Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 10 глава

“Что, чтобы я начала так разговаривать? Мне трудно… и с этим магнитофоном я не… неважно,мне тяжело говорить. С самого утра, я, как проснулась, у меня было плохое предчувствие. Раньше я говорила - есть предчувствие,что дни или недели прошли с этого утра…; смотрите, что это, даже не ночь. Только несколько часов. Все случилось еще сегодня. Сначала я почувствовала, что не хочу начинать этот день. Иногда открываешь глаза утром, и еще до того, как понимаешь кто и что - есть плохое предчувствие.
Такое, как после плохого сна. ‘Плохой сон’… мне тоже что-то снилось…не помню что…в последние ночи мне…однажды, перед этим, только задремала, все знают- Авива, дай ей кровать и подушку - - через минуту спит как ребенок. С детства так. Но, по-видимому,повлияло на меня также все произошедшее, меня это тоже коснулось, с Тирцей и Мати Коэном. Я не…я не была особенно близка с ними. Но, Вы знаете как это - люди работают вместе годы… С Тирцей - с начала телевидения, с первых дней она здесь, и я тоже. Уже почти двадцать лет, я пришла сюда в двадцать два года…и вдруг так умирают, одновременно. Я не…также, все говорят о Тирце - несчастный случай,не несчастный случай - не приносит спокойствия. Но, еще до этого, еще когда увидела этот оно ультраортодокса сожженного. Стоит возле моего стола - не выношу когда подходят неслышно,на минутку села спиной к двери, повернувшись на стуле, по телефону говорила. Не посмотрела сразу, только мгновение - и он стоит рядом со мной. Никто не может зайти к Цадику так, чтобы я не увидела, никто. Есть только одна дверь в его кабинет.Во всяком случае, ни один из пытавшихся войти…ладно, Вы же знаете…все проходят через меня. Всё - телефоны, встречи, люди. И я с утра не встала со стула, еще кофе не пила…в туалет не…и еще: я должна была прийти сегодня пораньше…»

«Я уже ничего не знаю. Ничего я уже не знаю…не понимаю ничего - как возможно, что вошел человек, совершенно …совсем изувеченый, весь сожженный - лицо все в пятнах и, даже руки, ладони, шея. И никто, совсем никто не видел его…никто не помнит…как это возможно? Что, не обратили на него внимания? Я говорю Вам…мне говорят -‘что ты хочешь? Зима, люди закутаны ‘. Но руки?! Я, как увидела его руки, до сих пор не могу успокоиться. И лицо ! Вы представьте как это страшно?! В длинном черном пальто и борода, и шляпа, и все, все. Как в Меа Шеарим. Но голос, говорит как один из наших, не галутный. (Галут - все страны кроме Израиля) , без идиш (еврейский язык в Европе и Америке). Без акцента, совершенный сабра (уроженец Израиля). И он прошел через охрану- я знаю, звонили снизу, сказали:’ Авива, тут есть один человек, который утверждает, что он условился о встрече с Цадиком. Да? Договорился! Посмотрела в распорядок дня. Да, есть такое. Цадик сказал мне:’ Запиши, что нет’. Я вопросы не задавала, записала. Затем он вышел и исчез.Никто его не видел и не запомнил. Они видели его потом? Это то, что я говорю:’исчез’ ."

" Вообще, это был день исчезновений. Все исчезают- все исчезли. Достаточно, чтобы кто-нибудь был нужен - будьте уверены, что он исчезнет. Все исчезли. С самого утра началось что исчезают. Сначала сообщают о женщинах этих, жен рабочих, с бутылками - исчезли грузовики и исчезли женщины. Вы слышали о таком? Как в Неаполе. Однажды была в Неаполе, всего один день. Но я это никогда не забуду потому, что была там с одним - не скажу его имя, так как он очень известен …и я не могу сказать скряга потому, что, с другой стороны,…но, в конце концов, `скряга`. Неважно, и женат, и скряга, и еще на юге Италии, и еще Неаполь. Ехали на выходные, то есть , неважно…ближе к концу недели… но почему вспомнила? А, из-за работниц - потом выяснилось, что они взяли, поехали, высыпали, все. Так и в Неаполе - была забастовка железнодорожников…неважно… каждый делал что хотел. Светофоры - светятся красным? Это не обязательно остановиться, только как рекомендация. Итак, утром они объявляют… сначала про грузовики, что угнали их, и затем-объявляют о всех магистральных перекрестках. Один за другим - перекресток Чек Поинт, и перекресток Глилот, и въезды в Тель Авив с улицы Дерех аШалом, и в Иерусалим. А Дани Бенизри - не можем его найти. Нет. Исчез. Четыре часа искали его, пока нашли. А ведь он их человек, рабочих…до сих пор не представляю где он был. Уже это показало каким будет сегодняшний день."

"Потом, Цадик говорит мне: `Авива найди мне Бени Миюхаса`, - так я начала искать. Где его искать?! Нет, нет. Человек исчез. Даже Рубин понятия не имеет где Бени. А он самый лучший его друг. Еще раньше… прежде… можно мне немного воды? Прошу прощения, со всеми этими таблетками. Я не знаю уже что…но, каждый раз, когда я вспоминаю это…неважно. Бени исчез еще раньше, Вы знаете… раньше, чем Цадик… извините, что я плачу. Работаем с кем-то годы, годы, и вдруг все так заканчивается… будто….я до сих пор не верю…. Взять Цадика, а он не просто абы кто… мы говорим о руководителе телевидения! Внутри…со всей этой кровью…убитая, Что, это так просто убивают человека, как это? Целая жизнь и в одно мгновение…видели как убита?! Простите меня что так плачу…в конце концов, она была хорошим человеком, не тот, который… неважно. Я клянусь Вам, что сначала, когда только открыла глаза утром, подумала, что это будет плохой день. Да, есть люди, которые предчувствуют. Вы не верите, что есть такие? Не каждый, однако есть такие, чувствующие, улавливающие вибрации. Я такая… назовите это как хотите…я что-то чувствую. Первым делом утром- пришла в 7:30 потому, что Цадик… прошу прощения, можно еще воды? Цадик просил меня прийти пораньше, так как у него должно было быть еженедельное совещание с редакторами и он готовился к неприятностям из-за… сейчас уже неважно, но он попросил. Цадик и я…мы много лет…я знаю его и … не подумайте, ничего грязного…не было ничего между нами. Как сказать… сначала его жена опасалась, что я стала его секретаршей. Она приходила, так, проверить… . Вы же знаете как это. Я, так сказать, я не дурнушка, и жена… , ладно, мне везет с мужчинами, но с Цадиком не было ничего, что…понимаете меня? Но мы знакомы уже пятнадцать лет, я тогда еще работала секретаршей у трех человек перед ним. Никогда ничего не было с моими боссами…я принципиально против, только одни проблемы из-за этого…с Цадиком, познакомились когда он еще был просто обычный журналист…это…я была…неважно. Ну, так, просил в половине восьмого - зима, снаружи полная темень, дождь и все такое. По радио уже сообщили о пробках, но еще не говорили ничего о женщинах с завода. А у меня моя машина не заводится, сосед помог, подтолкнул. Но в семь тридцать точно я уже была (можете проверить в моей карточке, пробила ее в семь тридцать семь, пришла, я захожу через служебный вход). Нет пробок, но я поняла, что заехать через главный вход невозможно из-за бутылок. Скажите как они это сделали? Вот так, посреди ночи, они же не дети маленькие, привезти все эти грузовики… молодцы…выгрузить все бутылки и раздавить их на перекрестках - молодцы, в самом деле как в Неаполе…неважно. Только проблемы будут у них из-за этого. Половина восьмого, я здесь. На улице все черно, дождь и зима и все такое, а тут - Вы знаете, везде люди, не только вахтеры, также и комната прослушки, есть…также буфет уже…я зашла, принесла кофе и суфганию свеженькую, не мне, я не…я на диете. Принесла Цадику. Ему тоже не помешало бы похудеть немного, но это не важно…сейчас уже не…. Простите меня, что я плачу. Это не в моей власти, это таблетка или укол, или что там ни дали. Я рассказываю Вам как просили, подробно, но мне трудно сосредоточиться… мне очень важно помочь…"

Авива немного помолчала и с нетерпением посмотрела на Михаэля "Я вижу, что это Вам важно", — поспешно сказал он. "Я также знаю, как Вам это тяжело, и мы это очень ценим, очень ценим". Она глубоко вздохнула и шумно выдохнула. "Вы просили все подробности", произнесла жалобно, "так это требует времени".

"У нас времени столько, сколько потребуется»" сказал Михаэль успокаивающе, охотно - но все же- добавил в свой голос отеческие нотки. "Вы все прекрасно помните и видно, что Вы чуткий человек" Легкое облачко удовлетворения промелькнуло на ее лице. И, как бы стараясь скрыть его, она вздохнула и продолжила рассказывать.

"В восемь пришел человек из техобслуживания. Я уже неделю прошу; Вы знаете как это…просишь, чтобы они пришли, тебе отвечают:’через час’ - никто не приходит. Звонишь еще раз и тоже результат. Наконец, что тебе говорят? А говорят тебе: ‘ не заморачивайся, Авива ‘. Не заморачивайся! Понимаете меня? Они же ненормальные, а ты становишься занудой. Наконец, приходит техник, электрик, нужно что-то сделать во внешней стене кабинета Цадика. Та стена сырая, и в ней проходит электрический провод, может случиться замыкание. Я уже неделю назад говорила им. Но техобслуга - что если ты не… Неважно. Электрик новенький, славный парень, не видела его раньше. Видно, совсем молодой, не старше тридцати с чем-то. С кольцом…симпатичный, уже женат. Он пришел, в восемь. Зашел не точно в восемь, наверное, в восемь и пять минут. Я не могу сказать Вам время с точностью до минуты. Я не знала, что потом понадоблюсь для…неважно. Он пришел и начал работать. И, как только он начал, Цадик открыл дверь и закричал:’Что это? С ума сошли? Прекратите немедленно!’ Так это было - Цадик кричит и кричит на него. Я сказала Цадику:’В самом деле, Цадик - Вы не должны так с ним обращаться. Он не из тех, что…’. Неважно, сказала ему:’ Подумайте, не мешайте ему только четверть часа. У Вас есть время до совещания. Но Цадик возразил: ’Нет, пусть сейчас уйдет и придет позже.’ Тогда электрик - который пришел и только начал работать - он ушел. Вскрыл стену и уходит. ’Куда ты уходишь?’, говорю я ему, испугалась что все так и останется. С дыркой в стене, с пылью и со всем остальным. И что он не вернется. А тот смеется, ’Чего Вы боитесь?’, говорит мне, ‘Я вернусь после одиннадцати, все свои инструменты оставил, дрель и все прочее’. Что я Вам скажу? Жизнь иногда… Может быть, если бы он не оставил дрель и инструменты... в конце концов, эта дрель... если бы он не оставил... Цадик был бы жив? И вся эта кровь…. Смотрите как меня трясет… это шок…. Травма на всю жизнь... все кажется другим для того, кто прошел через что-то подобное... не так ли? Его жизнь уже никогда не будет прежней. Я никогда... Забудьте, это неважно."

"И все утро звонили, все искали Дани Бенизри, наконец, нашли его. Дома его не было, также мобильник его и бипер не отвечали. Его жена говорит мне:’Пришел поздно и ушел рано, даже не видела его.’ Потом я подумала - что, а женщины эти, рабочих, он ведь с ними. Может быть, они звали его с самого начала, типа - он был в этом с самого начала, но я этого не знала. Я слышала, как Цадик кричал на него - дверь была открыта - он кричал на него по телефону, прямо перед тем, как они начали совещание. По крику Цадика я поняла, что Бенизри -он не участвовал в этом, но видели его уже в конце утренней программы, во время перерыва в трансляции до девяти. Это было, второй канал опередил нас, и Цадик кричал на него по телефону - ‘на пятнадцать минут раньше нас’, и ‘ты их человек’ - на Бенизри он кричал, что значит на кого?"

"Значит, какое-то время Бенизри не было и не знаем где он находился. Только это было до…затем они приходят, чтобы взять интервью у Цадика о роли телевидения во время экономического кризиса как бы - Бенизри будет для нас примером журналиста, который уже лучший из журналистов, что он… как она сказала, эта девушка? Одна из журналистов Новостей, которая готовила статью, сказала - ‘влияет на реальность’. Мне запомнились эти слова. В чем влияние, скажите мне?Он влияет, он? Будет героем. Не то, чтобы у меня было что-то против него, парень чудесный, Бенизри, хороший парень. Она собирается писать статью о нем. Просто не хотелось, чтобы эта статья вскружила ему голову. И тогда сказал Цадик технику - 'хватит, сейчас прекращай, вернешься в одиннадцать. Или в 11:15, для надежности. Так, сейчас я ухожу на встречу с генеральным директором радиовещания'. И техник посмотрел на меня, только надел свой комбинезон - так уже нужно снимать его. Посередине, у открытой двери, он снимает комбинезон, ну, под ним у него были джинсы и все такое, он поверх одежды надел комбинезон и маску такую для глаз: все это оставил. Оставил там все свои инструменты, дрель и все … как я могла знать? Никто не мог знать… и я еще спросила его - 'Вы вернетесь потом? ' А он говорит мне: 'вернусь, конечно вернусь, не переживайте.»' И правда, я не знала что было со мной. И факт, в самом деле, справедливо, что было у меня такое предчувствие. Он даже не успел уйти. Насмешка судьбы, что ему не нужно было никуда возвращаться."

"После…это уже в девять, собрались все редакторы на совещание и я захожу в кабинет и выхожу. Не только принести кофе и все сопутствующее. Также бывают срочные случаи, когда по телефону мешать нельзя, но вопрос срочный и задать его необходимо. Редакторы, они не боги. Знаете, я знакома со всеми, даже уже…неважно… не слышала о чем именно там говорят, однако каждый раз, когда входила, улавливала что-то… девушка, исполняющая мои обязанности это не просто. Вы, возможно, думаете, что секретарша…но я не просто секретарша… я… неважно, Вы можете спросить обо мне. Не бывает работы, на которой не нужны мозги… даже для…неважно… зашла - вышла, поймала несколько фраз, всяких…было интересно вообще-то. Хорошая секретарша должна понимать как лучше, не так? Скажем, идет разговор о ‘Ткума ‘. Передача новая, о стране, как ‘Огненный столп’, только продолжение? Дити, руководитель программы, говорит, что недостаточно делается для рекламы программы и она поссорилась с Цадиком. Тогда он сказал ей - ‘Ну что ты хочешь?Так еще три недели и будет тебе реклама, весь вечер. Этого достаточно’. Так что имеется ссора— я имею в виду не ссора, а просто спор, но постепенно спор становится... неважно, я захожу на минутку, и они тут же спрашивают меня: ‘Авива’, вот как они мне говорят, ‘скажи ты, кто прав? Достаточно или недостаточно рекламы?’ А я? Я, в конце концов, что хочу я? Просто чтобы быть в ладу со всеми. Что, я должна принять чью-то сторону? Я так совсем запутаюсь? Потом начинаются претензии к Ницану, начальнику отдела вещания - что он должен сидеть с директором телевидения на совещании с руководителем программ и конкретно заполнять рубрики. Нужно ведь решить, скажем, что делать с временным слотом, в котором раньше шла кулинарная программа, а теперь решили поставить ‘Симпсонов ‘ - и все это без участия начальника отдела вещания. По его словам, из него сделали посмешище, и какую-то резиновую печать. ‘Тоже насмешка’, так он говорит. Тоже руководитель, не имеющий реальной власти, не согласовали с ним вовремя. И не только это - говорят о том, чтобы разрешить показ ‘Идо и Эйнам’ , тот самый, что снимает Бени Меюхас. И поставить его в прайм тайм, уже начали его продвигать. Кто-то сказал ему? Ницану? Нет. И еще, он слышал, что, вообще, собираются прекратить все это, эти съемки. Тогда кто скажет ему? И та девушка, которая занимается версткой, ну, этой постоянной сетки вещания - она ведь делает все расписание программ с половины седьмого утра и до конца эфира ночью. Выходит это по определенной рутине, в соответствии с графиком газет. А потом есть еще один человек, который собирает всю информацию о программах. Ну что, я должна Вам одна все объяснять? Всю эту специфику работы здесь, неважно… Есть некто, кто осуществляет связь с продюсерами в здании, получает рекламные материалы из-за границы и переписывает их. Эта работа, которая требует высокой точности, чтобы не было расхождений между тем, что он делает и тем, что выходит из печати. Теперь вот эта штука с 'Идо и Эйнам', и Рубин открывает рот, случайно услышала, так как попросили принести еще воды. Там была Дити, у нее проблема с горлом, всегда просит чай с лимоном, и я услышала крики об ‘Идо и Эйнам’. Сначала Рубин, а затем они показали отрывок— позвали меня. Позвали меня посмотреть и услышать мое мнение. Что я Вам скажу? Впечатляюще, не о чем говорить - производит впечатление. Я не поняла что смотрим - церемония жертвоприношения или свадьба, овца зарезанная, да, да, овца, что там? Что, уже говорила? Что Вы так на меня смотрите? Нет, режут овцу и девушка окунает…не девушка… Я не могу сейчас…вся эта кровь…там тоже…но это было перед…до…неважно. Зовут меня и спрашивают - я не просто какой-то случайный человек, который не скажет, что думает, я человек со своим мнением, и Цадик ценит мое мнение - и я говорю ‘прекрасно’, и я также говорю им: ‘Они уже вложили столько усилий. Сколько осталось? Почему бы и нет…? Не жалко?’ Так я думаю. И тогда Хефец говорит - ‘А проект (самолета) Лави не закрыли после потраченных двух миллиардов долларов? Закрыли.’ И Рубин спросил его - ‘Это плохо?! Как ты можешь говорить что это плохо?! Когда делали на телевидении что-то такого уровня?’ Тогда Хефец возразил - ‘Мы здесь израильское телевидение, а не БиБиСи. Это не то, что хочет общество. Это нулевой рейтинг. Это то, что есть.’ Рубин не согласился - ‘Хефец, в самом деле, все-таки столько много в это вложено.’ И тогда Хефец ответил ему ‘Так что? С каких пор это стало предметом обсуждения? Драма это не проект Лави, даже проект Лави закрыли после двух миллиардов долларов. Я уверен, что драму закроют.’ Видите какая у меня память - я такая, все помню, ВСЕ. Скажите мне что-нибудь, а завтра спросите, о чем говорили - я слово в слово повторю. После того, что Хефец сказал, все начали кричать. Только я видела, что Хейфец Цадика не убедил, Рубин убедил его. Но он сам ничего не сказал по этому поводу, он посмотрел на Хефеца и прошептал ему, почто никто ничего не расслышал: ‘Если мы начнем работать по твоим стандартам, так здесь каждый день будет только Евровидение и новости.’ И Хефец посмотрел на него и спросил: ‘И что? Что-то не в порядке с Евровидением?’ Все с открытой дверью, так как я зашла и не закрыла ее, думала, что сразу вернусь, ан нет… И я стою внутри и слушаю. Наконец Цадик отодвинул свое кресло назад, так демонстративно, встал и говорит мне: ‘Авива, найди мне Бени Меюхаса, я хочу сообщить ему - есть разрешение закончить ’Идо и Эйнам’, и есть такие, что аплодируют, не все.’ Хейфец ничего не сказал, пошел и уселся там с кислой такой мордой, словно… Хефеца я тоже знаю много лет, через многое прошли… неважно; так, я ищу Бени Меюхаса. То есть, как это ‘Где’? Повсюду - дома, по мобильнику, у Агар. И, нет, не отвечают дома, молчит мобильник. Даже Агар не знает где он. Так что я узнаю? Ведь она- его половина. Не знали? Неважно, только что потом, что началось в… БАЛАГАН, еще до…до того, что случилось когда случилось…до того" - она закрыла лицо ладонями, глубоко вздохнула, убрала руки и посмотрела на него глазами, полными ужаса - до того, как увидела Цадика, лежащего на столе, голову его со всей кровью и все… . Михаэль встал со своего места, налил еще минеральной воды из пластиковой бутылки в стакан рядом с ней. Вложил стакан ей в руку, коснулся ладонью плеча и, как разговаривают с испуганным ребенком, произнес : "Попей, попей немного". Она глотнула несколько раз, вытерла губы тыльной стороной ладони, посмотрела на него с благодарностью и просяще, и продолжила рассказывать.

"Агар тоже пришла сюда. То есть, не именно сюда, туда, я имею ввиду, в мой кабинет. Поверьте, я уже не знаю на каком я свете…неважно. Агар пришла, встала возле моего стола, не сюда, там, я имею в виду свой офис, поверьте мне, я уже не знаю, где я живу…неважно. Агар приходит, встает возле моего стола, открывает рот и остановить ее невозможно. Она не видела его со вчерашнего дня, Бени Миюхаса. Уже вчера забеспокоилась…она пришла вместе с его актрисой, еще до того, как Цадик… актриса, девушка эта, эфиопка, забыла как ее зовут, она эфиопка, нет? Не то, чтобы меня это волновало, но все называют ее ‘индианка‘. Называют ее ‘индианка Миюхаса’, но я вижу что она из Эфиопии. Думаю, она не хочет говорить, что она эфиопка, она предпочитает, чтобы…я думаю, что никто ничего о ней не знает…может быть только Бени и Агар. И они…в этом месте, не думайте, что все такие открытые…еще как тут кучкуются…ого! Кожа у нее, в самом деле, темная, но, может быть недостаточно темная. Я не знаю есть ли эфиопы более…менее темная, чем…неважно. Она рассказывает, что вчера, как раз, когда была с ним у него дома, в это время кто-то пришел и позвал его. Она не видела кто…она была…в другом месте в доме? Возможно, в туалете? Она говорит что в туалете, но я …я не хочу сказать о чем я подумала… да, я думаю, что, возможно …это известно - режиссеры и актрисы, я не говорю, что он не…с Тирцей и все это…понятно что Бени в трауре. Он разбит. Это неуместно. Имейте ввиду - это совсем неуместно. Я помню, однажды, когда я была совсем молоденькой… у нас был родственник, пожилой мужчина. Кстати, он тоже уже умер, бедняга. Его жена, через два дня после ее похорон - она умерла от рака, мне не говорили прямо, но я так думаю - я была у него. Его жена - она была двоюродной сестрой моей мамы. Я тогда служила в армии, солдатка. Мама сказала мне: 'Иди к нему, Авива, иди, подними ему настроение'. Я была её младшая, она очень меня любила. Я была хорошей девочкой и всегда слушалась её. Всегда, всё, что она говорила — я делала. Итак, она сказала мне: 'Авива, дорогая, Шмулик сидит в шиве (трауре), иди к нему, подними ему настроение'. Так что я пошла к нему на шиву — хотя не хотела. А не хотела потому, что у меня было плохое предчувствие. Как я Вам говорила — некоторые чувствуют заранее. Я зашла на минутку в кухню попить воды или что-то ещё. И тут — он не поймал меня там в углу? В кухне, возле раковины — он подошёл ко мне и начал говорить мне, что у них с женой не было хороших отношений — и что? Её тело ещё даже не остыло; они были женаты тридцать лет или около того. Или что-то в этом роде — человек лет пятидесяти или около того, с уже взрослыми детьми. А я? Мне ещё не было и двадцати. Он поймал меня в углу во время шивы — клянусь Вам— и сказал мне, при этом он лапал меня, сначала только лицо как будто… а потом гладил меня без стеснения — из-за горя? Может быть из-за горя? В любом случае, это то, что я думаю о Бени Миюхасе и его актрисе; я видела её — она красивая девушка — без сомнения — красивая, если Вам нравятся такие: стройные с чёрными волосами и светлым лицом… Это вопрос вкуса… Лично я не…"

Где я была? Не можем найти Бени, и тут Рубин заявляет - ‘я его найду’. Цадик кричит на него - ‘ у тебя есть время на поиски, что ты пытаешься сделать? Твоя статья готова?’ И Рубин отвечает - ‘Да, все готово. Вчера получил материал от матери подследственного. Ты даже не представляешь какие врачи бывают в мире. Этот врач-информатор ШАБАКа, все у меня есть… приготовься к панике’. И Цадик вздохнул обреченно, ибо понял, что ждут его неприятности с пресс-секретарем больницы и с министром здравоохранения. Ну и все такое, но…"

В соседней комнате, по ту сторону окна, скрытого тяжелой портьерой, слышались скрипы стула, плачь и и шумные глотки воды. Рафи поспешил сменить катушку в магнитофоне. "Это у нее словесный пронос", прошептал он, коснулся тумблера системы усиления звука. "Говорит и говорит, говорит и можно ничего не спрашивать. Никогда в жизни ни с чем подобным не сталкивался…"

Снова послышался рыдающий, задыхающийся голос, бормочущий "Простите меня…я не могу…" и глубокий хриплый кашель.

"Это из-за укола",- объяснил сержант Ронен. "Есть такие, на кого он не действует усыпляюще, наоборот, они становятся от него бодрее, только теряют тормоза".

"Эта, не знаю, были ли у нее тормоза вначале," пробормотал Рафи, "она выглядит как одна из…"

"Скажи мне", прошептала Лилиан, когда послышался голос Михаэля, спрашивающего есть ли у нее силы продолжать, "что с ним? Охайон, он ни слова не вымолвил?" Она посмотрела в щель справа между шторой и окном. "Как она говорит все время, если он не сказал ни слова?"

Рафи усмехнулся, погладил свою светлую бородку и ответил: "Положись на него. Так всегда. Он смотрит на нее своими грустными глазами, не спускает с нее глаз. Поверь мне -этого достаточно."

"Не всегда", возразил сержант Роднен, "сначала он спрашивает, иногда и спрашивает, и задает вопросы…Здесь он много не спрашивал, только для того, чтобы она рассказала ему все, что помнит. Заметила, сколько раз он говорил ей:’ Не волнуйтесь, говорите мне все, что приходит Вам в голову?’ У него каждое слово продумано - ‘расскажите мне’, видела, как он акцентирует это ‘мне’? То есть, он слушает именно ее, личное внимание. Иногда этого достаточно - немного внимания, что людям нужно? Им нужно чтобы…"

"Тихо, вы мешаете", оборвал ее Рафи, "она уже начала говорить".

"Лучше дайте мне всю бутылку воды… чтобы не тянуться и мне не пришлось бы просить…где остановились? Вот так, люди то выходят, то заходят. Зашла Нива, ищет Хефеца посреди совещания. Заходит Дани Бенизри и потом заходит еще кто-то…не помню…у меня нет общего списка. С чего вдруг он у меня должен быть. Только внизу, у вахтера, знают каждого, кто зашел с улицы, но я ? Я только назначенные встречи записываю. Но я уже давала свой ежедневник… полицейский забрал его… глаза зеленые…Эли его зовут? Эли Бахар. Лапочка, но уже женатый… не так? Неважно, где я остановилась? И когда все вышли, была минута когда Цадик остался один, никого нет в комнате, он куда-то позвонил… или два звонка было и тут…уже десять тридцать, и еще не закончили с новостями. И каждый входящий бросал взгляд на монитор узнать что там творится на перекрестках с женщинами уволенных этих, и с той, беременной, Эти? Эти ее зовут? Которая привязала себя к рулю…и ищут министра труда и, наконец, найдут ее, однако, пока ее не нашли…Даже личная помощница министра не знает где она. С этим всем ко мне. Если кого-то не находят…как -будто я виновата, неважно, я…только хочу выполнять свою работу как надо и спокойно возвращаться домой. Понимаете меня? Понятно, что моя квалификация выше, чем требуется для этой должности, я уже получала предложения стать…могла бы…однако, ничто не заменит мне уверенности, которую дает получение зарплаты. Если ты девушка одинокая, то как можно быть без финансовой стабильности. Что я называю финансовой стабильностью? Нужно подумать… Зарплата у меня нищенская, поверьте мне - минимум, но сверхурочные и пенсия, да еще со всем стажем… Я не могу позволить себе в качестве одинокой женщины выбросить это все на помойку… понимаете меня? Я вот такая, не ищу приключений, уже поняла, что лучше держаться за то, что есть и не выбрасывать все подряд. Где мы? Одиннадцать тридцать. Я не знаю… подняла голову, точно, никого вокруг нет. Может Цадик развернул всех, я не знаю…была минутка, что никого там не было. Говорила по телефону, вроде бы не обратила внимания и вдруг - я подняла голову и напротив меня стоит этот человек, обожженный. Едва не закричала. Представьте себе, прежде всего вижу его руку, он положил руку мне на стол - шагов его я, вообще, не слышала, была на телефоне. Я думаю, мне сказали, что он поднимается, Алон с вахты, офицер безопасности, сообщил мне, что он поднимается, но я не знала…Был звонок…Вы знаете, что Ваши люди - ваши - я не знаю, не ваши? Окей. Тогда, чьи-то, чьи-то из полиции, крутятся здесь, взяли папки из производства еще до…Цадик был какой-то нервный, гнал их вон, Не знали про это? Цадик до комиссара полиции дошел, вчера это случилось.Так кричали! Он, Цадик, думал, что ваши пользуются случаем, чтобы выяснить кто слил компромат на рав-пакада (майор полиции)… неважно…я на телефоне и вдруг эта рука - коричнево-красная на столе передо мной. Как рука какого-нибудь Франкенштейна из фильмов ужасов. Я не фанатка таких фильмов потому, как жизнь сама по себе фильм ужасов и мне не нужно еще и в кинотеатре… понимаете меня. Увидела эту руку и чуть не закричала…но не закричала, только взглянула на него, и, я надеюсь, что не выдала…мне неприятно. Сейчас уже неважно, почувствовал он или нет, что это теперь меняет? И тут Цадик открывает дверь и смотрит на него - черная шляпа, борода, черное пальто, все. Спроси меня - я ничего не знаю о нем, только голос у него был такой красивый, с…голос диктора, чтеца на радио. Голос как у одного из наших, поставленная речь. И Цадик заводит его, и говорит мне - ‘не соединяй меня, пока я не выйду и не скажу тебе - чтобы никто не мешал.’ "

"Говорили о тебе", прошептал Рафи Балильти, который появился вдруг и встал в дверях, "она рассказала как забрали дела из производства…те, что ты отправил им для проверки… Она сказала, что ты воспользовался случаем, чтобы…"

"Ну, так говорит", прервал его равнодушно Балильти, "это было еще до того, как Цадик….". Он резко потер складку на шее и замолчал.

Легкий румянец проступил на гладко выбритых щеках Рафи. "Почему, если бы не знали о Цадике, не стали бы брать папки?", спросил взволновано.

"Сделайте одолжение, не начинайте вы оба", испуганно попросила Лилиан, "чтобы не было, как вчера, на летучке…"

"Не, милый, не так, как ты думаешь", возразил Балильти Рафи, "если бы знал, что будет такая резня - я бы подождал, как сейчас, приятель - именно сейчас можно покопаться в любом месте во всем здании и никто не помешает нам".

"Можно минуту тишины»", потребовал сержант Роднен, "вы не даете слушать."

Балильти замолчал и посмотрел в окно, отодвинул край занавеса в сторону и заглянул внутрь сквозь одностороннее стекло.

"Он просил оставить занавес закрытым", прошептала Лилиан. Балильти посмотрел на нее, губы дернулись, словно он намеревался сказать что-то, но, в конце концов, лишь издал продолжительное "сссс…" и осекся. Сидящие вокруг знали, что это должно было закончится его привычным ругательством - " Да чтоб их…", но он передумал.

"Ладно, это не впервые, когда Цадик просит не мешать ему. Спустя каких-то полчаса - люди приходят и уходят, все были - Хефец, Нива, Наташа, тот, из рабочего комитета, страховщик, что давно уже его разыскивал и, наконец назначил встречу, Шошана из швейной мастерской, которая просила о встрече и я - как собака у входа, сторожащая, чтобы никто ему не мешал. А между тем, начинается суматоха, все телевизоры включены на полную громкость и орут на всю катушку. Внутри ничего не слышно. Через какие-то 20 минут выходит ультраортодокс этот черный… да, обгоревший. От такого типа ждешь, что он будет в перчатках? Руки скрыл…но нет - он как бы специально, смотрит на меня, прощается, так вежливо, медленно, не торопится, и так на меня смотрит! Что я Вам скажу - он меня напугал. Неважно… попрощался и ушел. И после этого, Цадик звякнул мне по телефону - нет, не вышел из кабинета. Сказал по телефону ‘Можно еще воды?’"

"Я слышу его по динамику - ‘Авива не соединяй меня больше. Пока я не выйду из кабинета, я не говорю ни с кем. Поняла меня?’ Я поняла его, конечно, поняла. Вот бы у меня был кто-то, кому могла бы сказать, чтобы на меня не переводили звонки. Да, конечно, такое случается иногда, что он сидит с кем-то. Или у него важный разговор, Или он звонит. Тогда он просит не переводить на него звонки. Только, в таком случае - все все время ищут его, звонят- секретарша гендиректора, директор управления телерадиовещания, председатель профкома, пресс-секретарь министра труда и благосостояния, страховой агент, который пошел в буфет пока…кого нет? Даже жена Дани Бенизри, адвокат уволенных, кто еще? Все записано, можете проверить. Все записано, все входящие звонки. Также записаны звонки не только по БЗК (телефонная фирма), также входящие и выходящие…"

Через окно было слышно, как Михаэль говорит: "Подождите минуточку", и скрип передвигаемого кресла, звук захлопнувшейся двери. И в то же мгновение Михаэль встал в дверях их комнаты. "Лилиан",т позвал шепотом, "Ты не знаешь, Циля достала список входящих звонков?"

Лилиан кивнула, подтверждая.

"С его мобильника тоже?", уточнил Михаэль

"Все", заверила Лилиан, у нее это общий список с указанным временем и все. Также и за два дня до происшествия, вчерашние и позавчерашние. Если потребуется, она может принести за всю неделю до…"

"Я хочу просмотреть это до нашей летучки", сказал Михаэль, "побеспокойся, чтобы копии были здесь когда я закончу с…" кивнул он в сторону окна, "хочу увидеть это и чтобы копии были у каждого!"

Лилиан кивнула, а он осмотрел деревянную щепку, зажатую между пальцами, сжал ее губами и поспешил вернуться в комнату к Авиве.

"Постепенно в моей комнате собираются люди и стоят, ждут его. Этому он сказал: ‘за две минуты до того, как я выйду’, этому он сказал: ’Подходи к 10’. Цадик пообещал и кому предъявляют претензии? Мне, только мне. Хефец кричит на меня, будто мне приятно говорить ему: ’Не уходите’? Сообщила ему, что Цадик так распорядился. Так сделайте мне доброе дело - уйдите. Через десять минут вернулся… это было, примерно, около одиннадцати. Наташа эта, не разговаривает, только стоит там в углу, стоит и ждет. Я…говорят, журналистки молодые…будто делают все, чтобы…однако, Наташа, она не такая…я не знаю. Есть что-то в…она, вроде бы, девушка не злая, Вы меня понимаете. Есть такие, что по матери своей пройдут ради…Наташа нет. Но она же такая упрямая, все время она там, с …десяти, приблизительно? После того, как ультраортодокс ушел, не знаю точно, - пришла, встала и не сдвинулась. Ждет его, можно сказать, караулит его. И пришла диктор из Комитета радио и телевещания и… да, и электрик…это из техподдержки, смешил меня. И журналист из Таймс, которому он обещал. Я не понимаю как…неважно, в конце концов, через некоторое время он не вышел. Уже после одиннадцати с четвертью, ведь у него встреча снаружи? Я звоню ему в кабинет - он не отвечает. Я встала и постучала в дверь - не отвечает. Пробую открыть - заперто. Звоню на мобильник - не отвечает. Наконец… наконец, Хефец смотрит на меня и говорит - ’Мне это не нравится, Авива, может случилось с ним что-то’? Это, именно, его слова. И правда? Я тоже подумала - может стряслось что-то? Потому, что ситуация такая, я не…. Нельзя сказать, что никогда не бывало, что…но так долго? Не знала что и думать. В особенности, не забывайте, что в голове у меня - два человека нас умерли, один из них только вчера. Даже с инфарктом. А Цадик? Что, он заговоренный?"

"Представления не имею звонил ли он кому-нибудь…меня он не просил соединить с кем бы то ни было. Я не знаю… у него есть там прямая линия для звонков оттуда, без перевода линии. И мобильник там есть. А может он просто сидит и…я просто не знала об этой двери. Пока Вы не сказали, я ничего не знала…не представляю, знал ли кто-нибудь о ней или нет. Пятнадцать лет я здесь и ничего о ней не слышала… продолжать? Где я остановилась? Короче, Хефец зовет начальника охраны и Алон приходит - пробует открыть, стучит и вообще… Хефец просит позвать техника. Да, Хефец сказал им, сам. И они быстро пришли…и потом…и тогда…ладно, открыли дверь. Это Вы уже знаете, уже были там. Но, перед этим, перед тем, что было, Алон не позволил мне зайти, но я, да…я не могла стоять там в сторонке. Не поверила. Тогда я протиснулась и увидела. Вся моя жизнь…ты работаешь , все- таки, с человеком так много лет…вообще, ты не думаешь о…и вдруг, и это уже третий случай… за одну неделю…за три дня, только что, сейчас, это не…сейчас со всем… Смотрите, вы меня не знаете, возможно я выгляжу как истеричка, но поверьте мне, я не истеричка, я уже видела кое-что в своей жизни…я даже еще в тихоне (старшая школа) была добровольцем… в больнице.Я из традиционной семьи…у нас это было воспитано…подчеркивалась в нем любовь к порядку…так я не истеричка, однако такое… даже Вы, когда увидели…что, Вы уже смирились и двинулись дальше? Нет. Я уверена, видела Вас, Вы даже..."

"Она права". Даже он не был защищен от той картины, которая открылась в кабинете Цадика. Не только рассеченное лицо - "Не нужно сильно напрягаться чем его убили, а?" - констатировал патологоанатом, понизив голос и указав локтем на дрель, лежащую в луже крови рядом с синим рабочим комбинезоном, заляпанным кровью, брошенным там - "и выражение лица, застигнутого врасплох, черты удивление, застывшие вокруг рта." Не только тело, словно сползшее с кожаного кресла рядом с большим письменным столом, за которым Цадик привык сидеть, но и кровь, разбрызганная вокруг, придававшая комнате вид бойни, - все это мешало Михаэлю удерживать взгляд. Делая вид, будто разглядывает бумаги, разбросанные по полу, он отвернулся от тела, пока сотрудники криминалистической лаборатории усердно собирали отпечатки пальцев и соскребали образцы с поверхностей на стеклянные пластины. Только после того, как тело Цадика положили на носилки и покрыли тканью, он подошел и посмотрел по-настоящему. Кровь запятнала все - запачкала ковер и стену напротив и уже заполнил комнату, от того, что окна были закрыты, ржавый кислый запах крови. "Никто не знал про эту дверь, пока Вы не обнаружили ее»", повторила Авива с восторженным смирением. И на этот раз голос ее дрожал. Порой именно то, что мы замечаем случайно - не по усердию и не по уму, а будто между делом, - вдруг оказывается редким открытием и делает тебя незаслуженно знаменитым. Неловко, потому что оно того не заслуживает; не потому, что в какой-то момент, в разгар работы, когда судмедэксперт всё ещё был занят изучением первоначальных данных, стоя на коленях рядом с телом, подготавливая поверхности для исследования тканей и крови, фотографируя и маркируя, вам захотелось выйти на минутку, подышать воздухом, и вдруг вы обнаружили то, чего никто не заметил. Как же они не заметили? Почему никто не попытался открыть дверь снаружи? Они думали, что это запертый шкаф, старый, говорили они, объясняя, что железный шкаф, годами стоявший в коридоре, скрывает деревянную дверь. Никто не заметил, что шкаф сдвинут со своего места, и, тем временем, никто не мог вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как его сдвинули, и как долго дверь оставалась неприкрытой на виду у всех. Неужели работавшие там люди не знали, что это ещё одна дверь в кабинет Цадика?

"Однажды попробовал, много лет назад, но было заперто", вспомнил Хейфец, а Арье Рубин смотрел на Михаэля с удивлением и восхищением. "Дверь? Что, потайная дверь?" слегка улыбнулся, спрашивая, "поверьте мне, в этом здании есть такие добавления и изменения, и коридоры, и лестницы, и подвалы, двери, и окна, которые перегораживают. И что не…и никто не может знать что…"

И Нива? "Покажите мне", выдохнула она. "Я хочу увидеть, я не хочу заходить внутрь, убрали все? Тогда я не буду смотреть, только глянуть на дверь и куда она ведет." Он повел ее в коридор и показал. Нива глядела на дверь удивленно и недоверчиво. Но, когда она положила руку на круглую ручку и повернула, и дверь беззвучно распахнулась , снова посмотрела на него поражено. "Это даже работает", сказала удивленно. "Двадцать лет я здесь, думала - нет дыры, которой я не знаю. Не только здесь, в ‘Хутим’ тоже, и вдруг - такая дверь? Посреди коридора? Где она была все время?"

Хефец, тот, который сказал, что высокий и узкий металлический шкаф сдвинут с места, и что раньше он опирался на эту дверь и из-за него забыли о ее существовании. "Забыли?", переспросил Михаэль, "Забыли? То есть, знали и не помнили?" Хефец стушевался под его взглядом, развел руками, как бы оправдываясь. "Я не помню, чтобы знал, может быть раньше знал, не могу поклясться, что нет. Но, даже, если знал - не знал, что я знаю." И тогда вмешался Рубин. "Известно, что именно в том месте, которое ты так хорошо знаешь", пояснил, "и каждый день крутишься тут - ты не обращаешь внимания. То, что очевидно - не существует. Годы тут стоял шкаф - спросите нас, что в нем и мы даже не знаем потому, что этим не пользуемся. Раньше в нем были канцелярские принадлежности, только сейчас вспомнил - бумаги, скрепки и всякие такие вещи. Он был заперт. И сегодня он заперт, нет? Не вы его открыли?"

"Открыли, мы открыли", подтвердил Эли Бахар. "Однако, ни у кого не было ключа»" уточнил он. "Не было ключей ни от шкафа, ни от двери".

"Я уверена, что ее не видели, годы этот шкаф ее закрывал" , вмешалась в разговор Нива - беседа протекала вскоре после того, как освободили кабинет Цадика; тело положили на носилки, перед расследованием на Русском подворье. Они все еще сидели в кабинете Хефеца, недалеко от комнаты новостей - "но я Вам говорю", воскликнула она взволновано, "мы не обращали внимания, что шкаф сдвинут, даже присутствующие тут наблюдательные не обратили внимание. Я не не могу сказать Вам двигали этот шкаф сегодня или неделю назад, не обращала внимания. Я смотрю на пол, где хожу, и сколько я уже хожу здесь?"

"Все", усмехнулся Арье Рубин. "Парадокс, знаете ли, в том, что всегда должен появиться кто-то со стороны, чтобы заметить то, на что мы уже давно перестали смотреть. Видите,»"повернулся он к Михаэлю с легким недоверием на лице, "удачно прогулялись по коридору".

В кабинете, за этажеркой, на которой в определенном порядке были выставлены кубки и коллекция вымпелов, спичечные коробки, пробки от винных бутылок и даже полка, посвященная спиртным напиткам - не бар тако, оно просто полка - занавеска, которая была сдвинута внизу в сторону, словно кто-то отодвинул этажерку, сдвинул ее с места и не поправил край занавески. А когда Михаэль наклонился и посмотрел вниз, то вдруг увидел светлую поверхность дерева и намек на дверную раму. Он вышел из кабинета, прошел по коридору, открывал дверь за дверью и заглядывал внутрь. Узкий железный шкаф стоял совсем рядом с одной из дверей, почти скрывая ее, но не полностью. Он машинально нажал на ручку, ничего не ожидая, и вдруг открылось перед ним небольшое пространство, прямоугольная ниша, ведущая к другой двери. Попытался открыть и ее, но что-то мешало. Он толкну дверь с силой, и почувствовал, как с другой стороны что-то качнулось. Вдруг он услышал голос Яфы за дверью - "Что там? Кто-то…" - она вскрикнула испугано: "Кто там?"

"Подождите минутку", отозвался Михаэль и быстро вернулся кабинет Цадика. Объединив усилия, отодвинули этажерку и отдернули занавеску. И тогда увидели дверь.

"Прошу прощения, минуту," прошептала Яфа и едва не толкнула его, когда брызгала раствор на ручку, на дверь, на этажерку в поисках новых отпечатков пальцев. "Ею пользовались" предположил Михаэль, "открывали эту дверь, нет?"

"Конечно открывали", подтвердила Яфа разочаровано, " и, похоже, открывали сегодня. Иначе мы бы что-нибудь нашли, хотя бы пыль, паутину, что-нибудь. Смотри – ничего, – угрюмо сказала она, – даже ничего. Нет... Ладно что ты думаешь? Может, считаешь, кто-то войдёт, убьёт и оставит следы на ручке или двери? Скажем, ты думал, ладонь или хотя бы большой палец?"

"Ничего?" спросил Михаэль.

"Ничего", пробормотала Яфа. "Есть отпечатки на этажерке, на бутылках и все такое, но не на двери. Во всяком случае, отпечатка пальца нет. Но мы найдём что-нибудь ещё, не волнуйся, что-то уже найдено, как нас учили, каждое прикосновение... "

"Оставляет следы," Михаэль закончил фразу почти беззвучно и вздохнул.

"Почему, ты в это не веришь?", возразила Яфа, встала на колени рядом с полками этажерки и с большой осторожностью вытянула волос из ковра. "Сделай мне одолжение", попросила прежде чем он успел ответить, "принеси мне из мешка, что возле двери, маленький нейлоновый пакетик, или скажи Рафи, он даст тебе", и Михаэль еще не успел сдвинуться , как она крикнула: "Рафи, кто-нибудь, дайте мне пакетик для волоса. " И Михаэль, который стоял между Яфой и незнакомым парнем, протянул руку, получил пакет и передал ей. Яфа уселась поудобней на ковре, засунула волос в пакетик, запечатала его и посмотрела на Михаэля выжидающе. "Ты не ответил мне - ты веришь или нет?"

"Что? Что каждый контакт оставляет следы? Опыт показывает, что обычно это так и есть", задумчиво произнес Михаэль, "но мы знаем, что зачастую это просто удача и…"

"Когда было так, чтобы мы не приносили тебе что-нибудь?", обиделась Яфа, "во всех случаях, когда работали вместе, я думала, что ты…"

"Нет-нет-нет", Михаэль поспешил успокоить ее. "Я не это имел в виду, вы замечательная команда, без вопросов, однако всегда…"

"Начинать всегда трудно", перебила его Яфа. Хотя она не дала ему договорить, она знала что его тревожит. "Пока наводишь порядок, пока начинаешь видеть детали, кажется, что никогда в жизни ничего не найдешь.. Но, в конце концов, ведь находим, всегда находим что-нибудь." Она подвела итог сомнениям, отчасти, то ли стараясь подбодрить его, то ли себя, и тряхнула своим длинным 'конским хвостом'. "Вообще -то, нам очень повезло, что мы приехали сразу, прежде чем кто-то вообще… Повезло, что тебя сразу позвали. Кто тебе позвонил? Ронен?"

"Ронен", подтвердил Михаэль.

"Ты его перехватил? Я даже не знала, почему его нет на работе. Цадик знал?" спросила Яфа.

"Знал", вздохнул Михаэль, "это было согласовано с ним, из-за Мати Коэна…"

Хотя с момента их разговора всего два дня прошло, Михаэлю казалось, что разговор с Цадиком о результатах посмертного теста, который сделали покойному Мати Коэну, состоялся задолго до него и что прошло много времени с тех пор, как он рассказал Цадику о чрезмерной дозе дигоксина, обнаруженной в организме усопшего. "Что такое дигоксин? Разве это не тот препарат, что дают сердечникам?", спросил Цадик. "Звучит знакомо. Кажется, я видел у Мати Коэна…или, может быть, он мне рассказал?"

Михаэль тогда объяснил ему, что популярный препарат, получаемый из растения наперстянка и известный с начала восемнадцатого века как эффективное средство для увеличения силы сердечных сокращений и регуляции его ритма, также является опасным лекарством. "В медицине это известно, и это известно и пациентам с сердечно-сосудистыми заболеваниями", – объяснил Михаэль Цадику то, что ему рассказала патологоанатом, проводившая вскрытие. "Главная проблема с дигоксином - это узкий диапазон терапевтических доз, и побочные эффекты при высоких концентрациях препарата могут смертельно опасны". Он вспомнил латинское название растения - дигиталис, ответственного за цифровой ритм, и в его ушах будто зазвучал цифровой тик-так, став фоном для этого гудящего места…. И, когда Цадик выпрямился в кресле и с испугом прижал ладонь к груди, расправил пальцы и поспешно стал прощупывать левую руку, Михаэль добавил, что именно поэтому Коэн находился под постоянным наблюдением - ему регулярно проверяли концентрацию препарата в крови. И что ровно за два дня до смерти он сдал анализы и анализ показал норму. Однако, при вскрытии выяснилось, что количество дигоксина в крови было вчетверо выше нормы.

"Вчетверо?", испугался Цадик. "Что? Как-будто…Он принял слишком много? По ошибке или намеренно"?

"Трудно сказать", произнес Михаэль, "невозможно узнать принял ли он, намеренно или по ошибке, либо если ему дали". И в ушах у него зазвучали оттенки этих слов, разные: верные и безумные, страшные, несущиеся - те, что означают ‘слишком’.

"Что значит ему дали?", изумился Цадик. "То есть отравили его? Не смеши, ты что, люди нас ядом травят?", прошептал испугано, и тут же добавил "Ладно, это просто разговоры. У нас же никаких доказательств, верно?"

И все же, после этого разговора Цадик без особых возражений одобрил прием сержанта Ронена временным работником, электриком в отделе технического обслуживания. ("Только потому", предупредил он Михаэля, "что ты дал мне слово чести: он не полезет в дела, не станет копаться, кто что слил, и все в этом духе. И еще потому, что я доверяю из-за истории с дигоксином, не то, чтобы это что-то значило…) Так получилось, что, когда Авива позвала начальника службы безопасности, именно Ронен вызвал Михаэля. И благодаря этому тот успел прибыть на место раньше врача и сотрудников криминалистической лаборатории.

Теперь он смотрел на пышные светлые локоны Авивы, которая склонила голову и закрыла лицо руками– ярко-красные длинные ногти сияли на фоне бледной ладони – и ее голос все еще звучал в его ушах; не тот слабый, безжизненный голос, которым она говорила последний час, а тот хриплый, жалобный, которым она повторила после того, как они ворвались в кабинет Цадика, когда она еще стояла там у стола: "Как это возможно, я не двигалась с места, и никто другой..."; Она повторила эту фразу много раз, прежде чем рухнула в объятия вызванного генерального директора Управления телерадиовещания, и прежде чем её убедили принять успокоительное: "Знаете, она теперь может заснуть на несколько часов, приготовьтесь", – предупредил их врач, но прошёл всего лишь короткий час, прежде чем она открыла глаза, вскочила со своего места и её можно было отвести на долгий допрос, который уже подошёл к концу. Она сидела там, вытянув руки, совершенно измученная, и говорила: "Я просто устала, у меня даже нет сил встать со стула", – и, говоря это, она скрестила руки на столе, положила голову на руки и крепко заснула.

Он еще немного посидел там, напротив нее. И перед глазами его снова возникла та суматоха, что началась еще до того, как успели закончить все проверки. Михаэль вошел вместе с комиссаром полиции и Эммануилом Шорером, исполняющим обязанности командующего округом, в соседнюю маленькую комнату рядом с кабинетом секретаря Цадика. Спустя минуту туда вошел и Натан Бен-Ашер, гендиректор комитета по теле—и радиовещанию. Он был одет в темный костюм в полоску, с маленьким платочком в клеточку, выглядывающем из нагрудного кармана. Его темные волосы ("Скажи, он до сих пор красится? " шепнула Яфа перед тем, как они вошли в комнату,) зачесаны назад, отчего особенно выделялся высокий лоб и пухлые щеки. Он огляделся, достал из кармана носовой платок, аккуратно сложенный, тщательно протер один из свободных стульев, осторожно подтянул брюки и сел, бормоча: "Это ужасная трагедиях не знаю как… ", замолчал, посмотрел на окружающих и, возбуждаясь, стал говорить, размахивая при этом, указательным пальцем. "Прежде всего нужно проверить версию о безопасности. Я уверен, что это покушение. Уверен что это на почве безопасности! Убежден! " Он повторял это снова и снова, но, когда генинспектор полиции поднял вопрос - не стоит ли закрыть телевещание, Бен-Ашер вскочил своего места, крикнув: "Государственное телевещание не закрывают просто так!" И указал на включенный монитор, который светился как и многие другие в этом здании, поспешно нажал на кнопку Звук и увеличил громкость. "Видите что здесь происходит? Смотрите!" приказал. И они увидели передачу в прямом эфире, и кадры, в которых Дани Бенизри, карабкается по железной лесенке семитрейлейра и останавливается на последней ступеньке, Рахель Шимши, наклонившуюся к рулю и рукам, прикованным к ним наручниками. "Не открою!", хрипло кричит Рахель Шимши, "Не сниму наручники, не отцеплю железную цепь! Передай всем что я - мы…нам уже терять нечего! " "Хотите, чтобы второй канал показал это в новостях?», закричал Бен Ашер взволновано, на фоне голоса Дани Бенизри, обращавшегося к Рахель Шимши,: " вы отчаялись, вы потеряли всякую надежду…". "Чтобы весь мир знал»"кричит Рахель Шимши ему, "чтобы все знали…чтобы наши мужья знали, что мы с ними, все их бросили, чтобы не думали ,что мы против того, что они сделали…чтобы не думали, что мы оставили одних…".

"Но, если рассуждать логически..." — попытался возразить Дани Бенизри, но она тут же перебила его. "Отстань от меня с своей логикой!" — закричала Рахель. "Зачем ты ищешь рациональное в людях, доведенных до отчаяния? Человек, доведенный до отчаяния, не спрашивает о логике…Так это во всем мире, здесь демократическая страна, где есть правосудие —мы не сдвинем грузовик. Меня сдвинут только силой", — воскликнула она, глядя на Эсти, сидевшую за рулём. "И её — только силой" и указала на выпирающий живот женщины. "Посмотрела бы я на вас, окажись рядом беременная женщина, что ей сделают?"

"Это экстренное включение в эфир", сказал генеральный директор Израильского управления телерадиовещания с оттенком удовлетворения, словно из соседней комнаты несколько минут назад не вынесли тело. "Не прекращайте так работать", и поспешно добавил: "У нас тоже нет времени ждать; при всем нашем сожалении, нам нужно назначить замену Цадику и продолжать работать. мы будем делать свою работу, а вы — свою. А Цадик... я уверен, вы узнаете, что это был террористический акт... ужасно, ужасно... и всего несколько месяцев назад у него родился внук..."

"Полтора года", — тихо сказал Шорер.

"Что полтора года?" — Бен-Ашер был в замешательстве.

"Внук, полтора года назад", — повторил Шорер и заглянул через плечо Бен-Ашера. "У вас есть кандидат на замену? Кто мог бы занять эту должность прямо сейчас? Кто? Скажем, Арье Рубин?" Он сделал вид, будто спрашивает без задней мысли

"Нет, не Рубин", — поспешно возразил Бен-Ашер. "Рубин должен продолжать писать свои статьи..»"— и медленно, подчеркивая каждое слово, словно декламируя, добавил: "Рубин — доказательство того, что мы — демократическая страна, даже если он экстремист... Я рассказал Цадику, земля ему пухом… Я рассказал ему о тенденциозности Рубина, но... в любом другом месте было..."

"О ком вы думали?", мягко спросил Шорер и теперь посмотрел прямо в маленькие глазки гендиректор Управления вещания, который промокал лицо клетчатым платком.

"Я скажу вам, о ком я думал... и в силу своих полномочий я введу это назначение уже сейчас... у меня есть полная поддержка министра и премьер-министра..."

"Вы хотите сказать, что премьер-министр и министр связи уже знают о... событии?", удивился генинспектор полиции. "Когда вы успели их проинформировать?"поинтересовался он.

"Прежде всего я поговорил с секретарём правительства по дороге сюда, из машины," объяснил Бен-Ашер голосом, в котором слышалось нотка удовлетворения. "И я не хотел, чтобы они узнали об этом из утечек... Я, также, объяснил, что нам нужно немедленно подготовиться... Кроме и того, у меня были разговоры с премьер-министром о телевизионной политике телевидения в целом..." Теперь в его речи проскользнула некоторая нерешительность, и, словно ступая по тонкому льду, он сказал: "Цадик... как бы это сказать... золотой человек, правда... но... немного импульсивный... В этом и заключалось его обаяние, в том числе и для меня тоже..."

Эммануэль Шорер потёр кончики своих больших усов и вздохнул. "Не знал,»" сухо сказал он, "по твоему, у Цадика было хоть какое- то обаяние…Мне казалось, я слышал об угрозе увольнения..."

"Нет-нет, ни в коем случае", возразил Бен-Ашер, проводя рукой по волосами и стряхивая с брюк невидимую крошку. "Может, были разногласия, но ведь и так его контракт подходил к концу, и..."

"Ааа", отозвался понимающе Шорер, "Может быть, вы и не собирались продлевать его контракт".

"Ну, это зависит не только от меня..." пояснил генеральный директор Управления телерадиовещания, неловко ёрзая в кресле. "И пока это не обсуждалось. Правда... Но теперь..."

Последовала долгая пауза, и наконец комиссар спросил: "И как Вы видите продолжение работы на телевидении в наши дни?"

"Вы имеете в виду, пока не раскроете дело?" уточнил Бен-Ашер, выпрямляясь в кресле.

"Допустим," сказал, помолчав, Шорер, "вот так, в атмосфере паники и недоверия, когда каждый подозревают каждого... и люди, вообще, будут бояться... будут бояться даже зайти в здание…как Вы. собирались…"

"Почему все подозревают всех?" Бен-Ашер был ошеломлён: "Совершенно очевидно, что это не кто-то изнутри, понятно, что это из соображений безопасности... возможно, даже еврейское подполье, из-за…Я бы поставил охрану Арье Рубину и охрану на телевидении… У Вас , конечно, полная свобода действий и все такое… любая помощь, которая…"

"А кто заменит Цадика?", спросил комиссар.

"Я сейчас назначаю Хефеца исполняющим обязанности директора телевидения", объявил Бен-Ашер, вставая и открывая дверь кабинета. "Позовите Хефеца", произнес он властно. "Где он?"

"Наши люди с ним разговаривают", объяснил ему Шорер, и, увидев мрачнеющее лицо Бен-Ашера, спрсоившего: "Что? Его допрашивают?»" поспешно пояснил: "Допрашивают всех, это ещё не допрос, а лишь предварительное выяснение обстоятельств."

"Немедленно приведите его", потребовал Бен-Ашер. "Речь идет о флагмане государства, его нельзя оставлять без навигатора ни на минуту" торжественно провозгласил он, стоя в дверях. "Здесь не должно быть анархии, в каждый момент должна быть направляющая рука, вот мой девиз", пояснил и крикнул: "Приведите уже Хефеца, где он сидит? У себя в кабинете?" Комиссар полиции посмотрел на Бен-Ашера и, казалось, собирался что-то сказать, но промолчал и выжидающе поглядел на Шорера. Эммануэль Шорер побарабанил пальцами по коленям, пожал плечами и, наконец, изрек: "Ладно, деваться не куда. Если премьер- министр… если нужно – так нужно. Можете его позвать?" спросил он Михаэля, и тот поспешил, чтобы привести Хефеца из его кабинета, расположенного рядом с комнатой новостей.

"И выведите всех из комнаты секретарши," приказал генеральный директор, "пусть подождут где-нибудь в другом месте, здесь слишком много... и убавьте уже, громкость", распорядился он, указывая на монитор, где на половине экрана - в стороне от кадров с грузовиками на перекрёстках, была видна министр труда и социального обеспечения, проводящая импровизированную пресс-конференцию в холле нового отеля Хилтон. Она снова и снова, прилаживая выбившуюся прядь волос, возбуждённо говорила о долге соблюдать закон. "Если каждый отчаявшийся человек в стране возьмёт закон в свои руки..." , услышали они, прежде чем звук отключили. Никто не предложил выключить сам монитор.

"Нужно выключить телевизор!" — крикнул кто-то снаружи. "Выключить и отправить всех по домам, здесь быть опасно".

"О чём вы говорите?!" раздался женский окрик. "Нельзя телевизор выключать ни в коем случае. Выключить телевизор это как... как будто идёт война и…"

Бен-Ашер резко открыл дверь небольшой комнаты. "Прошу всех освободить помещение", сказал он жестко. "Дайте полиции быстро сделать свою работу, прошу всех выйти". Люди посмотрели на него и медленно, молча направились к выходу. "Здесь нужен полицейский, на этом этаже", приказал Бен-Ашер комиссару полиции. И тот ответил: "Мы уже закрыли коридор, я не понимаю как…»", что-то прошептал Шореру, и Шорер быстро вышел из комнаты.

"А, вот и ты, Хефец", — воскликнул Бен-Ашер и растянул губы в улыбке, обнажив два ряда крупных белых блестящих зубов.

"Господин Бен-Ашер", начал Хефец дрожащим голосом, "смотрите, какой…"

"С какой стати 'господин', Хефец, дорогой? Это не наши отношения. Я всегда был 'Натаном' и вдруг 'господин'?"

"Здесь люди в панике, Натан", объяснил Хефец, "требуют закрыть телевещание, кричат ​​на меня, как будто я… что я могу сделать?"

"Сядь, дорогуша", сказал Бен-Ашер ласково. "Сядь, попей воды, и расслабься. Тебе нужно успокоиться, подать личный пример. Вот, посмотри на меня... Думаешь, мне не трудно? Разве я не работал с Цадиком годами? Еще в те времена, когда работал начальником отдела кадров , когда всё только начиналось... Мы прошли долгий путь... Со всеми ссорами, разногласиями и расхождениями во мнениях... Цадик был славным человеком, человеком большого масштаба..."

Хефец быстро закивал головой, соглашаясь с каждым словом, и оглянулся вокруг.

"Есть люди," пояснил генеральный директор, "которые скажут тебе, что я и Цадик будто бы были враги из-за петиции, ты помнишь петицию?" Хефец кивнул. "И из-за того письма об увольнении, которое он подал мне полтора года назад. Но нет... ты же, дорогой Хефец, ты-то знаешь правду, что я очень ценил Цадика. Так или не так? "

"Совершенно верно", подтвердил Хефец, и склонил голову, словно нашкодивший ученик.

"И, кажется, он тоже ценил меня, не так ли?"

"Конечно ценил,"подтвердил Хефец. И поднял голову, чтобы посмотреть. на комиссара полиции.

"И я думаю, он согласился бы со мной, если бы знал, что я прошу тебя занять его место", заключил Бен-Ашер, внимательно разглядывая свою ладонь и ухоженные ногти. "Что ты скажешь?"

"Я... я... всё, что нужно... если нет выбора, я..." — пробормотал Хефец.

"Почему, тебе так трудно решиться?" — Бен-Ашер был ошарашен. "Ты чувствуешь, что не сможешь управлять кораблём? Что не сможешь удержать его на плаву?"

"Нет, нет", — зачастил Хефец. "Я... это только.. ещё не... Я еще в шоке от…"

"Потому что есть мысль... была идея, что нужно закрыть телевещание, пока не выяснится, что именно здесь произошло", вмешался комиссар полиции. "Как Вы к этому относитесь?"

Эммануэль Шорер, который тем временем вернулся в кабинет и снова сел на свое место, приподнял брови и посмотрел на Михаэля взглядом, выдававшим его мысли. Годы знакомства и особая близость между ними делали свое дело - Михаэль точно знал о чём думает Шорер. Если бы его спросили описать этот взгляд, он бы сказал, что этот взгляд особенно ироничный; взгляд человека, наблюдающего спектакль, разыгранный крайне неумелыми дилетантами. Всего несколько дней назад Шорер рассказывал ему, мимоходом, во время разговора, о своей невестке, работавшей гримершей на телевидении, о разногласиях – «"там это называют войной", – сказал он, - между директором телевидения и генеральным директором Управления телерадиовещания. Он рассказал, что Цадик жаловался на произвольные сокращения бюджета, которые проводил генеральный директор, в том числе за счет программы, которую тот не любил, и, даже в сфере костюмов и грима:рассказал и о его намерении превратить государственное телевидение – при полной поддержке министра связи и премьер-министра – в развлекательный канал и рупор правительства. Шорер также рассказал ему о статье, опубликованной несколькими неделями ранее в одном из иерусалимских местных изданий– "Осиное гнездо левых или гражданский бунт", – с издевкой процитировал он подзаголовок. В статье раскрывали закулисье Управления телерадиовещания и перечисляли предположения о причинах резкой вражды, царившей между Цадиком и генеральным директором Управления. Так же упоминалось и требование генерального директора, чтобы Цадик ушел в отставку по собственному желанию под предлогом, что тот довел государственное телевидение до абсолютной разнузданности и не позаботился "сбалансировать картину". "В той статье", сказал Шорер Михаэлю, приводили не для протокола слова, якобы сказанные людьми из окружения Бен-Ашера. Согласно этим словам, генеральный директор-назначенец премъер-министра, жаловался, что Цадик пытается изменить сами понятия телевизионного дискурса. Они сидели поздно вечером в ресторане на рынке Махане Иегуда, ресторане, к которому Шорер испытывал особую симпатию, прежде всего из-за хозяина, Менаша, который переходил с места на место и каждые несколько лет открывал новый ресторан. Менаш сам готовил в огромных алюминиевых кастрюлях, "точно таких, как были у моей бабушки", говорил Шорер. Он готовил сефардские (испанские) блюда, а особенно славились кальцонес – пирожки из очень тончайшего теста, как делала его мать на Рош ха-Шана ( начало еврейского нового года), только вместо сыра он начинял их мясом.("Мне сказали, что у русских это называется пирожки, но это совсем другое", – пояснил Шорер). Михаэль, который тогда только начинал задумываться о возможности бросить курить, осмелился упомянуть об этом вслух в начале ужина, и Шорер сказал: "Тут нечего обсуждать, ты обязан бросить, посмотри на цвет твоего лица… серый, у тебя лицо совсем серое… Ты делал анализы?" А Михаэль пожал плечами и сказал: "Сделай одолжение, ради бога, давай поговорим о чём-нибудь другом". И будто желая отвлечь его, Шорер с оживлением процитировал политику генерального директора Израильского управления телерадиовещания, который добивался введения нового словаря. В эфире, согласно распространенной директиве гендиректор, запрещалось использовать выражения 'с другой стороны'
"Знаешь, почему?" спросил Шорер и, не дожидаясь ответа, быстро добавил: "Потому что другой стороне нельзя позволять диктовать историю, поэтому больше нельзя говорить 'интифада', а только 'восстание', и нельзя говорить 'территории', а только 'Иудея, Самария и сектор Газа'. Попробуй, попробуй эту матбуху (яичница с овощами), он тоже научился у своей бабушки. "Верно , Менаш, что матбуха эта от твоей бабушки?" спросил он хозяина заведения, стоявшего рядом и потиравшего ладони. «"Налей ещё арака", распорядился Шорер Михаэлю, — "он поднимет тебе настроение — смотри, что со мной случилось — я и так разговариваю как Балильти, что там у него, у Балильти? ? Его уже несколько дней не видел…"

Они выпили тогда за здоровье Менаша и за успех его нового брака с третьей женой. "Русская, но с душой сефардки," — сказал Менаш. "Не всех можно мерить одной меркой, посмотри, какая она на кухне". Он с гордостью указал на молодую светловолосую женщину, которая стояла за деревянной кадкой и улыбалась им.

"Цадик, может, и не гений своего поколения»", — сказал Шорер, когда Менаш отошел от них, "но он человек с принципами и смелый. Я сидел с ним у Пеледим в пятницу, сразу после выхода статьи. И он сказал мне: 'Ну, ладно с новостями на радио, этим они еще могут как-то управлять. Но что бы я говорил людям, стоит говорить и о чем нельзя говорить в программах о политике? Что, они будут кричать вокруг стола, а потом вдруг остановятся и скажут:’Не говори территории, говори Иудея, Шомрон и Сектор Газа’-и еще с ударением на последний слог? Послушай, Цадик не гений своего поколения, но в его практичности и честности есть что-то подлинное. А потом, Ализа Пелед, ты знаешь, та самая, с белыми волосами, которая преподаёт в университете, ты ее встречал на свадьбе Момика', — Михаэль кивнул головой в знак того, что он знает, кто это был. "Так вот, она говорит, что её подруга, лингвист, рассказала ей, что в письме запрещено писать ‘палестинский,’ а только ‘филистимский’,с шин и тав, чтобы это напоминало им о филистимлянах".

"Весь вечер только об этом и говорили" вздохнул Шорер. "Приходишь на ужин, хочешь побыть в тишине, расслабиться, а тебе не дают покоя, и сразу переходят на политику. За столом нас было… ну, четыре пары, восемь человек, и Цадик начал рассказывать о сокращениях: что он не согласен не оплачивать такси приглашенным. Мол, как можно приглашать кого-то в программу и не послать к нему хотя бы такси? Стоит ли удивляться, что все бегут на второй канал?"

"Мы объявим об этом в вечерних новостях", сказал генеральный директор Хефецу. "Ты произнесешь надгробную речь, скажешь, что скажешь… Я хочу сначала увидеть текст… а потом ты скажешь что взял это… на себя" Михаэль с силой надломил деревянную зубочистку, которую держал между зубами, и посмотрел на Шорера. В этот момент раздался легкий стук в дверь маленькой комнаты и сразу после этого она открылась, и Эли Бахар жестом руки дал понять, чтобы Микаэль вышел к нему. Михаэль поспешно вышел и через минуту вернулся в комнату и посмотрел на Шорера и комиссара полиции.

"Что?", сердито спросил комиссар полиции, "Что случилось?"

"Бени Миюхас исчез," ответил Михаэль, "нигде не можем найти его."

"Миюхас, режиссер?", уточнил Бен-Ашер. "Вы его не можете найти?"

"Он исчез вчера, никто его не видел", сказал Михаэль.

"Так что, возможно, это наш человек", предположил генеральный директор. — "Нужно же опубликовать сообщение, объявить, чтобы его искали , разве не так?"

"Да", согласился Шорер, "должны"

"Что", испугался Хефец, "будто…Полиция Израиля просит помощи общественности…кто что-то знает о его местонахождении» и все такое?"

"Более того," добавил Шорер, "нужно распространить его портрет. - У вас есть его фотография, распространите её. И объявите об этом в новостях".


"Что в новостях?" спросил Хефец, "В новостях? Сказать будто... что, вы думаете, что…? Возможно, с ним что-то случилось?"

"Мы ничего не думаем, дорогой", — быстро отозвался генеральный директор и посмотрел на комиссара полиции. "Мы не будем представлять его как подозреваемого, просто сообщим, что он пропал, что просят помочь найти его, вот что мы сделаем»"

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/369812

Переводчики: Kler