Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 7 глава

Кажется, никто не заметил операторскую, заехавшую в микрорайон Рамот. Перед тем, как засунуть формуляр в перчаточный ящик, Шрайбер снова проверил подпись, которую черкнул вместе с заказом на оборудование для кинооператора, звукооператора и осветителя, необходимых для съемок интервью Арье Рубина с ответственным за связи с общественностью больницы Адасса Эйн Керем. Интервью действительно состоялось и даже было задокументированно, но Шрайбер украл время у другого интервью, с доктором Ландау, которого Рубин просил в своем репортаже уличить судебных медэкспертов во взаимоействии с с ШАБАКом (служба безопасности) и служебных злоупотреблениях. Доктор Ландау увидел Арье Рубина в дверях своего кабинета и камеру за ним, услышал первый вопрос и захлопнул перед ним дверь.И так осталось неиспользованное, неподотчетное время, позволившее Шрайберу воспользоваться дежурной операторской машиной.

"Там", указала Наташа взволнованно, "это второй дом отсюда, ты видишь?Там, где каменный забор и плакат с призывом о пожертвавании на милосердие..." Всю дорогу стоял в горле комок страха. Что, если Шрайбер передумает? Что, если его вызовут? Правильно ли было отключить мобильник? Но его могут вызвать на бипер...
Шрайбер, однако, пытался ее успокоить, сказал, что отправил им сообщение, что он идет спать и выключает бипер. Но ни на секунду не оставляло ее опасение что надоест ему, что скажет вдруг "хватит, надоело" и уйдет отсюда, отвезет ее домой и уберется.После всего,что ему до этого? Только мысль о такой возможности вызывала в ней неприятное ощущение внизу живота.Как это,что никто не верит что она может принести что-то важное, что работа ее серьезная на самом деле...как это, что только просить об одолжении ей дозволено...почему думают что ей нечего сказать. Чтобы отвлечься, она посмотрела на часы. У нее есть еще два часа.

После этого она должна явиться на Русское подворье. Полицейский с зелеными глазами сказал ей "расследование", но второй, высокий, с узким лицом, с густыми темными бровями, он держал все время незажженную сигарету между пальцами и прикрывал ее другой рукой, словно кто-то пытался зажечь ее для него, произнес вежливо:"не сейчас", "пытаемся уменьшить", исправил "расследование" на "беседа". Когда Наташа спросила обязана ли она прийти, улыбнулся ей, будто она маленькая девочка, и ответил что она смотрела слишком много полицейских сериалов по телевидению. Понятно, что она не "обязана"- он акцентировал это слово. Она немного смутилась. Однако, почему она не будет готова помогать им выяснять обстоятельства смерти Тирцы? И он уверен, что в деле Мати Коэна будет рада помочь. Он повернул голову в ее сторону, взглянул на нее с интересом и напомнил, что они вызывали каждого, кто был в здании ׳Хутим’ или в головном корпусе, и все охотно приходили. Почему бы и ей не быть готовой прийти? Спросил и посмотрел прямо в глаза тем взглядом, что она прежде уже заметила у него. Взгдяд темных глаз, печальный, очень понимающий, но печальный; слегка опущены веки, прикрытые веками глаза – то, что делало его грустным, подумала она сейчас, и отметила про себя, что Шрайбер поглядывает в боковое зеркало рядом с сиденьем водителя. Когда вы смотрите в его глаза, вы видите, что он умен, но и видите, что есть в нем сила...может быть не сила, возможно, твердость. Он смотрит в ее глаза так, словно изучает ее. Как в научно-фантастическом фильме, который смотрела однажды. Она, в самом деле, не понимает что есть у него против нее, зачем хотел поговорить и что он надеется выведать. Возможно из-за Хефеца, бросившего на нее упрашивающий взгляд из угла комнаты, когда она разговаривала с двумя полицейскими. Все видели как он пялился на нее. Но, с другой стороны, Хефец поглядывал на нее все время, по меньшей мере, два последних дня, когда она сказаала ему, что у них все кончено. Ее не тяготит расставание с Хефецем. Видно, и на самом деле напрягали их отношения, его скользкость и страх перед женой.-- "Наконец" произнес Шрайбер, когда завел машину и спросил про Хефеца, а она пожала плечами, "кто это Хефец?"удивилась демонстративно и холодно. Шрайбер засмеялся и сказал "Ну, наконец-то. Слава богу, ты начинаешь становиться человеком и думать, что ты стоишь и достойна чего-то" – полицейскому она сказала, что будет занята все утро и только потом сможет. И он, грызя щепку, которую держал во рту, после того как выбросил незажженную сигарету в урну, сказал ей,что согласен, пусть она придет потом. И добавил, что когда она придет на подворье, надо будет попросить вызвать Михаэля Охайона.

Она поймала себя на на том, что рассматривает его шею; длинная шея и узкая голубая вена ветвится от ключицы и кажется ей, что она видит биение в этой вене; а,также, на ладони его смотрит - длинные пальцы, нежные и смуглые, точно такие как она любит. Дрожь охватила ее при виде этих пальцев. Она вздрогнула и отвернулась. Что, если он знает о чем она думает. Но, именно в этот момент он, не взглянув на нее, вытянул щепку изо рта. "Я не могу привыкнуть к заменителям", услышала его, обращавшегося к другому полицейскому, обладателю зеленых глаз, и тот хлопнул его по руке и сказал, усмехнувшись:"Заключил соглашение – выполни его. Ты хотел, чтобы Юваль бросил курить? Тогда принеси что-то в жертву.Ты же всегда говорил мне, что быть родителем, это жертвовать, что родитель- жертва, не так ли?" Из этого она поняла, что он женат и есть дети. Один ребенок, по крайней мере. И достиг возраста когда дымят. Женат! Все женаты! Все, кто нормальные. И даже те, кто недостоин. Как это, что мужчины, даже если они уроды или глупы.. как так, что всегда есть какая-то...всегда они не одни...и часто видят их с красивыми женщинами, умными, и все, даже если они несравнимы? И она, как так, что она... Шрайбер был готов. Она знала, что он готов уже спустя несколько дней, шепнула ей Авива – перед умывальником в туалете на втором этаже – "Скажи, Наташа, не заметила, что Шрайбер сохнет по тебе?", посмотрела на нее и засмеялась.Но Шрайбер не говорил ей ничего. В сущности, Шрайбер ужасно застенчив, выставляет себя жестким, колючим, и, собственно...возможно из-за Хефеца. Может быть, из-за Хефеца он не прилагает услилий сблизиться с ней в этом смысле. Но, он же знал ее раньше, до Хефеца. И, если уж Хефецу - если уж Хефецу нужно от нее что-то сейчас... неважно что... в связи со всем таким...она намеревается использовать это ... она сама еще не знает как, однако...

Шрайбер остановился на углу, в месте, с которого можно было видеть здание в четыре этажа, с решетками на окнах, голых, без занавесей, наблюдавших за улицей. Здания из иерусалимского камня, сероватые, касающиеся друг друга, общая стена, четыре этажа и на каждом этаже арочное окно, которое выходит на улицу.Ни кустарник или цветок не скрашивали цветными пятна ни каменный пейзаж,ни черные тени,отбрасываемые решетками и заборами, на мокрый асфальт дороги.

"Даже деревьев здесь нет" сказала она Шрайберу.

"Да ладно, известно, что они не любят зелень, у них не сажают" пробормотам Шрайбер, будто знал о чем она думает, и слегка потянул в разные стороны обе занавески на заднем окне фургона, пока не образовалась щель.Он посмотрел на окно на третьем этаже и в то же мгновение закрылись триссы, словно кто-то там почувствовал его взгляд.

"Ты это видела?". Он отодвинулся от окна, потер рукой влажно блестевшую бритую голову."Я только подойду к ним поближе – я уже вспотел", пожаловался он и тщательно проверил карманы рубашки. "Ханука, декабрь, 4 градуса - а я потею".

"Сними подъезд", попросила Наташа, "сделай доброе дело, сфотографируй прямо сейчас".

"Окей,Окей,", пообещал и проверил карманы свитера сафари.

"Что ты ищешь сейчас?"спросила Наташа нетерпеливо."Что у тебя есть такого в карманах,чтобы искать?"

"Вот", сказал Шрайбер и вытащил из бокового кармана свитера маленькую голубоватую жестяную коробочку."Вот что, понятно?"

"Не сейчас" попросила Наташа, "потом, когда закончим. В самом деле, Шрайбер"

Он вздохнул и вернул коробочку в карман. "Как ты хочешь, чтобы я проводил время, как, и еще в этом районе? Ты знаешь что для меня- быть здесь?!"произнес укоризнено.

Несколько лет назад умер отец. И тогда, думал, будет ему полегче. Не будет нужды притворяться верующим.("Я не отошел от религии, совсем не отошел от религии", отвечал Шрайбер каждому, кто спрашивал что подвигло его снять кипу и как то, что он стал светским."Просто перестал верить, без всяких вопросов и сомнений" Но, все-таки, надевал кипу, когда ночью шел проведать старую мать в Бней-Браке. И даже его старший брат, который жил с семьей в родительском доме, не знал.) "Шрайбер", отозвалась Наташа и посмотрела в коричнево-зеленоватые глаза его."Я...все...я должна тебе много, вообще, не только сейчас..."

"Не болтай", смутился (никогда он не мог выносить ее выражений благодарности. И когда привел ее на улицу Пальмах, в свою квартиру в парке Рехавия.Сейчас вспомнился запах плесени и гнили, стоявший в подвальном помещении, где он жил тогда. Половина окна забрано решеткой на уровне земли, неоновая лампа, горевшая весь день в одной комнате,трусы и носки, сохнущие на трубах отопления. Помещение, использовавшееся как подвал.) "Если бы ты сказала мне кто вообще рассказал тебе что..."

"Сказала тебе – я не доносчик, и не спрашивай у меня лишнего" предупредила Наташа."Я не выдаю свои источники"

Шрайбер повернул голову и посмотрел на нее с умешкой. "У меня есть право знать, как напарника, нет?" Не прерывая разговора, он перебрался на заднее сидение и пристроил линзы камеры в щель между шторками. Затем вернулся, вытянул из кармана жестяную коробочку, выташил из нее небольшую пачку красноватой бумаги, захватил один листок и стал сворачивать сигарету.

"Сейчас", вспоплошилась Наташа, "именно сейчас? Это обязательно?!"

"Чего ты волнуешься", отмахнулся он, "кто уже сюда придет? Тебя обманули. У нас полно времени – бобик не пробегал тут, никто не придет. Трисы закрыты, нет никого, что я должен делать? Даже радио послушать по-человечески невозможно", наклонился и послюнявил край бумаги.

"Понятно, что сейчас безвременье", резко возразила Наташа,"так все в школе и на работе. Но, именно сейчас..."

"В йешивах", поправил ее нетерпеливо, "в йешивах, а женщины на работе. Нет у тебя представления ни о том что ты говоришь, ни какая у них жизнь. Ничего ты не знаешь", посетовал и перебрался на заднее сидение.

"Мои источники", произнесла Наташа серьезно и торжественно (в этот момент она снова как бы увидела в воображении ту женщину. Она говорила по телефону, голос был хрипловатый, совершенно без акцента. И на фоне разговора был слышен плач ребенка. Она, почему-то, пожалела, что источник ее не мужчинв. В своем воображении она поменяла женщину на мужчину именно с французским акцентом. В самом деле, лучше, если бы это был мужчина. Как источники, мужчины более надежны. Мужчины действуют во имя какого-то принципа, а не из-за какого-либо личного расчета. Так это. В своем воображении увидела его Наташа в черном костюме, бородатым и в черной шляпе, отводит взгляд в сторону во время разговора с ней; так как, вдруг это не было по телефону, как с женщиной, обладательницей хриплого голоса, которая произнесла "дорогая", но в корридоре телецентра, будто на лестнице, на ступеньках, по дороге в буфет). "Мои источники", повторила она и подумала о мужчине, "сказали мне, уточняя, ‘до полудня‘, соблюдать осторожность и не прийти вечером, потому, что тогда все...

"Источники" повторил Шрайбер, "ааа" фыркнул, "что мне остается сказать? Против источников мне делать нечего". Зажег тонкую сигарету, сильно затянулся, закашлялся и погасил ее.

"Отстань от меня" огрызнулась Наташа , "Отстань от меня".

"Наташа", произнес он умоляюще, "я же, все-таки, так устал от прошлой ночи...ты знаешь, что я...я плохо себя чувствую, когда приближаюсь к ним...мне просто нехорошо, физически, мне нужно...это к врачу", уточнил и помахал сигаретой. "Я еще сделал слабую сигарету, но совсем без ничего я не могу..."

"Тихо", испугано прошептала Наташа. " заканчивай уже. Смотри, в конце улицы, до..."

Шрайбер выпрямился и посмотрел в щель между занавесками. "Вот," показала Наташа, "смотри и не говори, что я фантазерка".

Окна большой черной машины тоже были закрыты занавесками; виднелись только контуры человека в черной круглой шляпе, бородатого, сидевшего на месте водителя. Место рядом с ним пустовало. Однако, когда машина остановилась, открылась задняя дверь и вышли два человека, быстро оглянулись по сторонами и зашли в здание.

"Шрайбер", придушено вскрикнула Наташа , "бери их, заходят! Взял или нет?"

"Взял, взял.", отозвался тот успокаивающе, "Что ты нервничаешь? Я думаю вот что, ну взял обоих. Но тебе с с этим нечего делать. Ну, вошли два человека с чемоданами в квартиру рава, и что?"

"Что два человека, что?" прошептала Наташа,"Они не просто два человека, ты их не узнал? Незнакомы тебе?"

"Узнал, знакомы", вздохнул Шрайбер, "так и скажи что это рав Ицхак Бааши и рав Элияшев Бен-Ами, что они ближний круг, помощники его...Альхаризи... что тебе даст это? Понятно, что помощники пришли в дом к раву. Это само собой, элементарно, нет?"

"Это не просто ближайшие помощники", настаивала Наташа, "первый, известно, что он казначей этой общины, Ицхак Бааши – он всегда в новостях. И второй – Бен-Ами, их министр иностранных дел, нет?"

"Окей", Шрайбер посмотрел в объектив, "тогда у тебя здесь встреча, съезд руководителей религиозной общиный йеменских евреев. И что? Что это говорит? Можно ли им встречаться? Что это доказывает? Я их взял.... есть... есть...что ты кричишь...что ты". И, как бы доказывая ее правоту, они увидели еще трех человек, бородатых, одетых в черное, выносящих из грузовой кабины тяжелый ящик в дополнение к двум кожанным чемоданам, которые вынесли раньше. Вдруг прояснилось небо и лучик солнца запрыгал по лужам вокруг большой машины, позолотив замок на застежке черного чемодана.

"Шрайбер" прошептала Наташа, смотри... ящик...чемоданы... продолжай сни..."

"Слышал тебя, не глухой, слышал", отзвался Шрайбер нетерпеливо, "однако, кому какое дело до ящиков? Что именно, ты думаешь, положили туда? Священное писание или высказывания мудрецов, или новая книга рава Альхаризи? Как ты думаешь, что там? Золото? Что, возможно, пистолеты, нет? Или, вообще, может быть труп? Ты насмотрелась слишком много фильмов про..."

"Что только бы я ни дала, чтобы...". Она проводила взглядом трех мужчин, вошедших в подъезд и вдруг снова замерла от пришедшей ей в голову идеи. «Шрайбер» позвала его, "ты должен...ты должен увидеть, зайди в подъезд… и постучи к ним в дверь как-будто ты - "

"Наташа", оборвал ее Шрайбер, "на этом все" сказал предостерегающе, "входить — я никуда не вхожу".

Тем не менее, она услышала в его голосе очень узкую трещину, что-то, что позволило ей положить руку на его плечо и произнести умоляюще "Шрайбер", и еще "пожалуйста, Шрайбер. Мы уже близко подобрались. Не жалко?"

Больше и не нужно было.

"Не учи меня как нужно делать это, Окей,?", буркнул, пока она поправляла кипу на голове и одернула края цицит (элемент одежды верующего иудея), который принесла ему. "Ты сейчас займись камерой и микрофоном". Он ощупал полы черной куртки. "Я их знаю еще до того, как ты родилась", выпалил, тут же выскочил из машины и быстро огляделся по сторонам.

В то же самое время, когда Шрайбер совершал свою пробежку по лестнице на третий этаж к квартире рава Альхаризи, Дани Бенизри стоял перед окошком информации в больнице יАдасса Эйн Керемי. "Скорее всего, в отделении реанимации", сказал служащей в последней попытке убедить ее выдать информацию в каком отделении госпитализирована министр и упрекнул себя за глупость, которая заставила его сказать министр труда и благосостояния вместо обычного Тимна Бен-Цви. Как-будто он друг юности или родственник — и тогда, возможно, служащая не обратила бы внимания. Однако, сразу же отверг эту идею. Она, само собой, обратила бы внимание. "Почему Вы не можете сказать, по соображениям безопасности?" спросил ядовито, в сущности чтобы скрыть оплошность.

"Послушайте", ответила служащая не глядя на него, "обратитесь к ответственному по связям с общественностью больницы. Я не уполномочена давать такие сведения".

Бенизри повернулся, чтобы уйти, но тут его заметил врач, проходивший мимо врач, который узнав его, улыбнулся и окликнул:"Телевидение? Новости? Нет. Просвещение? Нет, не то, а! Тонель, рабочие, молодец…видели Вас."

Бенизри подошел к врачу, улыбнулся и объяснил вежливо: "Я только ищу палату министра труда и благосостояния. Мне сказали..."
"Пошли, идемте со мной, я проведу Вас", воодушевился врач. "Что скажете? Вы ищете ее? А она в точности в моем отделении. Совпадение или просто судьба? Что говорите?"

Бенизри послушно двинулся за ним. Врач велел ему подождать несколько минут в коридоре отделения и зашел во внутренний коридор. Дани Бенизри увидел двери, открывающиеся и закрывающиеся, ведущие во внутренний коридор и зашел туда. Других людей кроме него там не было. Здесь убили премьер-министра, сказал он себе, и даже охраны для министра нет.Нет охраны для министров и поэтому могут похитить или держать их в тонеле. Или зайти с кинокамерой и снимать, лежащих на больничной койке. Камеры у него не было. Лазурные занавески закрывали окна палат, выходящих в коридор.Три палаты были там, и в последней палате, в самом конце коридора, госпитализировали министра. Туда зашел врач и оттуда он должен был выйти. Бенизри подошел ближе. Голубоватые занавески не полностью закрывали окно. Посмотрев в просвет между полосами ткани, увидел ее, сидящую на кровати. Обнаженная белая спина и над ней склонился врач. Невидящий взгляд, он полностью сконцентрировался на прослушивании. Стетоскоп прижат к спине. Вот он сложил прибор, она спросила что-то встревожено, выслушала ответ и улыбнулась. Улыбка красила ее, детской и беспомощной она выглядит там, руки сложены на груди, маленькой и высокой, которую он видел однажды. Дыхание его прервалось на мгновение. Воспоминание о цвете сосков, втянутых, скрытых, вывело его из оцепенения. Он ощутил себя в роли частного детектива из фильма יСоглядатайי, который всюду искал информацию. Что-то трогательное было в узкой спине женщины, которая считалась сильной и влиятельной . И не раз насмехался над ней он сам в своих корреспонденциях. Сейчас она выглядела более уязвимой и трогательной, чем в тонеле. Врач помог ей одеть халат. Бенизри отодвинулся с намерением вернуться во внешний коридор, но внезапно передумал и вернулся к палате. Доктор стоял в дверях."Я готовлю письмо", пояснил, не отрывая глаз от медицинской карты, в которой писал что-то."Это займет несколько минут и затем Вы можете уйти"

"Уже сегодня?" Дани Бенизри услышал в ее голосе испуг и удивление.

"Я думал, что Вы обрадуетесь", изумился доктор и засунул стетоскоп в широкий карман зеленого халата, который подчеркивал его рыжеватые волосы и бледные щеки в веснушках. "Профессор сказал… под наблюдение врачей, видимо, подумал...мы ничего не слышим в дыхательных путях… нет причин для...Зачем оставлять Вас здесь? Мы рекомендуем несколько дней отдохнуть дома". Он хлопком закрыть медкарту. "Почему", cпросил игриво, "хотите остаться здесь еще немного?"

"Нет", отозвалась министр, "только подумала, я отпустила водителя, дала ему выходной до завтра, моя парламентская помощница не… муж не… неважно, я справлюсь"

В этот момент, уверенно двигаясь, в комнату вошел Бенизри и с фальшивым воодушевлением произнес: "Возможно я могу помочь в ..".

"Совсем забыл", вскинулся врач, "привел к Вам гостя", сказал и поспешил по своим делам.

"Вы", нахмурилась Тимна Бен Цви. "Как проникло сюда телевидение?" Вопрос прозвучал требовательно, но врач уже вышел и не услышал претензию.

"Он заинтересован", пояснил Дани Бенизри, "он думал что Вы обрадуетесь...".
Вдруг она вспомнила с кем говорит и что он сделал ради нее. Выражение лица смягчилось. "В сущности, до сих пор у меня не было возможности...не поблагодарила Вас как положено", смутилась и отвела взгляд. Она была без косметики, маленькое лицо. Очки с толстыми стеклами лежали на черном блокноте в кожаной обложке, который валялся на кровати раскрытым и перевернутым. Там же находились большая прямоугольная коробка и две картонные папки с газетными вырезками. "Угощайтесь", она наклонила коробку.

"Я не для этого пришел", пробормотал Бенизри и посмотрел на стул, стоявший в углу комнаты рядом с окном. "Можно?" спросил. Он оказался здесь потому, что у него было дело. И, поэтому, не дожидаясь ответа, подтянул стул к себе и поставил его рядом с кроватью, не обращая внимания на легкую панику, с которой она сжала ноги, словно пытаясь отодвинуться от него. Что-то в ее тревожном взгляде, брошеном украдкой, в надутых губах, придававших лицу выражение избалованого ребенка, вызывало в нем желание прикоснуться к ней. Он мог бы коснуться ее руки жестом знакомого, положить ладонь на колено или плечо, но вместо этого, повинуясь интуиции, опустил руку на край кровати. "Однако, я здесь , чтобы помочь Вам", объяснил смиренно. "Я так понял, что Вы без машины и уехать отсюда не можете. Я помогу".

"Нет, не надо", всполошилась она, "мне вызовут такси".

"Министр правительства Израиля не ездит на такси", произнес он напористо, не отводя глаз от ее лица, "недостаточно того, что уже случилось?"

"Я не могу ехать с Вами", отозвалась она. Он посмотрел на ее ладонь, теребившую край простыни. Ничто не было из той силы, что приписывали ей — он сам думал о ней всегда в контексте чрезмерной агрессии. Именно потому, что она женщина, он привык утверждать: "Она чувствует необходимость доказывать" — сейчас этого здесь не было. Странно было думать, что эта женщина в фланелевом халате, синем с белым цветком, вышитым на воротнике, одной рукой стягивает края его у горла, а второй отводит растрепаный локон, та самая женщина, что вызвала неприязнь у рабочих 'Холит'. Даже на Русском подворье один из товарищей Шимми сплюнул, услышав ее имя. Да и в нем самом вызывало не раз раздражение то, что выглядело как безразличие, душевная черствость. Он чуть было не сказал ей: "Вы выглядите совершенно по-другому". Но, вместо этого, спросил почему она не может ехать с ним.

"И так уже..."

"Я понимаю, что Вас забрать некому", он положил ногу на ногу.

"Нет, в данный момент нет,...муж вернется только завтра, он заграницей".

"Как это?" изумился Бенизри с нарочитым участием, "Вы в больнице, а он...заграницей. Ему не сообщили?"

Она поджала губы с явным неудовольствием. "Он бизнесмен, у него производства заграницей, что-то, установленное еще раньше. Он постоянно...он улетел еще позавчера, еще до..."

Бенизри хотел спросить о детях. О том, как это получается, что у них нет друзей, что нет кого…,но что-то его остановило. "Что Вам мешает пойти со мной?", спросил, повернувшись к ней. "Так, по крайней мере, будет надежней. Если Вас похитят, Вы с самого начала будете со мной"

Улыбка выглядела болезненно, но он истолковал ее как согласие.

"Я подожду снаружи пока Вы переоденетесь, хорошо?"

Она кивнула, соглашаясь и Бенизри вышел во внутренний коридор, в самый конец. Сейчас он не осмелился остановиться около окон ее палаты, закрытых занавесками. Он стоял и ждал. Спустя 15 минут, быстрым шагом вошла медсестра с пакетом в руке и прошла в палату к министру. Бенизри стоял достаточно близко, чтобы слышать ее объяснения как обращаться с дыхательным аппаратом. Как следует вести себя в экстренном случае во время приступа. Ждал когда она закончит инструктаж и выйдет.

"Можно войти?", спросил, когда сестра почти наткнулась на него. Она посмотрела на него и проблеск узнавания засветился во взгляде. "Вы не…?"

"Да, да" согласился поспешно , "Я могу войти?»

"Она готова к выписке", ответила сестра и удивленно вздернула брови. "Она ждет Вас?"

Бенизри кивнул, постучал в дверь и, услышав разрешение, вошел.

Все шло тихо и мирно, пока они не очутились в пробке на шоссе на подъеме от Эйн Керем (название больницы). Длинная очередь машин медленно двигалась перед ними. Полотно шоссе перекрывала патрульная машина, амбуланс и зеваки, остановившиеся у изгиба узкого шоссе и глазеющие на перевернутый грузовик, похожий со стороны на большую тушу, а также, на смятую машину рядом с ним. Бенизри заглушил мотор, а министр вздохнула. Бенизри в пол-уха выслушал замечание о количестве погибших в дорожно-транспортных происшествиях. О грубости и агрессии водителей, о их нетерпении, отсутствии вежливости и того, что из этого вытекает. До этого момента разговор шел вяло. Он пока не осмеливался поднять трудную тему, начать говорить о том, ради чего приехал. Сейчас, указав на шоссе перед ним, отметил, что нет определенного правила проезда машин. И, как результат, оно не выдерживает транспортной нагрузки.
"Проблема не в личностях водителей" возразил он и запустил мотор. "Проблема в том, что нет в Израиле правительства, которое бы заботилось о развитии транспортной сети, о состоянии дорог. И Вы это очень хорошо знаете. Исходя из Вашего опыта пребывания в правительстве-- никакое правительство Израиля не готово вкладывать средства в программы, которые будут осуществляться после окончания каденции. Никакое правительство не будет улучшать автострады,чтобы следующее правительство получило готовый результат и благодарность. Это главное в концепции политики в Израиля- беспокоиться рейтинге политиков, заботиться о том, чтобы быть избранными вновь. И поэтому оно не будет причинять неудобства в свою каденцию, чтобы следующее правительство получило результат деятельности предыдущего". Пока он говорил, она молчала, поджав губы, выражая своим видом несогласие. А когда он замешкался на мгновение, подбирая слова, увидел что она собирается что-то сказать и передумала.

"Что", спросил вызывающе, "неправду я сказал?"

"Конечно», ответила она сердито. "Что, Вы думаете, что мне безразлично происходящее в стране?" И со страстью добавила: "Неужели Вы человек, который видит только лицемерные интересы политиков? Я Вам кажусь циничной?"

Бенизри провел языком по губам,посмотрел искоса на ее профиль. Отметил про себя как красива линия губ, отметил нежный румянец, растекающийся по щеками и скрывающий бледность. "Нет", признался, лукаво думая о следующем шаге. "Вы не кажетесь мне циничным человеком, наоборот, раз уж мы затронули эту тему, скорее, человеком принципов. Тем, кто может разглядеть в себе...", помолчав, закончил "..человечность". Он умолк на мгновение, давая своим словам возможность достучаться до нее. Посмотрел на ее руки, расслаблено лежащие на коленях и, осмелев, добавил: "Поэтому я хочу поговорить с Вами о Шимши и его товарищах".

Она сцепила пальцы. "К чему говорить о них", выпалила, "они будут сидеть в тюрьме, хулиганы эти".

"Они не хулиганы", возразил Бенизри, крутанул руль и подвинул машину, освобождая место для амбуланса, который приблизился к ним, направляясь в приемный покой. Машина полиции свернула к обочине, открывая проезд на шоссе и очередь из машин перед ними начала продвигаться, как и колонна слева. "Они отчаявшиеся люди и Вам это очень хорошо известно".

"И что?", она напряглась. "Отчаявшиеся, Вы считаете? Прекрасно! Каждый отчаявшийся пойдет и возьмет в заложники какого-нибудь министра из правительства, будет угрожать его жизни и он, оказывается, бедняга?!"

"Послушайте, Тимна", он решился, "можно обращаться к Вам по имени?" И, не дожидаясь ответа, проговорил торопливо: "После всего, есть у нас уже...после всего мы...я думал, что после всего, что свалилось на нас обоих, я могу обратиться к Вам...и сказать...просить...чтобы Вы закрыли жалобу. Я знаю, что Вы не относитесь к людям, которые... . Ведь, в конце концов, все уладилось и Вы не тот человек, который мстит, и, я подумал… мы просим..."

Она издала звук, в котором было удивление, гнев и недоумение, а затем на мгновение замолчала -- дворники скрипели из-за сильного дождя, они медленно ехали по узкой, ухабистой дороге, машина тряслась-- и быстрым испуганным движением обхватила ладонями шею. Золотое тонкое кольцо вспыхивало каждый раз, когда ладонь касалась шеи, и, наконец, она заговорила: "Сейчас это уже от имени государства, не от моего", она подвела итог, "это уголовное преступление, похищение и угроза убийства. Не о чем говорить". И добавила, что даже если бы что-то зависело от нее (не от него), она не могла бы отменить никакую жалобу против рабочих
`Холит`. Потому что она бы поддержала,так или иначе, анархию, царившую во всем этом деле. Это ситуация, "когда сильный возьмет верх" и, что, когда люди хотели бы чего-то достичь, будут действовать силой, такое допускать невозможно.

"Вы не принимаете во внимание", возразил Бенизри,-- они проехали `Мифлецет`по дороге, ведущей из Кирьят аЮвель, -- "что они пытались прийти к Вам много раз и каждый раз от них отмахивались. Что они люди отчаявшиеся и...".

Она выпрямилась, демонстративно сложила руки на груди и долго смотрела на него, прежде чем спросила холодно какой его особый интерес в этой истории, не считая профессионального, что, по ее мнению, просто рвется наружу уже давно. Может быть даже, что есть среди рабочих кто-то из его близких.

Он маневрировал между ям на дороге, медленно продвигаясь вперед .

"Что за история у Вас с этими рабочими?" Она повторила вопрос.

Дани Бенизри повернул голову, чтобы не было видно как он краснеет. Он не собирался ей ничего рассказывать об отношениях между ним и Шимши. "Это сложно", отозвался он, наконец, равнодушно, "Вы этого не поймете. Вы не сможете понять эти отношения", добавил. "Это не из Вашего мира, другая территория."

"Why don't you try me» (почему бы Вам не попробовать) откликнулась вызывающе".

На большом перекрестке, перед мостом на улицу Голомб, рассказал он ей об отце. Про инсульт, случившийся с ним, когда закрыли пекарню, в которой он работал последние 31 год. О годах, когда отец не мог разговаривать и ходить. О сходстве между ними, отцом и Шимши, он не сказал ни слова. Поглядев на нее, увидел, что она поняла.

"Но Ваш отец никого не похищал и не угрожал никого взорвать", напомнила она ему.

"Сказал же, не поймете Вы", повторил с горечью — сейчас они стояли в пробке на улице Герцог, перед поворотом на улицу Черняховский - "Я не должен был...Вы ведь очень хорошо знаете" проговорил с прорвавшимся волнением, "что обделенные, воистину, никогда не получают ничего без насилия...какая революция приводит к результатам без…?"

"Дани Бенизри", отозвалась она устало и потерла ладонью лоб, "сделайте одолжение, не учите меня сейчас истории,и, поверните, пожалуйста, здесь, сюда" - она показала рукой проезд к стоянке машин рядом с двухэтажными домами в конце улицы аПальмах. "Здесь, второй дом..."

Дани Бенизри поставил машину на стоянку. "Подождите", попросил после того, как заглушил мотор и выглянул наружу, "осторожно, здесь лужи. И дайте мне сумку". И, не обращая внимания на протесты, пошел за ней к подъезду, поднялся по лестнице, подождал немного, пока она доставала ключи из сумочки и медленно открывала входную дверь. Прошел следом в квартиру и остановился в салоне. Она задернула шторы. Его мобильник зазвенел и в тот же миг зазвонил домашний телефон. Дани взглянул мельком на монитор своего мобильника, поднял голову и смотрел как она медленно поднимает трубку. Услышал произносимое ею "Да, я совсем одна", глядя на него. И выключил сотовый. "Это моя помощница из Кнессета", пояснила она одними губами. Он стоял сзади, очень близко к ней, пока она объясняла, что ей нужно отдохнуть, что никто не знает, что она уже вернулась домой и что попросила ей не звонить. Смотрел как она кладет трубку рядом с телефоном, поворачивается назад, полагая, что он все еще у двери. И вздрогнула, увидев, что он стоит так близко к ней. Он обнял ее, заметил глубокую морщинку возле левой брови и на мгновение подумал, что она, по крайней мере, старше его лет на десять. Что это впервые в жизни он прикасается к женщине старше его. Но что-то в этой хрупкой спине и ее полных сухих губах прогнало эту мысль.

Она испугалась и разозлилась одновременно на ту вольность, которую позволил себе этот журналист. И смутная тревога, страх, заставили сжаться. Но сильнее их была горячая волна, исходившая от него и породившая в ней ответную волну. Волну, которая поднялась в ней из-за великого одиночества и долгого страдания. Которая вдруг, в этот момент, воистину, пробудила в ней и некоторую усталость. Журналист этот, который так откровенно сказал ей что он хочет и что ему нужно, именно он, говорил ей то, что она не слышала многие годы. О котором она поняла, что именно Он, насколько это было нелогично и неожиданно, - ее верный друг.

Когда они проснулись, он уже опоздал на 2 часа к назначенному времени, в которое он должен был явиться на Русское подворье на 'беседу' ("Я только прошу, чтобы Вы пришли", сказал ему Михаэль Охайон, "это не расследование и Вы не подозреваемый"). Пять сообщений светились на мобильнике. Три из них от Тиквы, которая разыскивала его отчаянным голосом, в третий раз подробно объясняя, что она просто не знает что делать с малышкой, которая не перестает плакать с утра. Он мысленно увидел ее худощавое лицо над дочкой, представил слоняющейся без сил с коляской. В такую холодину вышла она из дома с коляской, чтобы забрать Гильада из садика и сейчас сидит дома одна, с двумя детьми, из-за дождя, а он совсем забыл, что обещал ребенку. Никогда не было с ним такого, чтобы он так терял голову. Не было никакого объяснения. Он взглянул на Тимну Бен-Цви, приподнявшуюся на локте в постели, как бы ища на ее лице объяснение тому, что произошло с ними. Она на мгновение закрыла глаза, открыла их и снова посмотрела на него.

"Ты сожалеешь или это что-то другое?" прошептала

"Сожалею? Почему вдруг сожалеть? Я только..." он замолчал и начал одеваться.

"Я...не думай, что...ты...это обычно?"

"Конечно", съязвил, " каждый день, что за вопрос?" И, когда лицо ее слегка закаменело, сказал: "Что с тобой? Я не мотылек порхающий".

"Я тоже не...то есть, никогда не..."

"Никогда у тебя не было романа на стороне?"

Она отрицательно покачала головой.

"Так, может, стоит спросить тебя не раскаиваешься ли ты сейчас?" полюбопытствовал Дани.

"Совсем не раскаиваюсь", она скрестила руки, "я только...как сказать...немножко…. Страшно."

"Она боится, ей страшно", отозвался он, словно пробуя слова на вкус. "Я слышал, что женщины высмеивают мужчин, которые спрашивают было ли им хорошо, но я хочу...может объяснишь чего ты боишься?"

"Если бы нас сейчас увидели", ответила министр труда и благосостояния, подбила руками большую подушку и внимательно посмотрела на него, когда он уже оделся, "мы бы оказались в заголовках новостей, опередив рабочих и вообще все".

"Не на телевидении" возразил Дани Бенизри, натягивая черный свитер.

"Сначала нет, но вскоре и по телевизору, в такой сенсационной передаче, на 2 канале или в...".

"Не у нас", пообещал ей, всовывая ноги в туфли. "Не на государственном канале", - пообещал торжественно, перед тем как наклониться к ней. Она лежала на спине, головой опираясь на спинку большой двуспальной кровати. Начала улыбаться, но
замерла, когда он коснулся губами ее щеки и губ, "поэтому я еще там". Выпрямился, посмотрел в большое зеркало на стене напротив кровати. "У нас, во всяком случае, правильная расстановка приоритетов". И потом улыбнулся очень серьезно.

❇

В своем кабинете на Русском подворье Михаэль слушал объяснения Наташи. Она попросила сократить визит, отпустить ее - "Я понимаю, что опоздала и все такое, но я должна быть на работе уже полчаса, и пробки…". Посетовала и уточнила, что она должна успеть проработать статью к вечерним новостям. На вопрос о теме статьи она не ответила. Но потом, когда Михаэль повторил вопрос, сказала "журналистская конфиденциальность, позвольте мне не отвечать. Вы же сказали, что это беседа, а не допрос". Михаэль кивнул, соглашаясь. Она, так же, не стала объяснять почему опоздала. Смотрела настороженно и сжимала руками свою холщевую сумку, лежавшую на коленях. "Вы скоро узнаете", пообещала, не пытаясь сдержать победные нотки в голосе. "Очень скоро, я обещаю Вам", добавила и посмотрела на него с таким детским ликованием, что ему вдруг захотелось погладить ее по худой щеке. Было в ней что-то, что напомнило дворового кота. Кота, которого невозможно обуздать и приручить, который сделает все ради рыбной головы и даже меньшего..
"Я слышала об этом" покивала Наташа, поморгав, когда Михаэль напомнил ей о смерти Мати Коэна. "Только у меня ...у меня не было никаких отношений с Мати Коэном. Я недостаточно… недостаточно важная птица". "Еще будете", отозвался Михаэль, удивившись звуку собственного голоса, подумал что это из-за явного ее рвениния поскорее освободиться. Что заметно было по тонким пальцам, не перестававшим двигаться, по тонким губам, которые кривились беспрерывно, поглядываниям на часы. На вопросы, не касавшиеся ее статьи отвечала охотно и, даже, с воодушевлением, и так же описывала встречу с Рубиным в редакторской - "Он работал над корреспонденцией, а я влетела как вихрь, но он...настолько профессионал и тоже понимает дело, поэтому отставил все и дал мне...". На его вопрос о времени, когда она зашла в кабинет Рубина, изобразила губами гримасу "в точности не скажу». Но потом, спустя минуту, вспомнив, ответила «после часа ночи это было, потому, что...неважно, прежде было...проходила возле 'Новостей', направлялась наверх к Рубину и увидела… нет, кто-то мне сказал...", тут Михаэль остановил ее и спросил о Хефеце.

Она не покраснела и не побледнела, но, как бы ухватилась ладонями за сидение, потерла руку, передернула плечами и склонила голову так, что концы длинных прямых и растрепанных светлых волос закрыли лицо. "Смотрите", сказала хрипло и придушенно, "не знаю, что Вам наговорили, но того, что было сейчас не существует". "Однако, Вы встретили Хефеца в комнате Новостей? Прежде чем подняться к Рубину?" "Да" подтвердила, "он перехватил меня, когда я бежала наверх, к Рубину . Но я не сказала ему ничего о...", она коснулась холщевой сумки и он понял, что она не сказала Хефецу, что рвет с ним. "С Тирцей Рубин", добавила, "была мало знакома,только чуть больше года...Я пришла на телевидение примерно полтора года назад. Сначала вообще была волонтером. Ну, знаете, те, что двигают экран с написанным текстом для диктора, который он должен озвучивать… В Новостях я только несколько месяцев, случайно пересекались. Знаю кто она, но она меня не знала." Михаэль, как бы между прочим, спросил об отношениях между Хефецем и Тирцей Рубин и она посмотрела на него недоумевающе. "Хефец? Что Хефец? Ничего особенного. Он в Новостях, он, вообще, в другой сфере. В буфете встречались…, и иногда...ничего особенного". И, как все остальные, с кем он говорил, отмела возможность того, что смерть Тирцы Рубин не была случайной. На вопрос, с кем, по ее мнению, могла встретиться и сориться Тирца там после полуночи, всплеснула руками и спросила а уверен ли он, что встреча была назначена. Напомнила, что Тирца была очень популярной и что никто не слышал о ее врагах, которые у нее были, "но я не знаю, мы совсем не были знакомы… только Рубин, и он всегда помогал мне без..." Она посмотрела на него, он сразу понял; были в ее взгляде мольба, волнение, кто знает- и тогда она опустила глаза, словно испугавшись. Мгновенно напряглась, сконцентрировалась, спросила нет ли у него сигареты. Он грыз щепку, но это мало помогало..

На собрании группы ему указали на нервозность поведения. Циля, правда, высказалась осторожно о том, что этот период тяжелый для тех, кто, все-таки, курил много лет и решился прекратить за один раз. Но для Балильти эта фраза прозвучала как вызов. Он повернулся и пристально посмотрел на Цилю: "Теперь проявится его истинный характер. Полагали, что он спокойный, выдержанный человек? Прекрасный и чуткий? Что он такой? Это все сигареты… Смотрите так ли"

"Ну зачем ты...действительно трудно бросать курить… мы должны помочь ему" возразила Циля.

"Вот так всегда", откликнулся Балильти флегматично, - "есть нежные и заботливые люди, которые помогают и поддерживают. А есть такие , что не…. Я, например, не должен был брать отпуск, чтобы бросить курить. Просто проснулся однажды утром и решил: 'хватит'. Пошел к тому, я уже это вам рассказывал, в Бейт Шемеше (название города), заплатил сколько положено, может быть минут семь у него пробыл - просто подержал надо мной руки и все. И я завязал. Сколько раз звал его с собой". Он кивнул на Михаэля. "Но он? Он должен сам, тогда пожалуйста — он слышал что я говорю? Что он говорил по этому поводу, ты что-то знаешь?" упрекнул Цилю." 'Ты ходила к одному из этих, которые говорят : 'для Вас 600 шекелей?' 'Я не верю в колдунов' — так пожалуйста, так это выглядит!"

Михаэль коротко усмехнулся. С самого начала их отношений офицер информатики Балильти имел обыкновение давать советы во всех областях жизни — как ухаживать за женщиной ("один раз посмотрел на нее будто с ума сходишь, и в следующий раз изображаешь равнодушие"). И как играть на бирже ("есть такие, что идут за советом к специалисту, но я изучил эту тему и могу сказать тебе куда вкладывать сейчас"). Как искать новую квартиру ("почему ты живешь так неустроено? Сколько лет в этой дыре, сейчас есть новые проекты, недалеко от нас; есть даже один напротив нас, напротив нашего дома, и в другом здании..."). Как заработать отпускные дни ("сколько ты уже болел? Скажи, что у тебя спину схватило...зажим диска... я тебе в минуту устрою врача, который даст больничный"). Как разговаривать с бывшей ("почему ты ей не скажешь? Она ведь забрала у тебя все, нет?"). И как управлять жизнью сына("направляй его, советуй, но так, чтобы он думал, что это его решение. Молодежь так любит"). И потом, если Михаэль не следовал его рекомендациям, обижался до глубины души.

"Как я мог пойти к нему? Для чего? Ведь это помогает если только веришь," возражал Михаэль.

"Лучше профукать на это двухнедельный отпуск?!" ворчал Балильти. "Не поехать куда-нибудь, не выходить, не ходить, остаться дома, читать книги, размышлять и перестать курить, конечно, с валиумом, нет?"

"Может хватит уже," вмешался Эли Бахар, "видели тебя с твоими диетами, где твои колдуны по диетам? Ты не брал отпуск чтобы похудеть? Хватит уже, не видишь что достал его?"

Михаэль сдержанно улыбнулся; улыбнулся, предпочитая скрыть то беспокойство и отвращение, которые он чувствовал вообще и, особенно, раздражение по поводу неуемной активности Балильти, что, того и гляди могли прорваться, если Балильти не замолчит.

Перед каждым из них лежал отчет о вскрытии, которое провели после смерти Мати Коэна.

"Дигоксин это лекарство, которое принимают для восстановления сердечной активности, верно?" уточнила Циля.

"Ну, понятно, здесь же написано," - отозвалась Лилиан, - "написано вначале".Она указала на первую страницу отчета. "Здесь указано, что количество дигоксина в крови превышало норму в три раза".

Циля оторвалась от страницы и удивленно посмотрела на Лилиан. Михаэлю показалось, что он узнал гримасу недовольства в уголках ее поджатых губ. Но он не мог быть уверен. Все еще нет.

"Для новенькой она достаточно энергичная" сказал Балильти еще когда они стояли в коридоре, и посмотрел в спину Лилиан, заходившей в комнату совещаний. "Я бы сказал: поучись немного, соберись, узнай территорию - где там! Такая уверенность, дай бог мне. Где-то час назад встречает меня и говорит: 'Есть у меня несколько идей как ускорить это расследование'. В первый момент я было...не нашел слов...новичок, пришла на новую работу и тут же, сразу есть у нее что сказать- что скажешь об этом?"

Михаэль хмыкнул, но Балильти, который и не ждал ответа, продолжил шепотом:"Я возразил, что пока еще не ясно есть у нас расследование или нет. Пока только первичный сбор информации. И она сказала 'Как хотите', но я видел, что она обиделась.… ладно. Может так принято у русских, она ведь русская, нет? Как мы, вообще, застряли здесь с ней?"

"Те, кто репатриировался в возрасте пяти лет, двадцать с лишним лет назад, здесь учились в школе и все такое - уже трудно назвать ее 'русской' " возразил Михаэль вполголоса. "Она пришла из отдела по борьбе с наркотиками с отличными рекомендациями."

Балильти тихо присвистнул. "Оставь ты с этими рекомендациями. Посмотри на эту задницу", прошептал, "скажи, ты видел хоть раз в жизни такое? Это как… это нет… такое… я бы умер, попробовав однажды такое, нет?"

Михаэль смутился, бросил быстрый взгляд — Балильти следовал за ним как будто хотел убедится, что он действительно смотрит - на ягодицы девушки, которые действительно были полными и округлыми без всяких пропорций.

"Это не женщина с попой", подвел черту Балильти, "это попа с женщиной. А ноги чересчур тонкие. Но лицо, таки, симпатичное, нет?" И Михаэль улыбался вынуждено, и вздыхал. Ясно было, что отныне он не перестанет слышать о лице, заднице и нахальстве девушки, которую заполучили в группу от криминалистов по просьбе Яфы, пожелавшей услужить соседке. Яфа рассказала ему какая чудесная у нее соседка и как она всегда выручает ("если хвачусь, что сахар кончился или еще что- нибудь — у нее всегда есть и никогда она не откажет ни в чем"). Вот сейчас, когда у ее дочери проблемы, как я могу не помочь ей? И, может быть, дочка соседки, очень талантливая, которая запуталась в романтичесих делах с кем-то на работе. ("Подкатывает такой, говорит ей "развожусь", "в процессе" - они все "минута до развода". Но потом поджимают хвост и возвращаются в семью "из-за детей". То есть и ты, ты остаешься одна. Почему, что, о себе тоже надо думать, нет? Что, ты не человек?") И стараешься держаться от него подальше. ("Сердце болит из-за него, и как выбросишь его из головы, если она видит его каждый день на работе"). "Так что ты о ней скажешь? Слышал, что у нее нет парня" - сказал Балильти и выжидающе посмотрел на Михаэля. Тот хмыкнул, намереваясь сказать что-то необязательное, но в этот момент Циля позвала их идти.

"Пришел отчет по Тирце Рубин?" спросил Михаэль.

"Пришел, пришел" отозвалась Циля, "но, по моему, у нас не открыто дело, что скажешь?"

"Я тоже думаю, что нет", ответил Михаэль рассеянно и посмотред на сигарету, которую курила Лилиан, "за исключением нескольких фактов, рассказанных Бени Миюхасом, которые я не знал..."

"Ты не можешь здесь курить", сердито сказала Циля, "на планерке не курят".

"Я не знала" заволновалась Лилиан и сунула сигарету в полупустую бутылку с минеральной водой.

"С каких это пор нельзя?" изумился Михаэль, "всегда тут курили на совещаниях и не только -"

"Прежде всего", проговорила Циля, не глядя на него, "босс бросил курить это... а , кроме того, кабинет закрытый, отопление, мне тяжело... это не хорошо."

"Окей", согласилась Лилиан, скрестила ноги и неловко поерзала на стуле, " я не знала, извините".

Михаэль смотрел на Цилю в замешательстве. Сколько лет не жаловалась — в закрытых комнатах, в закрытых машинах и в любом месте, - он всегда при ней курил и она никогда не делала ему замечания, не требовала прекратить. Иногда посматривала на него страдальчески, когда зажигал он очередную сигарету и вздыхала. Только однажды сказала ему: "Вот ведь когда-нибудь скажет тебе какой-нибудь врач, что ты должен прекратить курить. И ты прекратишь. Так зачем этого дожидаться?" Он огляделся вокруг, увидел Эли Бахара, который отводит взгляд из-за выходки жены. "Ладно, Циля, это не имеет значения", сказал. Только сейчас дошло до Михаэля, что что-то произошло между коллегами, ведь ясно,не из-за сигареты взрыв назревает. И, при желании, любая причина или повод могут стать предлогом для взрыва.

"Ты разговаривал с Дани Бенизри?" спросил Михаэль Эли Бахара, "что мы узнали от него?"

"Ничего существенного", отозвался Эли неохотно, "сначала он опоздал на два часа, больше двух часов. Сказал, что был с рабочими `Холита`. Сопровождал их, как-то так...потом, что ничего не знает о Бени Миюхасе и Тирце Рубин. Не знает ничего ни о ком. Вроде бы. Только о Рубине, его гуру, и о Хефеце. Потому, что Хефец его не устраивает, такие дела. Ничего ему не известно".

"Что óн не знает", бросил язвительно Балильти. "Они все ничего не знают, то есть 'ничего', принципиально не помогут нам. Я слышал — есть такая традиция во всем мире- полиция и СМИ не ходят вместе".

"Глупости", вскочила Лилиан, "сколько раз было, что я работала вместе с журналистом на благо полиции. Рыжий, Шалит. И всегда- сотрудничество! Ни разу не отказывал когда я просила. И все эти журналисты, они сотрудничали максимально"

"Только здесь с этим наоборот", заметила Циля, "только если они должны тебе. А, если ты должна им? Вот, прямо сейчас увидела в газете, что объединение репортеров с телевидения, 350 сотрудников, проводят демонстрацию против полиции Тель Авива. Полицейские нападают на них, не подпускают к месту происшествия и…"

"Неважно, все крикуны эти не сотрудники СМИ, которые являются государственными служащими", пояснил Балильти. "И, кроме того, есть вещи, которые только мы знаем...", пробормотал, стал рассматривать кофейную гущу в фарфоровой чашке - все остальные пользовались разовыми стаканами, но Балильти утверждал, что бумажные стаканы портят вкус кофе и принес свою фарфоровую чашку, которую держал в одном постоянном месте в ящике стола в кабинете Михаэля — и обхватил чашку ладонями. Все ждали, что он продолжит говорить, но он молчал.

Михаэль жевал кочик карандажа и тоже молчал.

"Ну", не выдержал Эли Бахар, "чего ты ждешь? Что на колени встанем?"

"Есть столько всего", отозвался Балильти. "Там, где есть люди — сразу же появляются проблемы, напряжение, интересы, много чего,закончил загадочно.

"Что-нибудь относительно Тирцы Рубин?" спросил, наконец, Михаэль.

"Тоже, и о ней тоже", согласился Балильти, потрогал нижнюю пуговицу на рубашке, смотревшуюся так, словно вот-вот лопнет от натяжения; потянул края синего свитера, про который все знали, что Мати, жена его, связала за полных две недели ("и даже я не знал") поверх большого живота и только затем продолжил. И рассказал он про Тирцу Рубин, которая была женой Арье Рубина и ушла к его ближайшему другу Бени Миюхасу ("нет чтобы наоборот — это наоборот; поняли меня? Вместо того, чтобы уйти от скучного к интересному, сделала наоборот. Ушла от шикарного мужчины, Рубин, он парень с шиком, к Бени Миюхасу, этому, он выглядит как ее дедушка"), с которым прожила больше 5 лет. "Оставила Рубина из-за ходок налево", объяснил и тщательно обследовал кончики пальцев. "Но я не уверен, было известно ей или нет о ребенке, который есть у Нивы Пинхас от него, знаете ее?"

"Знаем, знакомы", вздохнул Эли Бахар, "и как не знать, были там. Но и она не из молчаливых".

"Она действительно все время кричит, однако есть такой тип»" знающе пояснил Балильти, "особенно в СМИ. Там секретарши очень напористы; каждая секретарша, даже младшая, особенно секретарша новостей...Я всегда говорю: если ты хочешь побеседовать с начальством - найди общий язык с секретаршей. Неважно, где мы остановились? А, знала ли Тирца о ребенке, это мне неизвестно. Однако я понял, что Рубин очень был озабочен, чтобы ничего не дошло до Тирцы об этом ребенке. Даже после того, как она его оставила. Мальчику 6 лет, может быть и больше, и отца он не знает, так странно". И тут же пояснил, что Тирца не могла рожать. "Четыре выкидыша...Сколько этих курсов лечения она прошла, бедняга, если б вы видели ее папку в Адасе (название больницы)… Но так и не находили причину, не могли ей помочь".

"То есть", вмешалась Лилиан, погладила острый подбородок, потрогала темную родинку в основании шеи, "теперь уже можно сказать ребенку? Вроде бы, теперь ему нечего опасаться".

"Да", хохотнул Балильти, "это я и говорю. Что из этого следует?"

"Получается, что Ниве Пинхас выпадает шанс получить желаемое", Лилиан помолчала, ожидая согласие.

Михаэль кивнул, соглашаясь. "Но Нива Пинхас присутствовала на выпуске новостей в ночь, когда была убита Тирца. И не покидала свое рабочее место", подчеркнул, "как раз, в порядке исключения, она подменяла кого-то другую, мы проверили".

"Там многие были в здании. Тоже работали и тоже видели", заметил Эли Бахар. "Хефец там крутился, и Рубин, и эта, синеглазая, молодая, худая..."

"Наташа", подсказала Циля.

Балильти продолжил: "Слушайте, Миюхас и Рубин...странные отношения...как братья...словно любовь без обязательств, Миюхас и Рубин. И нет, нет настолько разных людей, чем они..."

"Они были вместе", пояснил Михаэль, "сначала в скаутах, потом в Нахаль(название армейской части), десантники. Я понял, что они были вместе в Йом Кипур на Синае(война Судного дня, 1973) . Почти вся их часть полегла...остались только шестеро и из них сегодня живы только Рубин и Миюхас, и еще один их друг, который живет в Лос Анжелесе"

"Ааа" протянул Балильти, "теперь понимаю". Он встал, подошел к окну, посмотрел наружу, на дворик перед фасадом и ворота — вход на Русское подворье. "Смотрите, что это?", произнес как бы про себя, "еще стоят эти женщины уволенных с `Холит`. Чего ждать им здесь, чего?"

Михаэль побарабанил пальцами по краю стола. "Ну", спросил нетерпеливо. Но Балильти смотрел в окно и молчал.

"Что, что ты теперь понимаешь?" вспылил Эли Бахар.

"Что? В чем дело?", удивился Балильти, "это не что-то важное, так, просто комната Рубина, есть у него такая пробковая доска и на ней разные большие фотографии...не фотографии статей, и, даже не фото красоток...и не как в кабинете Цадика фотографии с важными лицами — то есть Рабин с Клинтоном и министром обороны Ициком Мордехаем...пусть так — у Рубина нет. Есть большая фотография арабского мальчика с большими глазами, похожего на такого голодного страуса, есть фотография его с Тирцей, мне кажется, на Кинерете или что-то в этом роде ... и есть такие исторические фотографии, японский лагерь для военнопленных, как будто с Второй мировой войны, рядом с фотографией американских военнопленных, я думаю во Вьетнаме, сидят так с поднятыми руками ... "

"Ну, и как это связано?" спросила Лилиан и с опаской посмотрела на Цилю, которая, похоже, не слушала о чем говорят.

"Есть связь, и еще какая", Балильти постучал толстым пальцем по нижней губе, "они наверняка были в плену или что-то вроде. Если ты с кем-то под огнем и на войне — это на всю жизнь...больше чем...больше чем братья...в войне Йом Кипур они вместе были? Есть история про десантников на Синае, надо бы проверить ее..."

"Давайте вернемся ненадолго к медицинским заключениям", предложил Михаэль, которому больше, чем когда либо, было трудно выносить постоянную болтовню Балильти. "Прежде всего, это зацепка — синяк на шее у Тирцы. Словно кто-то с силой сжал шею. Но патологоанатом не может сказать точно как давно это было. Возможно,во время ссоры с Бени Миюхасом, которая произошла несколько дней ранее. Патологоанатом утверждает, что такое невозможно, но может быть... "

"Что?" ,спросила потрясенно Циля, "ты хочешь сказать, что Бени Миюхас склонен к насилию?"

"Уже такое было", сказала взволновано Лилиан, "не говори мне, что ты думаешь, будто если кто-то знаменит, то он, наверняка, порядочный человек."

"Не просто знаменитость», настаивала Циля, "а самый уважаемый режиссер на телевидении… самый...как бы сказать...такой, которого все знают...и сейчас еще с этим фильмом по Агнону…. и еще…, как бы это ни выглядело, он не распускает руки.

"Как, по-твоему, должен выглядеть драчун? , десмонстрируя спокойствие, поинтересовалась Лилиан. "Полагаешь, что у него какой-то свирепый взгляд или что-то вроде этого? Я...с наркотой, на прежней работе, видела многое. Одно я выучила… если кто-то хочет скрыть — он скрывает. Он не похож на преступника, как ты его себе представляешь. На «белом воротничке» нет какого-то особого знака, который ты знаешь... особенно, если он использует тебя".

Похоже,что Циля вознамерилась возразить что-то, но Михаэль остановил эту попытку. "Во всяком случае", подвел он итог, вы видите здесь на странице то, что патологоанатом написал. 'Нет абсолютной уверенности' - написано там внизу, на первой странице.

"Понятно, что есть нечто очень странное в этом происшествии", пробормотала Циля. "Что это, столб упал на тебя и не подвинули в сторону? И что с 'из-за меня', которое слышал Эли, когда он так сказал? Там была серьезная ссора, это не..."

"Но в заявлении написано, что Бени Миюхас все время находился на крыше, ни разу не спускался с нее", напомнила Лилиан.

"Это не совсем верно", возразил Михаэль. "Был перерыв, два, один на еду и второй на перекур или кто как решит, И первый был в десять, а второй" — он посмотрел в бумаги, "в одиннадцать тридцать, когда послали принести направленный прожектор. Но кто знает? Он режиссер, в самом деле, мог исчезнуть так, что никто не увидел

"Люди ходят в туалет", заметил Балильти, "может да, может нет, но, по-моему,- нет у нас дела... нет никакой зацепки ни к кому; и кто-нибудь чужой...с улицы...ведь был охранник и не получилось узнать, что...даже если есть ключ от запасного входа...мы не знаем ни о ком, что...кто? Скажем, кто?"

"Пока не знаем", подтвердил Михаэль, "в сущности, мы еще ничего не знаем. И вопрос такой - начинать копать или нет. И решение связано вообще с интуицией, не с получением каких-то данных".

"А что с избытком дигоксина в крови Мати Коэна?", вмешалась Лилиан, "если свяжем этот случай с избытком дигоксина в крови, тогда -"

Балильти перебил ее и быстро добавил, "Несмотря на то, что это укладывается в общую картину, человек в течении пяти лет получал лекарство и наблюдался по болезни сердца, все выглядит как будто он случайно принял слишком большую дозу — нет у нас, как бы, дела, только что...".

Пока он говорил,Циля передала дополнительные копии медицинских документов Эли Бахару. Он просмотрел их и передал Лилиан.

Михаэль подождал, пока документы попадут к Балильти и сказал: « Все-таки, два трупа менее чем за сутки и у каждого свой несчастный случай. Есть между ними какая-то связь...я думаю … это несколько...как сказать..."

"Ладно", не согласился Балильти, "случается что...бывают случайные совпадения, нет?", спросил и улыбнулся,"не у тебя, в словаре Охайона нет случайных совпадений, но вот, ты видишь," победные нотки звучали в его голосе. "Ты всегда споришь, но однажды выйдет, что ты ошибаешься".

"Я еще ничего не сказал", напомнил Михаэль, "однако, верно и на этот раз, у меня есть... неважно, дадим этому еще день - другой, прозондируем осторожно, не явно... Я, все-таки, вернусь туда. Нужно поговорить с Хефецем, а он не может прийти сюда. Они очень заинтересованы в вечернем выпуске программы". "А ты", он повернулся к Эли Бахару, "возвращаешься к Бени Меюхазу, как и планировали?".

Эли Бахар глянул на Цилю; в этот момент почудилось было Михаэлю некое сомнение в его взгляде. Циля опустила глаза и пожала плечами. "Это не займет много времени", сказал Эли, посмотрел на Михаэля и усмехнулся. "У нас сегодня годовщина", прошептал, "мы думали, что...".

Михаэль оглядел их обоих, "Верно", подтвердил, "первая свеча Хануки. Сколько лет? Четырнадцать? И вы отмечаете по еврейскому календарю?"

"Пятнадцать, ты не помнишь?", укорила его Циля. "Ты был главным организатором".

"Ну-ну", засмеялся Балильти, "он был только посредником, הגוֹ־בּיטְווין, это все. Я помню, как Эли...".

Михаэль взглянуг на него предупреждающе — как раз то, чего не хватало сейчас, так это, что Балильти снова начнет рассказывать как Эли Бахар «испугался обязательств» и сколько неприятностей доставил Циле, пока Михаэль не вмешался, побеседовав с ним и все уладил. Но Балильти опустил глаза и коротко усмехнувшись, сразу замолчал; а Михаэль напомнил, как бы подводя итог, что завтра утром они снова встречаются.

Уже выйдя на улицу, Эли Бахар заметил: "Вдруг...какой я идиот, не понимаю...как не подумал раньше...почему Бенизри говорит, что он был с рабочими с `Холит`? Ведь я сам видел женщин, стоят и ждут когда переведут их оттуда в...и жена Шимши говорила мне:"он — наша надежда, единственная, мы только ждем его, когда придет". Как же это? Где он был?"

Балильти остановился, помял сигару, которую достал из кармана черной твидовой куртки, в которую был одет. "Не переживай", ухмыльнулся, "это не то, что нужно срочно узнать. Эти дела, так или иначе, всегда выясняются в конце-концов"

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/366620

Переводчики: Kler