставь" — пробормотал Рубин рассеяно, не отводя глаз от монитора, "ничего нет, если бы было что-то важное, здесь бы уже передали", остановил кассету, повернулся к ней и посмотрел, погруженный в свои мысли.

Она застала его врасплох, когда стремительно ворвалась в редакторскую в час ночи, швырнула истрепанную холщовую сумку, хлопнула дверью, скинула цветной плащ, с которого капала вода, и тоже бросила его на большой синий ковер от стены до стены, не задумываясь о сырых пятнах, что останутся на нем, и, одновременно, говорила без остановки. "Подожди минутку, я тут что-то должен закончить," он попробовал остановить ее, вполуха слышал отрывистые фразы — "целых две недели… ночи и дни… каждую свободную минуту… я сейчас не могу перестать…" — пока она не ухватилась за рукав его рубашки. "Рубин", сказала и обернулась, чтобы посмотреть, чем он занят, — он ведь был мысленно еще в своей работе и, всё-таки, остановил монитор. — "Рубин, ты должен видеть это, Рубин, поверь мне — умрешь, если увидишь это". Затем она высыпала содержимое своей голубой холщовой сумки на ковер, взяла три кассеты, выбрала одну из них и подошла к монитору.

Рубин смотрел на нее со скептицизмом. Все его мысли были заняты репортажем, который он готовил о пострадавших от расследований ШАБАКа.(общая служба безопасности). Несколько дней назад он уже объяснил Хефецу, руководителю службы новостей, что не столько интересуют его следователи ШАБАКа, сколь интересно поведение врачей израильских больниц, покрывающих их; и однажды, впервые, удалось прорвать заслон молчания врачей. Это была его удача, объяснил он Хефецу, что, как раз, вышел на одного из врачей, члена общества 'Бецалем' (ультралевая проарабская организация), который не мог больше терпеть те картины, что видел. И, с момента, когда этот врач заговорил, события стали стремительно развиваться. Даже руководителю больницы не удалось изолировать Арье Рубина, буквально вцепившегося в доктора Ландау, который вел подследственного, и Рубин не оставлял его, пока не записал его показания на магнитофон, заперев на это время в своей комнате — и это уже был прорыв.

"Наташа", сказал Рубин устало, "сейчас почти 2 часа ночи, я должен закончить это к завтрашнему утру, для чего это" — он указал на кассету, которую она держала — "это не может подождать до утра? Где-то горит?"

"Сейчас увидишь", уверила его и, не мешкая, наклонилась к прибору, нажала на клавишу, вытащила из монитора кассету, с которой он работал, и поставила свою. Прежде, чем он успел протестовать, она уже прогнала ее без звука вперед, остановила и сказала с победным выражением: "Пожалуйста. Смотри".

Рубин невольно посмотрел на экран. Он собрался было протестовать, но персонаж в черном капюшоне привлек его внимание.

"Что это?" спросил он и отвел взгляд от экрана.

"Не что это", поправила Наташа и указала маленьким розовым пальцем с обгрызенным ногтем на экран, "кто это. Почему ты не спрашиваешь кто это, потому, что ты прекрасно знаешь кто это, ты узнаешь его или нет?

"Узнаю", вздохнул Рубин, «"Узнаю. Главный раввин. Где это? Это похоже на аэропорт — это в аэропорту?"

"Да", подтвердила Наташа и выпрямилась, "в аэропорту по дороге заграницу. В одеянии священника греко-ортодоксальной церкви, словно взял его из склада театральных костюмов или что-то… ты согласен, что это — что-то, ты признаешь?"

"Ладно", сказал Рубин, "признаю. Что-то, но что?"

"Я", объявила Наташа торжественно, "слежу за раввином Альхаризи уже некоторое время.И я выяснила, что раз в неделю он встречается с людьми в каком-то ресторане, как-будто, на Гив'ат Царфатит…"

"Что значит 'как-будто'?" вспылил Рубин, "как-будто ресторан или как-будто встречается?"

"Есть место на Гив'ат Царфатит, не скажу тебе — где, которое типа… не совсем ресторан, что-то типа кафе, и там он встречается один раз в неделю с людьми, мне они не знакомы. Но он пришел и вышел оттуда с таким чемоданом, чемодан черный, как… вот, взгляни», она прокрутила кассету назад и остановила ее на картинке, где был виден рав Альхаризи, держащий небольшой черный чемодан — "Такой. Нет, не этот. Примерно такой. Смотри — чемодан прикреплен к его руке металлической цепочкой, видишь?"

Рубин кивнул, соглашаясь — он видел. "Встречаются в этом ресторане и…?" спросил.

"Все", ответила Наташа, "я не знаю точно что. Но там присутствуют деньги, много денег. Один раз удалось заглянуть внутрь. Деньги, банкноты, зеленые и всё. И я знаю, что рав Альхаризи ездит — в Канаду, третий раз за три месяца, и он взял этот чемодан, так что учим из этого? Кто-то передает ему деньги, и он перевозит их в Канаду!"

"Ну?" поинтересовался Рубин и посмотрел на нее выжидательно.

"Что ну?" занервничала Наташа, "по-твоему, это нормально? С чего вдруг он получает деньги и переправляет их в Канаду?"

"Возможно, он получил наследство, продал дом?"

"С какой стати!" сказала Наташа, "я точно знаю, где он живет, не продал и не унаследовал. И, кроме этого, ты посмотри" — она прогнала кассету вперед и остановила на картинке, где был виден рав Альхаризи, одетый в рясу греко-ортодоксального священника — "он перевозит деньги в Канаду для чего-то большого…большого и незаконного… посмотри на его маскировку, это что-то должно говорить, нет? Уверена — что-то большое и незаконное. Я это знаю".

"Откуда ты знаешь?"

"Рубин", усмехнулась Наташа, — "ты сам учил меня, я не выдаю источники, есть у меня источник и я его не выдам. Но мне нужна твоя помощь — убеди его дать мне группу, я хочу выяснить все, добраться до сути".

"Кого убедить? Хефеца?" изумился Рубин, "ты хочешь, чтобы я убедил Хефеца? Кто может убедить его лучше тебя? Тебе не нужна ничья помощь, чтобы говорить с Хефецем — ты знаешь, что ни у кого нет такого влияния на него, как у тебя"

"Послушай, Рубин", сказала Наташа, и губы ее дрогнули, словно она собиралась заплакать, "ты ошибаешься, во-первых, что…, неважно, ты ошибаешься в главном. Это оскорбительно. Нет у меня никакого влияния на него, ты мыслишь стереотипами".

"А-а", протянул Рубин, слабо улыбаясь, "стереотипы, понятно…".

"Не говори со мной, как ребенком, Рубин", сказала Наташа и одернула длинный свитер, в который была одета, "ты мыслишь стереотипами, как в американских фильмах или что-то вроде, это так в жизни не работает, наоборот…".

"Объясни мне", Рубин скрестил руки и оттолкнул назад свое кресло, "объясни мне, как это работает в жизни".

"О.К., я знаю, что у тебя есть опыт, я знаю, что ты, в сущности, уже…, неважно", Наташа хлопнула себя по колену, "я не сказала, что…неважно, Хефец не поможет мне, никогда в жизни он не поможет мне…".

"Наташа", сказал Рубин, стараясь говорить отечески и терпеливо, "как я могу обойти руководителя новостной службы и помочь тебе, объясни мне, и еще, в этом случае, что ты и он…".

"Наоборот", вырвалось с умоляющей интонацией, "все в точности наоборот; если кто-то, как Хефец, спит с женщиной, с девушкой, он не думает, что она уже стоит большего…, он умеет говорить, возможно, но в жизни не воспринимает ее серьезно, не относится к ней как к человеку работающему, он думает, что… вообще, если человек его уровня имеет отношения на стороне с начинающей журналисткой, ты думаешь, что он продвинет ее из-за этого?!»

Рубин поморщился. "Я не люблю… почему ты так говоришь? Почему ты говоришь о своем насущном так пренебрежительно? Ведь это не просто 'перепих на стороне', мне совершенно ясно, что у вас серьезные отношения уже некоторое время".

"Неважно, что есть между нами", отрезала Наташа, "неважно, что он говорит, он может говорить о любви с утра до ночи, я говорю тебе, если женатый мужчина связывается с молодой девушкой наполовину моложе себя, это то, что есть, и я не собираюсь… в твоем случае возможно… и, кроме того, пусть так, это закончилось".

"А-а" отозвался Рубин, "закончилось, теперь я всё понял", и демонстративно посмотрел на потолок.

"Что ты понял?" спросила Наташа упрямо, дрожащей рукой нажала на кнопку и кассета медленно выползла наружу, "как я поняла… ты не хочешь…"

"Наташа, ну, в самом деле, не будь такой уязвимой, дай мне это", сказал и сильно сжал тонкую кисть, которая удерживала кассету.

"Так ты признаешь, что это стоящее ?"

"Стоящее ?" Он скривил губы, как бы пробуя на вкус слово. "О.К., пусть будет. Это начало, интрига, если мы вынуждены использовать такие слова, но интрига — это также разрушение, возможно, тебе вообще не дадут поднять это, конечно, не с тем, что есть у тебя …"

"У меня есть еще два", сказала Наташа и склонилась к полотняной сумке.

"Две, две кассеты", поправил Рубин, посмотрел задумчиво в окно и спросил "Как давно?"

Наташа встала рядом с ним и тоже посмотрела в окно. "Смотри, что это", испугалась она, "там много мигалок патрульных машин, возможно, было… может, случилось что-то? Теракт? Взгляни", она подвинулась в сторону.

Он посмотрел вниз. "Я, действительно, не знаю", сказал. "Отсюда тяжело разглядеть. Ты хочешь спуститься и посмотреть?"

"Можно позвонить и спросить, вот тебе две, две кассеты, кассета женского рода, иврит какой ты любишь. Что значит — 'как давно'?" Она протянула ему кассету.

"Как давно это закончилось с Хефецем?" Рубин как бы не заметил ее протянутой руки.

"С сегодняшнего дня, сейчас, полчаса назад", ответила и засунула кассету в монитор, прогнала ее назад. "К слову, его жена возвращается завтра. За две недели, что ее не было, я поняла…, ладно, неважно. Мне уже двадцать пять… невозможно всю жизнь бросить к ногам того, с кем нет будущего".

Сквозь истрепанные джинсы были видны вечно худые бедра, и ее маленькое лицо выглядело потерянным.

"Не тот случай", сказал Рубин, "я женат и есть дети".

Наташа усмехнулась. "Конечно", сказала она и улыбнулась, "теперь есть у тебя и жена и дети", и тут же оборвала себя, и взглянула на него с опаской. Она переборщила

Рубин не не отозвался.

Наташа испугалась. Она знала, что с тех пор, когда он расстался с Тирцей восемь лет назад, у него не было другой жены в его жизни. Все заметили, что он старается не заводить серьезные отношения с женщинами. Рубин, который в течение всех лет, что был женат на Тирце, слыл большим дон Жуаном, как тот, у которого обычно бывало одновременно две или три постоянные связи с женщинами 'всех возрастов и цветов', по определению Нивы, секретарши отдела новостей, стал соблюдать дискретность в своих похождениях, не допускать сплетен. Никто не знал кому из них доставляет он теперь 'короткую негу без иллюзий' — так процитировала его Дафна из фильмотеки, и с каждой женщиной, с которой, по слухам, был у него роман, оставался с ней в хороших, душевных, даже дружеских отношениях. Со всеми, кроме, может быть, Нивы, что уже дважды замечала Наташа, как та старается разговаривать с Рубиным и как он ускользает от нее. Все в буфете и комнате новостей, и в коридорах, все говорят о ее ребенке и о большом сходстве между ними. Рубин думал, что никто не знает о ребенке, и Наташа не собирается стать тем, кто откроет ему, что, все-таки, знают. Только недавно говорила Нива что-то о подарке на седьмой день рождения сына. Интересно ей, Наташе, знала ли Тирца о ребенке. Говорят, что Рубин не хочет видеться с ним, болтают, что Нива надула его, подстроила ему ловушку. Наверное, думала, что если родит ему ребенка, он останется и будет жить с ними. Но случилось наоборот, иногда так случается — наоборот. Наташа испугалась: возможно, сейчас, когда напомнила ему что, в сущности, нет у него семьи и детей, испортит все.

"Посмотри, как ты выглядишь, Наташа", сказал, помедлив, Рубин, и в голосе его была именно жалость, "ты ела сегодня что-нибудь? Ты выглядишь как больная анорексией. Нет, нет, не зажигай мне здесь сигарету, окна закрыты со всем этим дождем, у меня уже горло першит. Давай, расскажи мне кто, по-твоему, идет там с равом Альхаризи, что ты думаешь о его планах со всеми этими деньгами, и с маскировкой, и с Канадой. Давай попытаемся сообразить, что может быть там и почему, и тогда подумаем вместе что стоит сделать".

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/359340

Переводчики: Kler