Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 4 глава

"Вы видите его?", спросил офицер информационного отдела Дани Балильти Мати Коэна и положил руку на плечо высокого худого человека, поднявшегося со своего места, когда они вошли в комнату. Человек обошел стол, остановился перед Мати и с прохладной вежливостью сжал протянутую руку Балильти, который второй рукой затягивал брючный пояс поверх вздутого живота – как Лорель и Харди смотрелись они оба, когда стояли один против другого – "посмотрите на него хорошо", предложил Балильти Мати Коэну с явной гордостью, как будто говорил о близком родственнике своей семьи, с которым рос, "Вы видите артиста в работе, не забудьте об этом. Илан, он художник, а не просто техник, и вообще он очень помогает нам, не так, Илан?"

Сейчас, почти час спустя, как он сел напротив Илана Каца, Мати Коэн сцепил пальцы и ерзал из стороны в сторону в узком для его габаритов кресле. Он должен бы отвечать что-то, не только, чтобы угодить, наконец, этому Илану Кацу, который терпеливо уговаривает рассказать ему все, что он знает о том моменте, когда он шел по узкому коридору на втором этаже в ׳Хутим׳ и видел Тирцу с кем-то внизу; однако, из-за того, что был настолько уставший, и ступни ног болели, и плечо левое беспокоило его, и, возможно, также, рука, поэтому, все, что он хотел это чтобы уже отпустили его домой спать.

"Я даже не уверен, что это была Тирца", повторял умоляюще Мати Коэн в начале их беседы, "вряд ли, вообще, там был слабый свет, этот коридор всегда затемнен", но Илан Кац, сидевший напротив, уставился на него узкими, обведенными сеткой тончайших морщин, глазами, светившимися терпеливой доверчивостью и добротой, как бы не слышал ничего, и, как будто, не собирающийся отпускать его, а только сидел там, и не отводя от него взгляда уговаривал вначале : "Неважно что, любая мелочь, что Вы помните, пятно на стене, трещина в плитке пола, любая вещь.

И из-за такого его упрямства, только, чтобы оставили его, сказал Мати Коэн в конце концов: "Я думаю, что он был выше ростом", выпил немного воды и добавил неуверенно: "он стоял ко мне спиной и был выше ее ростом".

"А-а!", воскликнул Илан Кац ликующе, "Вы это видели, Вы, все-таки, помните!", отодвинул в сторону неясный набросок двух силуэтов, и снова быстро набросал на новом листе силуэт женщины и силуэт мужчины выше ее ростом. " Вы видите? С каждого слова учимся чему-то", удовлетворенно подвел итог и зажмурился. "Вы сказали ׳он׳, из этого следует, что Вы видели именно мужчину, сказали ׳спина׳, значит, они стояли лицом друг другу, и, возможно, он нападал, даже если Вы, в сущности, не знаете этого. Давайте дадим ему сейчас еще несколько характеристик, по памяти. Мы всегда помним больше, чем мы знаем, что мы помним" произнес он отеческим тоном.

События этого утра после бессонной ночи, красное лицо малыша, пылавшего из-за температуры и не перестававшего кашлять, истерика Малки – что за мать у его сына, всегда беспомощная – известие о Тирце и все эти люди, не прекращавшие просить и упрашивать, и требовать, и давить, и угрожающие разговоры – все они возражали ему. Даже Агар, поймавшая его по мобильнику, когда он был по дороге из Адассы, и угрожавшая ему из-за всех попыток остановить съемки Бени, оставила в нем тяжелое ощущение. Правда, он сказал ей: "Не угрожай мне", и также пообещал ей "меня не запугаете", и добавил "суд не поможет", однако беседа с ней оставила в нем тяжелый осадок. Ответственность и бессердечие - это одно и то же? Кто скажет ему, что быть ответственным означает быть злодеем? В конце концов, есть у него чувство ответственности, и можно подумать – что он, вообще, хочет, что? Ведь это не деньги его отца, это просто необходимость выполнять свою работу как положено. Но он ненавидел быть закрывающим кран, он был ненавистен всем. Все на работе считают, что он плохой оттого, что делит деньги. Никому не интересно, что он покладистый, ненавидит ссоры и склоки.

Давно нужно было оставить эту работу. Он в чуждой ему роли, на чужом месте! Он должен был быть главным бухгалтером или, по крайней мере, советником по налогам, начинал учиться бухгалтерии и, если бы не Тамар – которая ушла с дочкой после двух лет замужества и с тех пор, уже восемь лет шантажирует его; ничего не помогло, даже то, что сказал ей "ты хочешь идти – так иди, оставь дочку и иди отсюда", ушла, а адвокат, который вынул из него душу... Все, что нужно было дать ей, все - половина квартиры и половину сбережений, и алименты, и в дополнении ко всему она также натравливает дочку против него – если бы не она, он бы уже давно закончил учебу и была бы у него степень бухгалтера и контора его и прочее. Теперь утро это – прежде всего, Тирца Рубин, и потом офицер следователь этот, Эли Бахар, и после поездка на Русское подворье -- в его жизни б не было полиции. Что ему делать в полиции? Он никогда не преступал закон.

Только однажды он пришел, чтобы свидетельствовать в пользу соседа, на которого напали. А теперь он зашел сюда как какой-то преступник, через задние ворота, от парковки, и оттуда Эли Бахар провел его так, что каждый мог видеть – в самом деле, показалось ему на мгновение, что видел он издали Эпштейна из отдела техобслуживания ?– по длинному коридору, привел его на третий этаж, побежал вперед и Мати Коэн за ним. Уже не хватало воздуха, Мати почти задохнулся, когда добрались они в конец коридора. И, именно, когда уже казалось, что коридор как будто закончился, открыл Эли Бахар белую дверь в стене и тут Мати увидел еще коридор: совершенно новый корпус, запах дерева и свежей краски, пустые кабинеты, и в последней комнате сидел этот офицер информационной службы, Балильти, с маленькими глазками и мешками под глазами, и они оба уселись напротив него – снова он должен был пить кофе, несмотря на то, что ему нельзя, и чувствовать, как кровь несется за ушами по венам, и стук в голове – боже, как они его допекли! Любили ли Тирцу или были ли у нее враги, какой была ее замужняя жизнь с Бени Миюхасом, и было ли у нее что-то против кого-нибудь из рабочих, декораторов, и верно ли, что Рубин донжуан и есть женщины, которые хотят…даже вспомнили историю Нивы и поговорили о ребенке.

Но он – ведь всю жизнь он ненавидел сплетни и поганый язык. И сколько потом говорил им, что Тирца была в полном порядке , педант в работе, но порядочный человек, и все…и что не было у нее врагов, и что вообще, ведь говорится здесь о несчастном случае. Вот тогда они приклеились к нему. Опять спрашивали его снова и снова, зачем он пришел туда ночью. И он пытался объяснить им; пояснил принцип работы, и почему нужно было оказаться там посреди ночи и остановить съемки. "Они не понимают", сказал им, "у нас есть определенный бюджет для драмы, а он закончил весь бюджет и сейчас у него завершение, ну, завершение съемок. Только само завершение это пятьдесят тысяч долларов".

"Что такое ׳завершение׳?", спросил его Эли Бахар, "вернуться к сделанному или что-то новое?"

"Тоже, а, также еще изменения, внесенные в сценарий, когда нужно снимать еще раз, или исправления, и из-за них нужно снимать еще раз".

"Я слышал, что он педант, Бени Миюхас, не так ли?", спросил Эли Бахар.

"Еще какой", воскликнул Мати Коэн и тут же почувствовал, что сказал лишнее, это не дело посторонних как Бени работает.

"Сколько вкладывают в это?", поинтересовался Балильти, "сколько это – бюджет такого фильма?"

Мати Коэн не выносил отвечать на подобные вопросы и, особенно, не любил рассуждать о бюджете с теми, кому знать не положено. "Я не помню точно", отозвался он, наконец, "это дело очень дорогое - производство такой драмы, поверьте мне. Ведь это не связано с Тирцей, с несчастьем с ней…". Он почувствовал, как рубашка намокает от пота. Дождь идет и снаружи было холодно, но в комнате слишком жарко и он чувствовал, что задыхается, даже распустил галстук и снял его, сложил и положил в карман жакета, чувствовал, как задыхается, словно кто-то сжимает ему горло. Он слова не сказал о том, как притесняли Бени Миюхаса, годами загоняли в угол и давали ему ставить всякую чушь, детские программы и программы религиозные, ну и похожие вещи; и не сказал ничего о фонде, который поступил вдруг из-за границы, от тайного филантропа, от неизвестного жертвователя, целевой фонд на творческую обработку классической ивритской новеллы для кино. Если бы не этот фонд, никогда в жизни не разрешили бы Бени Миюхасу экранизировать Агнона. Но Миюхас – он ничего не успел. Все деньги фонда выбрал, а, также, и весь бюджет драмы.

Но Балильти упорствовал. "Что значит 'дорого'? О чем мы говорим? Миллион? Два миллиона?", и глаза его сверкали молниями; видно было, что не отступится.

"Я не помню точно", ответил ему Мати. Никто не заставит его просто так давать такую информацию. Он не из тех, кто выносит сор наружу.

Балильти не отставал. "Я спрашиваю в целом, примерно, я не цепляюсь к словам".
И ясно было, что конца этому не будет. Нужно сказать ему что-нибудь. "Приблизительно два миллиона".

"Доллар или шекель?"

"Доллар, доллар, в производстве фильмов говорим о долларе, только пишем в шекелях".

Балильти присвистнул.

"Это небольшой бюджет для фильма", защищался Мати Коэн, "во всем мире это маленькая сумма, только у нас…"

Балильти взглянул на Эли Бахара и прошептал ему на ухо, но Мати услышал: "Смотри о какой сумме говорят тут. Это не шутки, слышишь? С такими деньгами все идет в счет".

"Это не деньги, которые кто-то получает", уточнил Мати Коэн, "это деньги на бюджет для фильма, никто не может получить их просто так, и все работают за зарплату".

Балильти не отозвался, он только черкнул что-то на листке, который держал, сложил его и сказал: "Еще раз я Вас спрашиваю: Вы не помните, вообще, что видели внизу? Кто был там с Тирцей? Все-таки, поздно ночью, не каждый может стоять там… так я понял, во всяком случае, поправьте меня, если я ошибаюсь".

И Мати Коэн вернулся и объяснил, что видел ее в спешке, что был уже по дороге наружу, и потом вообще бежал, возвращаясь по открытому коридору второго этажа, и как только взглянул вниз, и как не мог остановиться и приглядеться, так как спешил домой из-за ребенка, потому, что нужно было отвезти его в больницу – ничего не помогло ему.

"Ничего", Балильти встал со своего места, "мы поможем Вам вспомнить, пошли, отведем Вас к тому, кто помогает вспомнить. Есть у нас один, ловец памяти, специалист вытаскивать воспоминания из живота".

И вот теперь высокий худощавый человек с редкой бородой сидит напротив него, его колено почти касается бедра Мати, теребит кончик носа и спрашивает: "Теперь скажите мне быстро, не задумываясь, Вы обратили внимание на его голову? Наверняка, была там шапка? Кипа?"

"Мм, не думаю", отозвался Мати Коэн и потер лицо; волна холода прошла по нему и затем охватил озноб. Так бывает при высокой температуре. Рубашка промокла от пота, но ему было холодно и подташнивало, болело левое плечо. Боль прокатывалась волной в груди и, как будто, поднимала его вверх. Что же он ел? Какой-то бурекас маленький и холодный, и весь кофе этот … но ощущение… можно подумать, что съел что-то испорченное.

"Значит, шапки не было. Но волосы были или лысина?", спросил Илан Кац, потрогал высокий лоб, поправил маленькую кипу и вновь потянул за нос. Он напомнил Мати картинку Пинокио в детской книжке, что была у него в детстве.

"Не лысина", неуверенно возразил Мати и почувствовал, что сейчас его тут же и вырвет на этот лист бумаги, прижатый крупной скрепкой к небольшой дощечке, которую держал на худых коленях человек напротив него.

"Кипа?", продолжал спрашивать Илан Кац тем временем. Небрежно почиркал карандашом на голове нарисованного человечка, так, что весь череп покрылся волосами, "волосы гладкие? Кудряшки? Не думайте, говорите то, что приходит на память, быстро".

"Не кипа," сказал Мати Коэн и снова вытер влажное лицо, "может быть. Мы можем закончить?" И добавил:" Я не очень хорошо себя чувствую".

"Сейчас закончим, мы прекрасно продвигаемся" пообещал Илан Кац. Линейный контур его руки, быстро снующей по листу, затуманился, и вдруг там стало несколько рук, размытых, двигающихся вверх и вниз; голос, полный энтузиазма, звучал так, словно доносился издалека, из-за стеклянной перегородки, "волосы кудрявые или гладкие?".

"Кажется – гладкие", сказал Мати Коэн, резко выпрямился, обхватил обеими руками спинку деревянного стула, на котором сидел и задышал глубоко-глубоко, как будто глубокое дыхание способно облегчить ощущение боли в груди, уже знакомое ему не только по прежним годам, но из-за последних ночей; боль парализовала, будто сдавили левую сторону груди огромной канцелярской скрепкой; бьет и скручивает его боль, останавливает дыхание и тут же слабеет, отпускает, давая слабую надежду, что все заканчивается.

"Молодец, Мати, Вы, в самом деле, молодчина. Вот, гладкие волосы, как Вы сказали? Темные или светлые?"

Мати не реагировал. Из-за боли он не мог говорить, но художник этого не замечал. "Вы видели его ноги? Обувь? Займемся ногами. Высокие? Худые? Какая у него была обувь?" спрашивал он, воодушевляясь, весь поглощенный процессом и не обращал внимания на тяжелое дыхание Мати, который положил правую руку на сердце.

Илан Кац подождал, побарабанил пальцами, постучал настойчиво карандашом по листку перед собой, вдруг встал с большим шумом из кресла, оттолкнув его назад, остановился напротив Мати и произнес: "Вам нужно быстро сказать, мы должны ковать железо пока горячо, будет только труднее со временем; память не улучшается, она только ослабевает. Поверьте мне, с каждым часом помним все меньше", он поводил перед носом Мати длинным худым желтоватым пальцем "Что-нибудь, в чем он был одет? Плащ? Жакет? Свитер? Что там было?"

Мати слышит этот голос, он, как будто, доносится издалека, и пытается отвечать: "Нет, не плащ, я не … не…не…" и вдруг все кружится, боль в руке усиливается, усиливается и в груди. Не колет, нет, но как-то тянется, словно топчут большой ступней… и еще сильней… как… сокрушительное…что-то сокрушительное в груди… что-то огромное…могучая сила давит все сильней…еще мгновение и захрустят кости, их расплющивает...

Он слышит бормотание, его трогают, расстегивают пуговицы рубашки. Ему холодно. Холодно и больно. Людям невозможно так. И вдруг все затуманивается.
🞷

"Ну, что скажете? Это же, в самом деле, сюрприз", приветствовал их Цадик без особой радости, увидев майора полиции Михаэля Охайона в дверях, "не ожидал Вас увидеть здесь". Он встал из кресла и поспешил к двери, загораживая телом вход в комнату, и вопрошающе взглянул на Эли Бахара, который даже не пытался объяснить зачем он привел с собой своего начальника, только в ответ мило улыбался.

"Я знал, что придут из полиции, чтобы задать вопросы из-за…", Цадик сглотнул, провел рукой по подбородку с торчащей седой щетиной и продолжил: "но не думал, что пришлют к нам звезду такой величины".

Михаэль Охайон указал пальцем на окружающих, как бы напоминая что случилось, и, помолчав, ответил: "Мы здесь по вопросу … несчастного случая с Тирцей Рубин". Он наклонил голову, изучающе вгляделся в мрачное лицо Цадика и добавил: "и есть… и еще кой-какие дела".

"Какие? Что?", переспросил Цадик, "что-то, что оправдывает ваш приход сюда?"

Михаэль промолчал. Они не сообщили Цадику о сердечном приступе Мати Коэна и об экстренном совещании, созванном командиром округа и генеральным инспектором полиции – после того, как вызвали машину реанимации, и как, вроде бы, стабилизировали сердце Мати Коэна, который не пришел в сознание – Эммануэль Шорер предупредил Балильти и Илана Каца о том, что предстоит им со стороны семьи, и, даже, высока вероятность исков о возмещении ущерба, а, в заключении, спросил как же они не обратили внимание на состояние Мати Коэна. "Поверьте мне," отозвался Балильти и положил руку на сердце, "никаких признаков не было, он дышал тяжело, но, с его большим весом это…". Михаэль, точно знавший, что Мати Коэн жаловался на плохое самочувствие, молчал, и, наконец, генинспектор прервал обсуждение, напомнил, что сейчас не время для выяснений, выразил надежду, что Мати Коэн "останется с нами", пообещал вернуться к детальному обсуждению "когда все немного уляжется" и вышел из кабинета, оставив после себя ощущение угрозы, которую Эммануэль Шорер закрепил, когда повернулся к Михаэлю и распорядился как можно деликатней известить Цадика о том, что случилось с Мати Коэном, "прежде чем мы проведем серьезное внутреннее расследование".

Эли Бахар, стоявший позади Михаэля, наблюдал как Авива увлажняет губы до тех пор, пока они не заблестели (высунутый кончик розового языка порхает над краями губ), не пряча от Михаэля свои больших глаз, наносит косметику на контур … .
Снова и снова убеждается Эли как прав Михаэль в том, что говорил ему всегда: неважно, в каком состоянии находятся люди, всегда как-нибудь проявится их истинная личность и одолеет обстоятельства. Авива с трудом согласится с утверждением, что она ищет любовь и никогда не признается, что она ищет жениха. Есть такие, кто думает, будто жених это любовь, но не Эли Бахар. На нем это не сработает, он умеет различать разницу. Та, что ищет любовь, она больше… меньше…менее практична, чем Авива . До тех пор, пока не появился Михаэль, она проверяла его, Эли Бахара на эту роль, и сейчас он вдруг отставлен. Если смотреть на Михаэля глазами Авивы, можно увидеть, как в первый раз, так же, как мы замечаем иногда заново в близких нам людях, к которым уже давно пригляделись, насколько производит впечатление его высокий рост и моложавый силуэт и какую сдержанную суровость придают ему короткие темные седеющие волосы, и сколько таинственности в глазах под густыми бровями.

Эли Бахар сбоку бросил украдкой взгляд на изящную горбинку его орлиного носа – "мужественный" --как говаривала его жена Циля, которая работала с ними в одном отделе уголовных расследований. И не волновало ее быть секретаршей или ответственным руководителем при условии, что Михаэль будет начальником отдела; -- и в точеных скулах, и извилина -- "если бы на подбородке была ямочка, он был бы как Кирк Дуглас", сказала однажды Циля. Эли Бахар не забыл это замечание, которое пробудилось и сейчас, в то же мгновение, когда он услышал 'это', эти игривые нотки в голосе женщины, отголосок ревности сдавил горло. Ревновать к Михаэлю он не мог. Годы вместе. Опекун его детей. Наверное, он тоже любит его, не только ведь Циля. Однако, нечего сказать – сколько ему лет? Сорок шесть или сорок семь, и выглядит как человек без возраста, а тот, кто смотрит на него, тут же понимает, что он свободный человек, не связан…что вообще нет женщины в его жизни. По… Эли не может объяснить почему. Возможно, этот взгляд, одинокий, тяжелый, иногда возникающий из-за плеча собеседника, взгляд, из-за которого Авива тотчас посмотрелась в круглое зеркало, прикрепленное к выдвижному ящику стола.

Но, тоже известно, может быть по улыбке, несмотря на то, что сейчас он не улыбается – есть у него особое отношение к женщинам, и что, вообще, нет у него страха перед ними. Эли тоже видел взгляд, которым одарил Михаэль Авиву, когда они вошли в ее кабинет. Видел, как глаза его прикрылись на мгновение, и знал, что Михаэль оценил ее внимание, и знал также, что не останется равнодушным к нему.

"Может быть, зайдем внутрь", предложил Михаэль Цадику успокаивающе, "я понимаю, что случившееся Вас потрясло, но мы должны…", он поглядел на Авиву, которая оперлась локтем на стол, подставила ладонь под подбородок и уставилась на него своими большими зелеными и влажными глазищами, не скрывая, что прислушивается к беседе.

"Окей, да". Цадик вздохнул, развернулся внутрь комнаты и, тяжело шагая, прошел к креслу, стоявшему позади большого стола. "Я до сих пор в замешательстве", сказал он, когда Михаэль и Эли Бахар уселись напротив него, "я говорю с Вами, будто все нормально…и не указывайте мне, как разговаривать с вами. Я еще в панике. Но, в конце концов, что вы хотите здесь выяснять? Ведь не было здесь убийства, это случайность, что… и даже думал…Я даже был уверен, что вся полиция занята сегодня делами этих забастовщиков…неважно, я уже не говорю о делах…что…что вы делаете здесь?"

Михаэль кивнул головой в сторону Эли Бахара, "мне сказали помочь".

"Вы тоже, как тот министр в правительстве, который не мог вспомнить свое имя, если только друзья не позовут его – так Вы пришли?", пробормотал Цадик. "не то, чтобы я не был рад Вас видеть…", поспешно добавил с ядовитой сухостью, "но поверьте мне… мы говорим здесь о женщине, которая… человек, который работал с ней так" -- он скрестил два пальца, демонстрируя как близко они работали – "я еще не… я не готов для… нет у Вас дел более интересных на сегодня?"

"Рабочих фабрики ׳Холит׳ уже арестовали, уточнил Эли Бахар,
"они уже устроены". И, с горечью, добавил: "Поверьте мне, они свое получат. Только те, кто на самом деле виновен, с ними ничего не случится".

"У нас это так", сквозь зубы процедил Цадик и нажал на кнопку коммутатора: "Что будете пить?"

"Кофе" откликнулся Эли Бахар, посмотрел на Михаэля вопрошающе, и Михаэль махнул рукой в знак согласия.

"Молоко? Сахар?"

"Все, что есть", сказал Эли Бахар.

Они подождали, пока Цадик распорядился Авиве принести кофе.

Эли Бахар взглянул на Михаэля и тот кивнул, разрешая. "Мы хотели…нужно… мы хотим попросить отсрочить похороны".

"Отсрочить?" поразился Цадик, "Что? Похороны Тирцы? Как отсрочить? Уже дано объявление, мы оповестили всех, как их отсрочить? И зачем? Но для чего!? Насколько отсрочить?"

"Смотрите», начал объяснять Эли Бахар, "тут есть … патологоанатом увидел несколько деталей, которые…"

"Что это? Что это?", испугался Цадик, "Что он увидел? Где?"

"Обнаружились факты, которые вызвали несколько вопросов", осторожно сформулировал Михаэль

"Какие факты?", спросил Цадик .

"Например, были синяки на шее".

"На шее Тирцы?", уточнил Цадик.

"Да", подтвердил Михаэль, "такие синяки, Вы знаете, будто кто-то положил обе руки на ее шею и сдавил. Два. С двух сторон".

Цадик открыл рот и тут же закрыл его, снова открыл и опять закрыл. В молчании, воцарившемся в комнате, слышалось тяжелое дыхание присутствовавших и голоса, проникавшие из-за двери.

"Что это значит?" прошептал Цадик.

"Это означает", Михаэль говорил медленно, не отрывая глаз от лица Цадика, "что, возможно, увиденное Мати Коэном по дороге на крышу, меняет всю картину. Только посмертное вскрытие покажет точное время смерти, мы должны знать это время точно…скажем, приблизительно точно, по крайней мере, знать…потому, что только тогда можно начать искать конец веревочки".

"Но что он…, он не видел ничего, что... он не сказал мне, что… он даже не знал, была ли это именно Тирца, он сказал, что там было темно и … он не…".

"Иногда люди видят больше из того, чем они знают, что они видят", вмешался Эли Бахар.

Цадик намеревался возразить, но, в тот же миг распахнулась дверь и Авива, толкая дверь локтем, вошла в комнату. Обеими руками она удерживала поднос. "Не разрешила Менаше из буфета зайти, чтобы не прерывать вас посреди разговора", объяснила она и поставила поднос на стол Цадика, "я подумала…, наверняка вам нужна уединенность, или…". Она приятно улыбнулась Михаэлю и поставила перед ним стеклянный стакан, "черный кофе?", спросила, будто она, так или иначе, знает, "Сахар? Сукразит? Молоко?", уточнила, словно была очень уверена в нем, почти коснулась рукой его плеча; Эли Бахар также почуствовал веяние ее духов с запахом лимона, нежный и неожиданный, и видел поры кожи на щеках и светлый пушок над верхней губой. "Цадик, забыла Вам сказать", выпрямилась и продолжила: "звонили из Шаарей Цедек (название больницы), ищут Вас, не хотят говорить в чем дело. Я сказала им, чтобы позвонили через час. Вы знаете в связи с чем?" Цадик отрицательно покачал головой.

"Два сахара, пожалуйста", попросил Михаэль и сам взял с подноса два пакетика сахара, надорвал края и высыпал их в стакан.

"Есть люди, которые могут позволить себе не беспокоиться о весе", сказала Авива и поставила стакан перед Цадиком. "Я положила Вам один сукразит", добавила она тоном няни, знающей все оплошности ребенка, которого она нянчит, "и принесла вам также бурекас (пирожки из слоеного теста), горячие", объяснила, ставя стакан и перед Эли Бахаром.

"Молодец", пробормотал Цадик, "что с Шаарей Цедек? Это странно. Выясни еще раз, что они хотят".

"Окей, выясню. Смотрите, вот бурекас , со шпинатом, не пустые", горделиво похвасталась Авива, "только сейчас из печки, как Вы очень любите, Цадик, потому, что Вас ждет очень много работы, знайте это".

"Что? Что?", Цадик выпрямился.

"Дани Бенизри ждет Вас, и Рубин там, за дверью, он с Наташей, у него к Вам срочное дело… он сказал, что Вы обещали ему…у него обстоятельства, она тоже, но он также, он хочет срочно видеть Вас, так как спешит к Бени Миюхасу, потому, что полицейский", она указала на Эли Бахара – вдруг у нее не стало имени для него – "хочет поговорить с Бени Миюхасом и Рубин должен идти с ним. Я правильно сказала?", спросила она Эли Бахара и тот кивнул, соглашаясь.

"Ты не видишь, что я…им придется подождать, пока я не закончу с полицией, по крайней мере это", сказал Цадик, "и Рубин, я уже говорил с ним однажды, я думал, что …" он поднял руку в отклоняющем движении., "скажи ему, что я заканчиваю с ними и …"

"Я оставляю вам поднос, вернете его потом", Авива кивнула головой в сторону Эли Бахара и улыбнулась Михаэлю, затем, по дороге наружу, остановилась, взглянула на Цадика и добавила: "Люди говорят…", Цадик посмотрел на нее выжидающе, "говорят что… говорят, что это не несчастный случай…Тирца…что --".

"Хватит уже, Авива, спасибо", оборвал ее Цадик. Она взглянула на него обиженно и вышла.

"На чем мы остановились?", спросил Цадик, помедлив, пока дверь не затворилась.

"Остановились на том что видел Мати Коэн и чего не видел", подсказал Эли Бахар.

"Итак", подытожил Цадик, "ничего он не видел, и также не мог он что-то видеть, никто не…"

"Цадик", прервал его Михаэль, "нам нужно согласие семьи на посмертное вскрытие, это то, что нам необходимо".

Цадик с силой отпихнул в сторону тарелку с бурекасами, подобрал зернышки сумсума, рассыпавшиеся по стеклянной поверхности стола и ничего не ответил.

Эли Бахар наклонился к нему и пояснил: "Патологоанатом сказал, что -- ".

"Понял, понял», отозвался Цадик возбужденно, "семья Тирцы это Бени Миюхас. Его вы должны просить. Но нет у вас ничего…Мати Коэн говорил, что он даже…"

"Мы думаем, что есть у нас способы помочь ему вспомнить", возразил Эли Бахар. Михаэль глянул на него предупреждающе и Эли Бахар торопливо добавил: "Я не имел ввиду что-то плохое, не дай бог, только то, что люди иногда не знают себя; то, что они видят или помнят, пока им не помогут".

"Что вы сделаете, загипнотизируете его?" ухмыльнулся Цадик, "сделаете так, что вдруг будет свет внизу, там, где стояла Тирца?"

"Правда в том", сказал Михаэль медленно, он наклонился вперед, "что нам известно, что звонок из Шаарей Цедек поступил из-за Мати и мы намеревались…".

"Почему так? Что случилось с Мати?", испугался Цадик.

"Сердечный приступ, тяжелый", вмешался Эли Бахар, "но перед этим он, именно, вспомнил некоторые детали".

"В самом деле? Как это случилось?" спросил Цадик.

"Он почувствовал себя плохо во время воспоминаний о том, что было и мы вызвали амбуланс", пояснил Эли Бахар.

"Вы виноваты!" Цадик выпрямился в кресле и резко отодвинул в сторону стакан с кофе. "Свели его с ума окончательно, после ночи, что он провел в приемном покое больницы, после Тирцы, он еще был вынужден…зачем запутали ему мозги. Это то, что я хочу знать, вы запугивали его?"

" Глупости говорите, Цадик", отозвался Михаэль язвительно, "чего вдруг нам его запугивать? Есть у нас специалист по памяти, и он работал с ним какое-то время, пока Мати вспоминал некоторые детали из картинок с Тирцей ночью -- ".

Цадик ощупал лицо движениями человека, потерявшего ощущение реальности и, как бы пытавшегося вернуть его. "Чего вдруг ему было…и что…послушайте, я должен пойти туда, в больницу, Мати, он…мы близкие друзья, я поддерживал его при разводе и в… и я…" он замолчал и сдавил плечо ладонью.

"Вам не за чем бежать сейчас", попытался успокоить его Эли Бахар, "он в реанимации. Его еще не стабилизировали, но они говорят, что он выкарабкается. Но это возьмет время, пока позволят кому-нибудь зайти к нему".

"Я не могу", Цадик поднялся и оттолкнул большое кожаное кресло назад, "я не усижу тут, когда…сообщили его жене?"

Эли кивнул, подтверждая, "Сообщили. Она там".

"А ребенок?", всполошился Цадик.

"Ребенок в порядке", успокоил его Эли Бахар, "ее мать с мальчиком в Адассе, все устроено".

"Я не могу жд…", Цадик поднял телефонную трубку.

"Подождите секунду, Цадик", попросил Михаэль и положил руку на его плечо, "Я хочу, чтобы мы вернулись к нашим делам – прежде дайте нам выяснить несколько вещей, все, что я прошу, это Ваше содействие и отсрочка похорон, не на дни – несколько часов"

"Я не понимаю, о чем вы говорите", сказал Цадик, но вернулся и сел, "Тирца это несчастный случай!". Он потер лоб. "Я не хочу, чтобы вы входили ко мне с вашим расследованием просто так, вы используете момент, знаю я вас, сколько лет мы знакомы? Мы," Он взглянул на Михаэль, сощурившись, коснулся кончика уха и потер небольшой шрам у правой брови, "мы ведь из одной деревни, я помню Вас. когда Вы еще не брились, Вы на два года младше меня. Вы ведь учились с моим двоюродным братом Узи, были там как член семьи, я помню…так не рассказывайте мне сказки, сделайте одолжение. Я не хочу болтающуюся здесь попусту полицию и выискивающую компромат".

"Какой компромат, Цадик?" спросил Михаэль спокойно, "что нам искать здесь?"

"Охайон", начал Цадик предупреждающе, "я прошу Вас , без… короче, Вы очень хорошо знаете о чем я говорю".

Михаэль промолчал.

"Я говорю об утечке информации, вы используете расследование, чтобы найти того, кто сообщил нам; я знаю это очень хорошо, и нет никакой причины, чтоб я помогал вам найти информатора Арье Рубина. Назначение журналиста – разоблачать, вскрывать такие дела. Был у вас высокопоставленный офицер, который злоупотребил своим положением, наше назначение…Арье Рубин, он превосходный журналист и вы не закроете нам его источники».

"Нет у меня никакой связи с этим и я даже не знаю о чем именно Вы говорите". отозвался Михаэль, демонстрируя безразличие, "случилось у вас происшествие, связанное с неестественной смертью, и то, что оно неясно, если говорится о несчастном случае или в… я бы подумал, что есть у Вас заинтересованность узнать точно, что здесь случилось и не уклоняться совсем…но. Возможно, Вам неинтересно это, да или нет?"

Цадик демонстративно сложил руки на груди. "Как Вам не стыдно?", спросил он возмущенно, "Что это: 'Я не знаю точно, о чем Вы говорите.' ? Где Вы живете?", теперь он повысил голос, "что, Вы строите из меня идиота? Чего Вы не знаете?! Вы не знаете, что подняли всю вашу полицию в деле об утечке? В деле 'заправщика'? Что это наша заслуга в том, что почистили конюшню? Вы не знаете, что Ваше начальство не успокоится, пока не узнает, кто слил нам информацию о подкупах офицера округа?" С каждым словом голос его поднимался все выше до крика, "если Вы так со мной разговариваете", бросил кулак на стол, "тогда вообще…приходите сюда с ордером на обыск, только с ордером приходите, понятно Вам? Есть у Вас ордер или нет?"

Михаэль покачал головой. «"Цадик, успокойтесь, я думал, что при таких отношениях, как наши, не нужен ордер для расследования", сказал примиряющее, "успокойтесь. Я пришел сюда из-за Тирцы Рубин, которую я тоже случайно знал лично, и из-за того, что мы выяснили с помощью Мати Коэна, и, как сказал – Вы тоже должны быть заинтересован в выяснении или, если, конечно, нет у Вас желания выяснять."

"Что это: 'есть у вас интерес , чтобы не выяснять'?На что Вы намекаете? Что, я хочу скрыть что-то?"

Михаэль молчал.

"Вы с ума сошли?", крикнул Цадик, "что мне скрывать здесь? Я показал вашим людям вчера ночью именно где… и Вам?" Он ткнул пальцем в сторону Эли Бахара, "я не помогал Вам во всем, о чем Вы просили? Не говорил людям, что…"!.

"Помог, помог, было полное сотрудничество", попытался Эли Бахар успокоить его, "но поймите -- Мати Коэн видел что-то. Невозможно это игнорировать".

"Что? Что он увидел?"

"Видел достаточно, чтобы просить о посмертном вскрытии", уточнил Эли Бахар.

Цадик покосился на телефон, сжал губы и снова молча посмотрел на них.

"Послушайте, Цадик", попросил Михаэль, "полиция обязана прийти сюда, это понятно. Учтите это. Вы предпочитаете меня или кого-то другого? Я не говорю, что мы дадим Вам выбирать каждого, кто Вам подходит, но сейчас предлагаю Вам, в виде одолжения, говоря конкретно, если позволите. Вы уверены, что хотите, чтобы я убрался отсюда?"

Цадик молчал.

"Окей" констатировал Михаэль, "значит, можно сказать, что мы понимаем друг друга. Если так, я только хочу проверить несколько фактов".

"Какие факты, какие? Все совершенно ясно", проворчал Цадик.

"Не окончательно", возразил Михаэль, "это вопрос о задней двери в 'Хутим', охранник даже не видел Мати Коэна заходящим в здание, потому что тот вошел через служебный вход".

"Конечно, он зашел сзади", пренебрежительно отозвался Цадик, "он направлялся к Бени Миюхасу на крышу, в 'Хутим', он припарковал там машину, на автостоянке за зданием, зачем ему было проходить через охрану?"

"Однако, каждый может зайти так, через служебный ход", возразил Эли Бахар.

"Не каждый", возразил Цадик и потер щеку, "только тот, у кого есть ключ, старшие руководители отделов и разные…, только работающие в этом здании".

"Нам нужен список имен", заметил Эли Бахар, "каждого, кто может войти туда, без того, чтобы охрана его видела"

"Авива даст вам. Также, в 'Хутимх' найдется такой, кто сможет рассказать. Макс Левин знает…но, что вы думаете, что кто-то напал на Тирцу…?"

"По восстановленному воспоминанию Мати выяснено, есть вероятность, что там была какая-то ссора", медленно проговорил Михаэль, "мы, также, хотим поговорить с ее мужем, с Бени Миюхасом…но это связано с просьбой о проведении вскрытия…"

Цадик взглянул на него с интересом. "Окей, я готов помочь вам, однако, при условии", уточнил он

"Я слушаю", отозвался Михаэль, "я не умру от условий, но хочу послушать".

"Что, если вы ничего не найдете, вы отстанете от нас по-поводу информатора – я уже больше не готов слышать это слово".

"И наоборот? Если случится наоборот?"

"Что наоборот?", удивился Цадик.

"Если найдем что-то?"

"Если найдете что-то?"

"Да", подтвердил Михаэль и скрестил руки, "если найдем что-то неестественное, что тогда? Отдадите нам информатора?"

"Нет, с какой стати!", возмутился Цадик, "никого вам не отдадим, только помощь, без претензий".

"Это была шутка", успокоил его Эли Бахар.

"Не смешно", насупился Цадик, "по-моему, нет ничего смешного. Вы можете поговорить с Бени Миюхасом, но я сомневаюсь узнаете ли вы от него что-то. Он плохой сейчас собеседник, я уже слышал, что он отключился, не реагирует на окружающих. Лежит в постели и не разговаривает".

"Кто возле него?", спросил Михаэль, "вы близки?"

"Я…", Цадик поколебался, "он закрытый человек, не… но Агар , его помреж, они уже там у него, с его актрисой, она из Индии, не оставляют его одного".

"Я понял, что они с Рубиным близкие друзья", заметил Эли Бахар, "так я понял".

"Рубин, да, он из близкого окружения", Цадик бросил взгляд на дверь, "если он, вообще, будет говорить с кем-то – это с Рубиным".

"Так я подумал, может возьмем его с собой, Рубина?", предложил Эли Бахар.

"Он здесь, в коридоре", пробормотал Цадик и нажал кнопку на телефонном коммутаторе.

"Что?", послышался голос Авивы, высокий, с нотками металла.

"Попроси Рубина зайти сейчас", распорядился Цадик.

Через мгновение открылась дверь и Рубин встал в дверном проеме, а за ним виднелся край красного шарфа Наташи.

"Подожди немного снаружи, Наташа", попросил Цадик, "зайди быстренько один, Арье, заходи, познакомься с… майором?",
Михаэль кивнул, соглашаясь, "майор Михаэль Охайон."

"Слышал о Вас", сказал Рубин и протянул ему руку.

Михаэль сжал протянутую ему руку и сказал, смущаясь: "И я давний почитатель Ваших программ, и офицер Эли Бахар тоже, в сущности, мы все".

"В самом деле?", спросил Рубин без улыбки и оттянул конец рукава спортивного вязанного жакета. Эли Бахар рассматривал Арье Рубина: узкое, вытянутое лицо с двумя глубокими складками на щеках, удлиненные карие глаза, сосредоточенный пылающий взгляд. Рубин пожал и протянутую руку Эли Бахара, взглянул на Цадика вопрошающе. "Наташа уже ждет…" напомнил, и посмотрел в сторону двери.

"Знаю. Полагаю, что подождет сейчас", отозался Цадик нетерпеливо.

"Она ждет. Я должен ответить ей, у нее есть тема. Первое, это общество защиты животных", обьяснил Рубин и провел рукой по коротким, с проседью, волосам. Второе, Цадик, это большое дело, то, что она раскопала."

Эли Бахар с трудом скрывал волнение. Он спрашивал себя помнит ли Михаэль, что Арье Рубин – большой герой Цили. Нужно сказать, что вблизи, в жизни он производит большее впечатление, чем на экране телевизора. И нет в нем никакой важности, словно он обычный человек. В самом деле, восхищает.

Восторги по поводу скромности, воодушевление и тихое обожание сопровождали Эли Бахара по пути к машине и пока усаживались внутри. Работало радио, щебетание аппарата связи не перекрывало передаваемое сообщение радиокорреспондента второго канала по труду и соцобеспечению, который рассказывал в прямом эфире об уволенных рабочих; их уже вывели из полицейской машины и надели наручники; о женах рабочих, ожидающих поблизости от Русского подворья, подстерегающих полицейскую машину 103 и корреспондента телевидения Дани Бенизри. "Герой дня", сообщил диктор, "находится здесь с нами. Здравствуйте Дани Бенизри".

"Здравствуйте Гиди", отозвался корреспондент телевидения.

"Дани Бенизри, что теперь? Куда сейчас?", спросил диктор напористо, но Эли Бахар не расслышал, что ответил телекорреспондент диктору потому, что в это время он слушал Михаэля, который рассказывал Рубину как важна для него эта еженедельная программа «Цедек аокец» и затем спросил: "Уже давно мне любопытно, почему вы взяли это название 'Цедек а-окец' и откуда оно пришло?"

"Это название песни, которую я очень любил», ответил Рубин".

"Что за песня?" поинтересовался Михаэль.

"Это песня Дана Пагиса, об осах, но осы там – как аллегория", пробормотал Арье Рубин и взглянул наружу сквозь окно, "неважно, как это связано, но это важно для программы".

"Смелая программа", дерзнул вмешаться со своего заднего сидения Эли Бахар; и когда остановились у двери дома Бени Миюхаса, и когда Рубин сказал глубоким голосом, очень соответствующим: "Может быть, стоит мне сначала зайти к нему одному, а вы зайдете в квартиру спустя пару минут, как по -вашему?" -- думал как он расскажет это Циле. Надо было запомнить все подробности.

"Это правильно, Вы близкий его друг", сказал Михаэль. "Я правильно понял, нет? Цадик сказал, что вы очень близки".

"С десяти лет. С начальной школы", ответил Рубин, "все делали вместе. Бени. Он…родной мне как брат." И, пока говорил, уже вышел из машины. И пообещал: «Я позову вас через пару минут".

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/365246

Переводчики: Kler