Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 9 глава

Как долго родители могут оберегать безоблачное бытие своих детей; в детстве ты еще можешь защитить их, но, в конце концов, раньше ожидаемого, они должны, как ради себя, и, также, ради вас, стряхнуть ваше покровительство. Они должны стать самостоятельными. Подобно тому как Юваль, единственный сын Михаэля, долгое время был связан с девушкой, которая «делает его жизнь невыносимой», но не хотел и не мог порвать с ней. (Неужели она и в самом деле превращает жизнь Юваля в ад - Михаэль каждый раз задавался вопросом, когда эта крылатая фраза приходила ему на ум, и, как всегда, она сопровождалась облаком постоянной тоски и печали, окружавшей в его сознании имя Юваля.) Никакое влияние отца тут не поможет. Он не может помочь ему и даже не сможет поделиться своим опытом. Ведь его собственная жизнь тоже не подходящая для подражания. Не только потому, что его брак с матерью Юваля распался, но и еще и потому, что после развода восемнадцать лет назад, не встретил женщину, с которой хотелось бы быть. Не то, чтобы не влюблялся, да, была любовь, не раз и не два, но как-то — в 'неправильных женщин`. И всегда было какое-то препятствие, которое можно было назвать даже объективным например, в двух случаях это были замужние женщины.

Телефон зазвонил, и звонок этот, около двух часов ночи, не помешал ему. Да бог, чтобы вызвали его, ведь так или иначе, заснуть он не мог. "Нет у тебя никакой ломки, после двух-трех недель организм уже отвык," убеждал его Эммануэль Шорер, близкий друг, его начальник и человек, который взял на себя уже пятнадцать лет назад роль отца в его жизни. И привел его на работу в полиции, когда он отчаянно нуждался в деньгах из-за требований Ниры об алиментах (тем самым также отрезав его от нее и ее мужа, в разгар исследований для своей докторской диссертации об отношениях профессионалов и стажеров в средневековых гильдиях). "Страдания твои — это психологическое, поверь мне, есть у меня опыт, я в этом разбираюсь”, увещал его Шорер. "что ты хочешь? Чтобы у тебя не было выбора? Ждать как я, когда случится инфаркт? Тебе мало, что у тебя астма?". И вчера, когда вернулся на работу из двухнедельного отпуска, который провел дома в одиночестве, Балильти, офицер информационного отдела, ответственный за информацию, полагавший себя его другом, посмотрел на него оценивающе. "Плохо тебе?", изрек. "Страшно", признался Михаэль, не выбирая , по обыкновению, слов и рассказал о трудностях концентрации и бессоннице.

"Это только в голове у тебя", поставил диагноз , как очевидный, Балильти. "Организм уже полностью очистился, это все психология, привычка."

"А что с головой? Она не существует?", поддразнил Михаэль. "То, что чувствуем, не существует?"

Если скажут ему еще раз о психологии, душе и отсутствии эмоциональной привычки к курению … с шестнадцати лет, больше тридцати лет курил непрерывно, по меньшей мере , 20-30 сигарет за день, и как он может видеть себя без курения! Если бы не договор с Ювалем, который тоже начал курить в шестнадцать лет, как бы вы удержали своего сына-подростка от совершения собственных грехов? И они смогут остановиться, только если сделают это вместе, он бы сам не выдержал. Были моменты, когда он поддавался соблазну. Были сигареты дома, он не убирал их. И сейчас думал, что только несколько шагов и небольшое усилие — если пойти на кухню и засунуть руку, даже не глядя, в угол нижнего ящика — придет его избавление. «Что такого», искушал его приглушенный, глубокий голос, полный мудрости и скрытого эха. "Только одна, последняя". Но этот голос, соблазняющий, проигнорировал следующую сигарету. "Даже не затягивайся", предостерегал его Балильти, "говорю из личного опыта. Сколько раз бросал. Это не одна сигарета, это та сигарета, что после нее. Потому, что чего стоит одна сигарета, если нет следующей? Одна ничего не стоит. Сигарета — это затяжка, которая идет перед следующей затяжкой. Сигарета это следующая сигарета. И тогда ты тут же обнаруживаешь себя там, где ты уже был." Он склонил голову набок и посмотрел на Михаэля подчеркнуто внимательно, и вдруг улыбнулся и добавил: "Только смотри, не растолстей, потому, что обычно находят замену в еде. Внешний вид может пострадать", поостерег, "А, если ты толстеешь, девушкам ты не нужен. Однако, в сущности", размышлял вслух Балильти, "ты ведь ...не сукразит вместо сахара, и не растворимый вместо черного кофе, как говорится, ты человек бескомпромисный, тогда, возможно, ты можешь курить сигару, год или два, после еды. Сигару не опасно, не затрагивает легкие..."

Он не стал есть больше. И, также, не прибавлял в весе. Возможно, потому, что не удавалось заснуть, он начал ходить по ночам. Сначала вокруг квартала, затем на более дальние расстояния; даже однажды добрался до мошава [сельскохозяйственный поселок] Аминадав, где свора овчарок напала на него, да так что ночной сторож должен был выручать его.

Следователь, который прибыл в квартиру Наташи после звонка Шрайбера в полицию с просьбой о помощи, позвонил Михаэлю в два часа ночи и сказал: «Я подумал, что тебя заинтересует это дело, так как понял от Замиры, что ты занимаешься сейчас этими двумя случаями с телевидения. (Замира, руководитель отдела, весь написанный материал проходит через нее и она за все отвечает - от распределения занятости через график работ до организации работы, передачи материалов и файлов, и она знает все. Крупная женщина лет сорока. Ноги у нее особенно толстые, и все же предпочитает носить короткие узкие юбки с большими рубашками поверх них, и короткий светлый лошадиный хвост мотается из стороны в сторону, У нее всегда было особое расположение к Михаэлю. Она рассказывала ему о проблемах с мужчинами, и особенно проблемы, которые у нее были с подрастающим сыном.) «Это не резание покрышек, как то, что сделали с телевизионной вертушкой, возле дома рава Овадии, нет так ли…правда?» закончил следователь
риторическим вопросом. "Страх Божий - такого я еще никогда не видел, мы не трогали, посмотри сам - хотя мы подумали, что это не связано ни с чем другим, если ты понимаешь, о чем я... Я полагаю, что это не связано, однако после двух случаев смертей... лучше перестраховаться.

Дождь перестал ненадолго, но сильно дул ветер. Лужи на пустом шоссе вспыхивали под светом фар и в темноте виднелись похожие на огромных и молчаливых животных, большие бульдозеры, стоящие перед новым элитным районом, построенным рядом с больницей Шаарей Цедек, Михаэль открыл окно в машине и вдыхал полной грудью чистый воздух, запах дождя и мокрой земли, запах темноты, в которой нет угрозы, но только безмятежный покой. Можно было подумать, что этот город - обычный, чьи жители его собраны в тишине в своих комнатах и спят, как будто они защищены от всякого зла. И, так, как шоссе были пустынными - две патрульные машины ехали ниже, к парку Рехавия, несколько такси, чьи водители, искавшие поздних пассажиров, медленно катились по шоссе - он доехал за 7 минут. Припарковал машину, как объяснил ему офицер из следственного отдела, на улице Нисим Бахар, рядом с рынком Махане Йегуда, напротив крутой и узкой лестницы на улице Беер Шева, на которую машине не было доступа.

("Там есть проход" ,объяснил офицер, "иерусалимцы знают его. Но, пока я объясню как там идти, ты уже дважды там окажешься. Даже после тридцати лет жизни в Иерусалиме, и, даже, после того, что я учился в интернате в средней школе, я все равно не считаю себя настоящим иерусалимцем.".). Михаэль поспешил, перепрыгивая через узкие ступени, пока не остановился перед прожектором, освещавшим железную дверь, выкрашенную в белый цвет. С дверной рамы на толстой веревке свисала и раскачивалась на ветру овечья голова, истекающая кровью. Карие круглые овечьи глаза были открыты. Простодушные и доверчивые.

"Йоси Коэн, ты меня не помнишь?", удивился офицер следственного отдела. "Мы знакомы с бар-мицвы сына Балильти". Одной рукой он затянул мокрый меховой воротник армейской куртки и сообщил о прибытии Михаэля по рации, которую сжимал другой рукой. А Михаэлю сказал: "Удачно, что ты приехал. Я даже Балильти разбудил, не поверишь. Я сейчас должен заняться бумажной волокитой".

“Что” это? Что это?", спросил Шрайбер, который подошел к ним и услышал последние слова. "Это на иврите? Что Вы обязаны?"

"Ну," отозвался офицер нетерпеливо, "написать отчет, составить протокол того, что было здесь для расследования и розыска". И, повернувшись к Михаэлю, сказал: "Друг наш, Балильти, в дороге. Как услышал, что ты идешь — и он тут же. Однако задержался на пару минут", добавил удовлетворенно.

"Вы не снимете это?", спросил Михаэль и кивнул на окровавленную овечью голову, которая висела на обрывке веревки, качалась от ветра и бросала черные тени , плясавшие вокруг, также на темные лужи, в которые капала кровь. Капли падали очень медленно с болтающей головы. "Еще пара минут, не хочу уносить это пока...вот-вот приедут криминалисты. Также и записка, было к этому прикреплено", сказал офицер и протянул Михаэлю кусок картона. Михаэль оценил нарисованный череп и слова "твой конец близко", написанные красными печатными буквами, большими и кривыми. "Очень желательно, чтобы Балильти тоже увидел это", повторил офицер - "если он уже приехал — чтобы увидел. Но ты можешь подождать внутри. Я подожду их снаружи"

Печка, работающая на нефти, которую он включил, не помогала, в комнате царил холод. Иерусалимский холод домов, сложенных из древних камней, густой и вязкий. Шрайбер потер ладони и подержал их над закопченной решеткой. "Она не хотела звать Вас", проговорил Шрайбер и оглянулся на Наташу, ожидая подтверждения. "Пришлось долго убеждать ее. Но, в конце -концов, я сказал ей: `ты делай что хочешь, а я с ними не связываюсь`"

"С кем это `с ними`?”, спросил Михаэль.

"С досами [религиозными] , пояснил Шрайбер, подвинулся к полураскрытой двери, зажег сигарету и продолжил::"Ясно, что это они, нет? Поверьте мне, я с ними знаком»"

Комната была очень маленькая. Большую ее часть занимала неубранная односпальная кровать. Несколько свитеров были брошены на край кровати, а перед ней, в нише в толстой стене, висело несколько рубашек и одно платье. В изголовье кровати лежали стопкой несколько книг, а на плетеной табуретке, обложкой вниз, лежала открытая книга на русском языке. Перед входной дверью был, своего рода, уголок-кухня. На ближней к электроплитке стене виднелись влажные пятна и плесень, под ними висели маленькая кастрюлька и сковородка. На сушилке для посуды , в которой стояли три тарелки и две чашки, торчало несколько ложек, две вилки и нож. За полуоткрытой дверью находился сан.узел- – унитаз, раковина и кран со смесителем.

Михаэль огляделся. Все было потрепанное и убогое. Кроме синей вазы на столе, единственном в комнате, и в ней букет полевых нарцисов, наполовину увядших. И еще длинный и узкий постер в тонкой деревянной раме, висящий над кроватью. Он посмотрел на одинокую и странную башню, торчащую в пустом коричневом пространстве. Башню, чья одна сторона освещалась сильно, а другая сторона затенена длинной тенью, тянущейся от стоящей пары людей, маленьких и хрупких, в центре, на переднем плане - и удивился: как это, несмотря на сияющую на освещенной стороне башни белизну, чувствуется, что она не в силах осветить мир. Что тени сильнее ее и очевидно, что чернота на заднем плане близка к тому, чтобы залить всю картину. Четыре стяга над верхней площадкой башни развевались на ветру, но, при этом, не было в них никакой веселости. Ощущение одиночества; ощущение всепоглощающего одиночества, которому нет меры, веет от всей картины. “Кто нарисовал эту картину?", подумал про себя. "Почему так сильно беспокоит его этот рисунок?" Прямо под картиной, в углу кровати, втиснутой между белой стеной и простым деревянным столом, на котором стоит ваза с нарцисами, и там же несколько тарелок с остатками застывшего хумуса и куски питы, сидит Наташа, съежившаяся и закутанная в серое шерстяное солдатское одеяло, и, ,все равно, дрожащая от холода. Михаэль заглянул в голубую прозрачность ее глаз и не увидел там страха.

"Ей, как-будто, все равно", объяснил Шрайбер, "только вначале, из-за шока, она закричала. Потом, как ни в чем....она захотела убрать и в…. Два часа уговаривал вызвать полицию. И я не давал ей прикасаться к крови и всей этой грязи. Хотел, чтобы Вы это видели...и, я все равно сфотографировал это..., добавил, а потом сказал приглушено: "Это была ее идея".

"В чем была идея Наташи?" переспросил Михаэль. С улицы уже слышались голоса "фальшивка" и, спустя минуту, загремел голос Балильти: "Сфотографировать".

"Нет, фотография -это мое", отозвался Шрайбер,, "позвать Вас", пояснил и опустил голову. "Она сказала, что Вы...".

"Шрайбер, хватит уже", протянула Наташа. Голос прорывался сквозь узкие ладони, обхватившие лицо.

"Что, что я сказал? Ты не говорила, чтобы позвать его? Что он единственный ответственный", возразил Шрайбер.

"Не нужно оскорблять", пробормотала Наташа и посмотрела на полуоткрытую дверь.. "Здесь есть еще люди. Всем нужно доброе слово".

*
Жены уволенных тоже наблюдали провал Наташи на телевидении в гостиной семьи Шимши, в городке рядом с северной границей, напротив большого телевизора, захватившего все пространство коричневого полированного стеллажа. Сперва послушали ее эмоциональное сообщение, после которого должна была прозвучать информация об их мужьях, потом опровержения и извинения. "Продажные, все, куда ни посмотришь - всюду грязь", пробормотала Эсти, невестка Рахель Шимши и положила ладони на торчащий живот. А Рахель Шимши посмотрела на нее с опаской, ожидая продолжения.

"Я не хочу сидеть в сторонке",сказала Эсти, "если мы идем против них, я хочу участвовать в этом".

"Беременной женщине нельзя никуда ходить", одернула ее Рахель Шимши. Глаза ее сузились, что бывало всегда, когда она сердилась. "Я не поэтому говорю с тобой. Ты просто достань ключи. И все." Она встала и пошла на кухню. Эсти тоже поднялась с дивана и направилась к кухне, там оперлась на мраморную столешницу и посмотрела на золовку, которая медленными движениями намыливала чайные чашки.

"Ты не сможешь удерживать меня дома, когда вы идете против всего мира", возразила Эсти.

Рахель расставила вымытые чашки верх дном на полотенце, расстеленное на столе, покрытым пластиком и посмотрела на Эсти. "Не о чем говорить", отозвалась тихо, "не о чем говорить. Я не дам тебе пойти. И все."

Впервые за все годы их знакомства, встала Эсти напротив золовки, завела руки за спину, сжала края мраморной столешницы и не подчинилась. В возникшей тишине было слышно ее тяжелое дыхание. Она сказала: "Не указывай мне что делать. Я делаю то, что хочу." И чуть не расплакалась потому, что сразу же пожалела как сказала. Она не ожидала, что сказанное прозвучит так агрессивно. И, тем более, она не хотела обидеть Рахель, старшую сестру Максима, которая всегда была добра к ней. "Кусать руку, которая тебя кормит", говаривала мама, благословенна ее память. Вот принесла большую кастрюлю, полную фаршированным перцем. Оставила дома тетю одну. Пришла , чтобы зажечь с нею вторую свечу, принесла суфганиет. Делает все так, будто нет у нее никаких проблем. Будто Шимши не арестовали и все это, чтобы только Эсти не была одна дома, а она...

У нее не было выбора, у Рахели Шимши, не хотела вовлекать жену младшего брата. Она ждала Максима на крытой основной заводской автостоянке. Увидела как он выруливает, пока грузовик не встал в один ряд с другими машинами. Выключил мотор и с трудом вылез из кабины. И тут она растерялась. ( Их мать всегда советовала ждать; ждать, пока не придет домой -"невозможно говорить с голодным мужчиной", так, бывало, говаривала. — но Рахель не могла ждать еще). Она подошла к нему, еле доставала ему до груди. Кто бы мог поверить, что из того мальчика вырастет такой великан — заглянула в его холодные глаза, посмотрела на его небритое лицо. Его равнодушный безразличный взгляд, непроницаемое выражение лица на "все, что то ни было, не факт на местности", как он любил говорить, и ее охватило отчаяние. Его безразличие, он вызвал в ней вдруг чувство, будто у нее украли и ее детство. Несколько раз она собиралась сказать ему, чтобы он не забывал как носила его на руках повсюду, как нянчила его. И как приходила забирать его из яслей и ни разу не опоздала. А она, что с ней? Двенадцатилетняя девочка, которая не могла слышать детский плачь — мамины руки были полны работой с детьми и работой по дому, и уборкой у чужих людей — и сходила с ума от его больших глаз, которыми он смотрел на нее с надеждой и таким доверием. И локоны в младенчестве — думали, что он останется блондином- и как он любил ее! А, когда подрос, бывало, ходил за ней следом, с маленьким кроликом, которого она ему принесла и с которым он не расставался — куда он, вообще -то, исчез, этот кролик? Сейчас он смотрит на нее словно она чужая, будто она обуза. Смотрит на нее недоверчиво, когда она просит у него грузовик и помочь добыть еще три грузовика дополнительно. Слушает как она говорит: "Мы не сделаем им ничего, грузовикам. Только одна ночь. Только на одну ночь, мы загрузим их бутылками, выгрузим их и вы получите грузовики обратно, как-будто ничего не было. И не говорите, что дали нам, это мы взяли, даже не спросив, вы ничего не знали. Я клянусь". Он чуть ли не смеется и , наконец, говорит: "Забудь об этом, не о чем говорить. Сошла с рельсов или что? В жизни не слыхал такой глупости."

Уже уходя с заводской стоянки, обернулась и попросила: "Скажи Эсти, что я приготовила для нее фаршированный перец, как она любит."

"Ты слишком ее балуешь", отозвался он, "так и будешь нянчится с ней всю жизнь? После того как родит, и что? Приносить ей каждую неделю, каждый день то, что она любит?"

"Скажи ей, что я приду через час, поедим суфганиет, зажжем свечу, сегодня вторая свеча".

И теперь она стоит на кухне напротив Эсти, облокотившейся на столешницу и, как бы издали, слышит сказанное ею: "Не оставлю тебя одну. Ты должна сделать как лучше, а не как хуже. Значит, скажи всем, всем пойти с тобой"

"У меня нет водительских прав", пробормотала Рахель Шимши.

"Но у меня есть. И у Ширит, и у Сими", напомнила ей Эсти, "и еще есть… один раз дай также сделать другим…Ты не должна все делать сама...Я пойду позвоню Тики, ты увидишь что будет".

"Но как ты потащишься с таким животом? Как ты будешь таскать ящики с бутылками? Это уже тяжесть, даже если они пустые".

"Ладно», согласилась Эсти, одновременно набирая номер в телефоне, висящем на кухне, "так я не буду ничего таскать, другие потащат, все другие, Окей?"

"Ультрарелигиозные?", спросил Михаэль, "из-за того, что было в новостях?"

"Нет, то глупость, мелочь", возразил Шрайбер, "это что-то...", он посмотрел с опаской на Наташу.

"Есть нечто более серьезное", ответила Наташа, помедлив, "совсем не связанное с ассигнованием. Меня ввели в заблуждение намеренно, чтобы запутать, остановить. Чтобы не дать возможности разобраться с другим делом, чтобы не дали мне больше….Сейчас я , в самом деле, не знаю, позволят ли мне, вообще, выходить в эфир с чем-то...".

"Дадут, позволят", заверил ее Шрайбер, "Хефец позволит и он уже убедил Цадика"

"Может быть, может и вправду...", отозвалась Наташа и посмотрела на входную дверь," но кто скажет Хефецу?"

"Я понимаю, что вы не хотите разглашать источники", сказал Михаэль, "но Вы должны дать нам направление, нить, что-то….Мы должны знать о чем здесь говорится, приблизительно.".

Наташа глянула на него недоверчиво, потом посмотрела на дверь. Михаэль быстро закрыл ее. "Вот", подбодрил: "Никто не слышит, только мы".

"Это...», протянула неуверенно, "я какое-то время назад услышала….я….вышла…. Короче, мне повезло выйти на на большое дело, связанное с деньгами. С деньгами, которые в руках рава Альхаризи...не только он...есть и другие...деньги-чемоданами, ящиками, доллары, золото, все, что ты хочешь. Вывозят контрабандой из страны заграницу".

"Вам известно куда?", спросил Михаэль.

"Мы думаем, что в Канаду, и это не...это , похоже, для чего-то большого, еще точно неизвестно для чего, что-то, связанное с коррупцией, что такого еще здесь не было."

"Верится с трудом", пробормотал Михаэль.

"Что?", возмутилась Наташа, "Вы мне не верите?"

"Нет. Нет", поспешил уточнить Михаэль, "трудно поверить, что есть какая-то коррупция, какой здесь не было".

"Факт", - подтвердила Наташа, "и они до сих пор даже не знают, насколько глубоко я копнула, Шрайбер и я... но сегодня... после того, как мы были возле дома Альхаризи, и Шрайбер даже вошел... они, наверняка, подозревают".

"Ее жизнь в опасности", сказал Шрайбер, "поверьте мне. Они не удовлетворятся овечьей головой, это как… как… как голова лошади в «Крестном отце», откуда они взяли идею".

В то же мгновение резко распахнулась дверь, в комнату ввалился запыхавшийся Балильти и осмотрелся. "Словно студенты", сказал себе, "так было, когда мы были молодые...уже годы, что не… . Скажите , воспаление легких здесь можно схватить? Не холодно вам со всей этой сыростью?"

Наташа пожала плечами.

Балильти подошел к кровати и полюбопытствовал: "Это не Вы с телевидения? Вы не та, кто рассказала про йешивот и …?"

Наташа всмотрелась в темноту снаружи - Балильти оставил дверь открытой - "Кинули ее", поспешно уточнил Шрайбер. "Это не ее вина, подставили ее."

"Это понятно сразу, не нужно быть гением, чтобы понять это", согласился Балильти. "Вам нужно семь раз проверять каждую информацию, они..". Вдруг он оглянулся, "но не будем сейчас говорить об этом" и прошептал предупреждающе: "Криминалист, он тоже...".

Бородатый человек с кипой на голове зашел в комнату. "Все забрали", доложил он Михаэлю, "упаковали голову, сняли отпечатки пальцев и все остальное. Я уверен, что работали в перчатках. Ничего тут не осталось- ни нейлона, никаких отметок, специалисты. Даже прибрались немного, но в темноте трудно увидеть… мне стыдно, что есть люди такие", добавил, идя к выходу, и, подойдя к двери, добавил: "и еще называют себя верующими".

Балильти переложил русскую книгу на пол и уселся на плетеный табурет, а Шрайбер встал у двери. Михаэль облокотился на край стола, изредка посматривая на зелено-черное небо и на край башни на постере над кроватью, и рассеянно прислушивался к вопросам, которые Балильти задавал Наташе. "Я не понимаю", — упорствовал Балильти, — " сначала Вы получили материал на кассете, от кого?"

"Женщина, я ее не знаю".

"Но он говорит", Балильти кивнул в сторону Шрайбера, "что раньше, сегодня вечером, была еще женщина? Тоже религиозная, тоже ждала Вас, и еще… дала ему еще кассету, это так?"

Наташа молчала.

Балильти посмотрел на Шрайбера."Это была та же женщина?"

Шрайбер скорчил гримасу :"Ну, откуда мне знать".

"Это не ответ" рассердился Балильти.

"Она не может раскрывать источник информации, который еще не…"объяснил Шрайбер.

"Скажите, Вы ничему не учитесь?", спросил Балильти, "Вы уже увидели, что Вас бьют, нет?"

"Это не то же самое сейчас", отозвалась, наконец, Наташа и потерла бледное лицо ладонями. На мгновение тонкая прозрачная кожа порозовела, упрямый блеск заполнил голубизну глаз, когда она посмотрела на него и сказала "Говорю Вам, - сейчас это совсем другое".

"Хорошо," вздохнул Балильти, "что я Вам скажу, каждый стелет себе постель по-своему, не так? Не говорите потом , что я не предупреждал." И повернулся к Михаэлю:"Я только отпущу Йоси Коэна, заберу у него" — указал на Шрайбера "кассету, на которой отснята эта штука", его лихорадило, "не слышал о таких вещах; так, можно двигаться, пошли со мной", кивнул Шрайберу и они вышли из комнаты.

"Может, действительно, исчезните отсюда на несколько дней?", предложил Михаэль и осмотрелся. "Даже если предположить, что не говориться серьезно об угрозе жизни, не стоит Вам возвращаться сюда и находить такое каждый вечер"

Наташа откинула одеяло, вытянула ноги, села на кровати и посмотрела на Михаэля. В открывшейся ему синеве была совершенная наивность ; однако уголки тонких губ, упрямо сжатые, подходили лицу мятежному и взрослому. Она поболтала ногами — несмотря на холод, была босая — а на полу, в изножье кровати, валялись сапоги и шерстяные носки, — он посмотрел на обнаженные узкие ступни ног. И была в этих ступнях нежность и рвущая сердце грация.

Она наклонила голову и оглядела голые каменные плитки пола. "Я не понимаю почему они так переживают. Можно подумать, что они не видели...ведь они все время видят тела людей, а тут всего -на всего..."

"Верно", согласился Михаэль, "это неожиданно", подтвердил. "Когда тебя зовут смотреть тело — ты знаешь - это то, что ты видишь. Здесь же предмет, которому тут не место… Вы ничего не хотите рассказать нам? Может дадите нам только ниточку?"

"Я не могу", отозвалась Наташа, "это слишком...не раньше...это, вообще, уголовщина".

"Что уголовщина?"

"На что я вышла".

"И никто, кроме Шрайбера, не знает?"

"Арье Рубин знает", ответила, помолчав. “Но он сам занят с расследованием, я могу на него положиться. Для него нет запретов, он никого не боится."

"Но сейчас ему ни до чего, из-за смерти..."

"У Рубина всегда есть дело до всего", оборвала Михаэля Наташа, "Рубин- он...Вы думаете, что из-за смерти Тирцы он прекратил работать? В настоящее время он также занят с его корреспонденцией о медиках и с фильмом Бени Миюхаса..."

"Послушайте, куколка", загремел голос Балильти от двери. "Оставаться здесь - Вы здесь не останетесь. Вы меня поняли?"

Наташа молчала.

"Вам некуда идти? Семья? Родственники? Друзья?"

"Нет, оставь", вмешался Шрайбер, "что-то вроде, она одна во всем мире, как говорится. Оставьте, она переночует у меня"

"Нет, господин хороший", сказал Балильти, "со всем уважением,- не может быть и речи - Вы тоже, если я правильно понял -"

"Ты ему все рассказал?", возмутилась Наташа , "что ты ему уже рассказал?"

"Ничего, я клянусь тебе", Шрайбер положил руку на сердце. "Он только спросил где мы были и я ответил ему… он понял только, что мы были рядом с Альхаризи и..."

"Что Вы беспокоитесь", заявил пренебрежительно Балильти, "никто от меня ничего не услышит. Однако так просто идти, как бы, не можете. Я не знаю что вас ждет в его доме", он указал на Шрайбера. "Вполне возможно, что у него дома находится тело той овцы, чью голову подвесили здесь. Может быть, стоит прежде сходить и посмотреть, чтобы не будить нас еще раз. А ее — может заберешь ее к нам? Отвези к нам в контору?" - Балильти обернулся к Михаэлю, "заодно примешь заявление".

Шрайбер молча посмотрел на Наташу. "Вы можете забрать ее к себе?" , вдруг обратился Михаэль к Шрайберу. "Я — со мной все будет в порядке", отозвался тот он торопливо, "Я всегда могу пойти к сестре, даже ночью., она живет в Шаарей Хэсэд (район Иерусалима), недалеко отсюда. Но я не могу приводить туда девушек, даже если....сестра очень религиозная и у нее дети, она не поймет, что ..."

"Ты не можешь никуда меня пристраивать", заявила гневно Наташа , "я сама могу о себе позаботиться и..."

"Вы пойдете со мной", прервал ее Михаэль, "в любом случае, нам нужно собрать доказательства, выяснить, мы можем это сделать сейчас".

Наташа молча взяла свою холщовую сумку, похлопала Шрайбера, который уже выходил, по руке, встала у белой железной двери и дождалась, пока Михаэль выйдет; заперла ее и положила ключ под пустой цветочный горшок, стоящий у входа. Затем она послушно последовала за Михаэлем к его машине.

Менее чем через десять минут они были на Русском Подворье (комплекс зданий, где располагается полиция Иерусалима) и он увел Наташу в свой кабинет. Переложил на стол картонные папки, сваленные кучей на стуле рядом со столом, предложил сесть. "Кофе?" — спросил он, и она кивнула. "Сахар? Молоко? — Просто черный", — сказала Наташа. Он посмотрел на ее худые кисти рук и худощавое тело и чуть не промямлил, что она может позволить себе сахар, вышел в маленькую комнату, где стоял кипятильник.

Вернувшись в свой кабинет с двумя стаканами кофе, он увидел, что Наташа положила руки на стол и опустила на них голову. В тишине, после того как он закрыл дверь, слышалось ее прерывистое дыхание. Михаэль уверенный, что она спит, с большой осторожностью сел напротив и помешивал ложечкой сахар в своем стакане. Сейчас, сказал он себе, очень не помешала бы сигарета; неохотно посмотрел на стакан с кофе. С тех пор, как он бросил курить, он, как-будто, перестал чувствовать вкус кофе. Наташа подняла голову, глаза ее были широко раскрыты. "Разбудил Вас", сказал виновато.

"Чего вдруг" возразила она, "совсем не спала, отдохнула немного" .И вдруг улыбнулась, улыбка ее открыла зубы маленькой девочки.- "Это действительно место, где можно отдохнуть", проговорила удивленно, "чувствую себя в безопасности".

Михаэль засмеялся.

"Почему Вы смеетесь? Что может случиться со мной здесь?"

"Никогда не слышал, чтобы говорили, что в моем кабинете чувствуют себя в безопасности. Уверенность это не то, что слышал, чтобы говорили о ней в моем кабинете", подумал вслух. "Нужно, в самом деле, быть….не бояться ничего...не чувствовать себя виноватым..."

"Почему я должна чувствовать себя виноватой?", удивилась Наташа, "Что? Я сделала что-то плохое?"

Михаэль усмехнулся ."С каких пор это имеет значение?" спросил, "достаточно того, что Вы живая, чтобы чувствовать себя виноватой".

Она обхватила стакан ладонями и устремила взгляд в точку на столе.

"Нужно кому-то сделать очень много плохого, чтобы он не чувствовал вину", сказал Михаэль

"А, ну в этом я профессор", сказала Наташа, "но я терпеть не могу, когда люди себя жалеют. Большинство вещей, которые происходят после того, как Вы стали ребенком, — это Ваша ответственность. Я не страдаю, когда люди плачут о том, что с ними сделали, нисколько не задумываясь о собственной ответственности."

"Даже если их жизнь находится под угрозой, когда они выполняют свою работу?" — спросил Михаэль и отпил кофе, не отводя взгляда от ее лица.

Наташа глянула в свой стакан, затем посмотрела на него и сказала холодно: "Какой элегантный способ вернуться к этой теме."

Михаэль всплеснул руками: мол, а что поделаешь, нет выбора. "Я сказал- дача показаний, проверка. Вы не можете хранить в секрете факторы, которые..."

"Я могу и еще как, я должна." возразила Наташа. "У меня нет выбора, карьера моя действительно закончена, если я скажу сейчас хотя бы слово. Кроме того, что вы можете мне сделать? Посадите в тюрьму?"

"Вполне возможно, по меньшей мере". сказал Михаэль, помолчав. "Не вдаваясь в подробности, скажите мне, кто заинтересован остановить Вас? У Вас есть завистники? Враги?"

Наташа хмыкнула: "У кого их нет?", спросила, помедлив, "достаточно, что… как Вы сказали? Достаточно того, что человек живой, чтобы были у него враги или завистники. Даже если он ничего не делает. Однако, если хочешь заниматься журналистикой, а ты, как бы, молода и у тебя отношения с начальником новостного отдела, тогда вообще..."

"Вы полагаете, что возбуждаете зависть?" прошептал Михаэль.

"Да, но это не связано...", начала было говорить и передумала.

"Это не связано с овечьей головой?"

"Да, это из-за...из-за моего теперешнего расследования, это вроде… хотят запугать меня потому, что я добралась до чего-то стоящего? Мол, я не боюсь. Наоборот — я понимаю, что действительно прижала их".

"С такими деньгами", сказал Михаэль, "я действительно не удивлен. Нужно даже подумать как установить Вам охрану”.
"Охрана?!", вскрикнула Наташа, "как-будто охранник семи пядей во лбу? Что, чтобы кто-то ходил за мной повсюду и знал что я делаю и когда и..."

"Подумаем об этом", пообещал Михаэль, "еще посмотрим".

После минутного молчания, Наташа спросила с детскими интонациями в голосе: "Я могу снять здесь сапоги?"

Михаэль махнул рукой, соглашаясь и смотрел как она с усилием стягивает сапоги и вытягивает ноги, усаживаясь поудобней.

"Наташа", внезапно сказал он, она поерзала на стуле и уставилась на него широко открытыми глазами, — "Вы считаете, что смерть Тирцы Рубин была несчастным случаем?"

"Я?", изумилась она. "Я… понятия не имею… Это не люди в… . Я ничего о ней не знаю".

"Да", настаивал Михаэль, "но что Вы думаете?"

Она не ответила.

"Ведь Рубина Вы знаете хорошо, так?", сказал Михаэль.

"Рубина — да, но он… " она поискала подходящее слово, "он как человек, самый, ...он вправду...нет таких людей. Поверьте мне, я знаю о нем такие личные вещи, как...",нотка гордости прозвучала в ее последних словах.

"Что, например?", — спросил Михаэль, как спрашивают ребенка о его успехах.

"Например… например как он… как он помогал Ниве финансово...скажем, он не мог признать ребенка, чтобы все знали, но он не оставил ее… или со своей матерью, например."

"А что с его матерью?", спросил Михаэль.

"Она в доме престарелых, в иорданской долине. Вы знаете этот дом престарелых? По дороге в Бейт Лехем? Там выходцы из Европы, вроде бы? Знаете сколько это обходится в месяц? И кто, по-вашему, оплачивает ее пребывание там?"

"Он единственный сын.", напомнил Михаэль.

"И никого из семьи у них нет, так как они выжившие в Катастрофе. И она уже... каждый день нужно бежать туда...врачи и все такое… несколько дней назад нужно было…у нее закончилось какое-то лекарство...все оставил как есть… корреспонденции свои оставил...и побежал принести.

"Какое лекарство?", поинтересовался Михаэль.

Она посмотрела на него удивленно. "Даже не представляю", сказала, "что это меняет, что-то для сердца, не помню. Только то, что это было срочно нужно. Я не… случайно оказалась в комнате, когда ему позвонили и я так поняла… неважно. Говорю Вам — он просто чудесный человек..."

"А Бени Миюхас?"

"Его я не так хорошо знаю… но он очень хороший друг Рубина, так что уверена..."

"А Хефец?", спросил Михаэль.

"Хефец… ", Наташа округлила глаза, "он нечто другое."

"В каком смысле?", уточнил Михаэль.

"Он сам как...я не могу сказать Вам, он не простой человек, это не
то, чтобы… люди расскажут Вам только о его амбициях, но он может быть человеком… заботливым, теплым. Я не просто... Короче, это сложно."

"У вас были близкие отношения," напомнил Михаэль, "интимные, можно сказать , даже взаимная любовь".

"Невозможно", оборвала его Наташа, "никогда его не любила. Даже ни одного мгновения. Он только...я только...будто бы...если кто-то, в солидном возрасте, настолько важный, относится к тебе серьезно, как-будто, так я не могу, как бы, остаться, как бы...равнодушной."

"Как бы или на самом деле?" спросил Михаэль.

"Что?", она смутилась.

"Относится к Вам серьезно", пояснил.

"Как Вы думаете?" спросила его насмешливо, тот, кто старше меня вдвое, руководитель новостей, женат миллион лет и дети уже взрослые, может по серьезному?"

"Вы не верите, что кто-то может любить Вас по-настоящему?" спросил Михаэль

Она долго смотрела на него, наконец опустила взгляд и сказала: "Я не знаю, вообще, что это… как будто...как это зовется, когда кто-то любит кого-то. Что это вообще говорит.?"

"А что со Шрайбером? Который беспокоится о Вас, рискует собой ради Вас?"

"Это...", сказала она смущенно, "это беспокойство… из-за...вроде как жалость? Или даже, скажем...Шрайбер, он просто...у него золотое сердце...это что...словно.. это вообще не связано с любовью." Она опустила голову на руки, "я умираю от усталости". Проговорила глухо: "Если нужно чтобы я что-то написала, сделаем это сейчас, пока я подремлю тут на столе".

Шесть утра, когда небо было еще совершенно темным и снова зарядил дождь, Балильти и Шрайбер уже сидели в кабинете Михаэля. Они помешивали ложечками сахар в стаканах, и Балильти , напрягая слух, пытался расслышать звуки беготни в коридорах, звуки радиосвязи и шум сирен полицейских машин.

"Что там уже стряслось?", спросил Балильти. "Позвони ты своим слухачам, а я своим", предложил он Шрайберу, "посмотрим, кто первый отзовется", подначил он.

"Тут нет связи, что ли?», пробормотал Балильти и вышел в коридор - Шрайбер вышел за ним и они оба вернулись в комнату через несколько минут.

"Я не понимаю", сказал Балильти, "нет...как ты говоришь?", обернулся к Михаэлю. "Как то, что ты сказал —` Нет конца чудесам господним` ".

"Это не совсем то, что я говорил", возразил Михаэль.

"Окей. Так как?"

Михаэль вздохнул.

"Ладно, прости, ` нет конца чудесам `,это то, что он говорит, слышали", спросил Шрайбер.

"Бедные", вздохнул Шрайбер, "какие несчастные".

"Что? Что случилось?", спросила Наташа и потянула высокий сапог на ногу в шерстяном носке.

"Женщины уволенных с `Холит`"., пояснил Шрайбер.

"А что с ними случилось?", уточнила вопрос Наташа.

"Они… , у них большие проблемы. ", сказал Балильти и почесал темечко. "Я их понимаю, но у них большие проблемы. Слышал что там? Все машины завода, какие-то семь грузовиков...".

"Что они сделали?"

"Я скажу вам что они сделали.", начал Балильти. "Они украли их, взяли заводские грузовики, семь машин. Это раз. Потом загрузили в них пустые бутылки, …опустошили все склады фабрики. Водители пришли на работу, а ничего нет. Ни машин, ни….»"

."И где они сейчас?", спросила Натаща.

"Сейчас по дороге к перекресткам, пока еще не знаем именно к каким перекресткам... собираются высыпать бутылки там, перекрыть все дороги на...короче - проблемы"

"И остановить их невозможно?", спросила Наташа.

"До сих пор еще не остановили, вопрос организованности..."

"Дани Бенизри с ними?", спросила Наташа.

"Что с тобой?", поразился Шрайбер, "Ты думаешь, он станет рисковать собой и присоединится к этим делам.?"

Наташе передернула плечом и промолчала.

"Ты, в самом деле, готова была сделать это?", упорствовал Шрайбер, "пошла бы с ними?"

"Не знаю", отозвалась Наташа, "есть в этом что-то интересное, во всяком случае."

"Не обращайте на нее внимание", сказал Шрайбер Михаэлю перехлестывают амбиции."

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/369811

Переводчики: Kler