Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 11 глава

Михаэль сидел в кабинете Арье Рубина, в дальнем конце второго этажа, и неторопливо помешивал кофе в бледно-желтой чашке. Рубин отодвинул пепельницу полную окурков. "Когда-то я курил," сказал он с грустью, "это - редактора, что сидела со мной. Я уже четыре года и два месяца как бросил." Он уселся на стул сбоку от стола, спиной к стене, и вытянул ноги перед собой. Михаэль сидел напротив него, лицом к стене и к большой пробковой доске, покрытой фотографиями, газетными вырезками и различными записками, прикрепленными красными и синими кнопками. За прошедшие часы после того, как из здания вынесли тело Цадика, Михаэль успел просмотреть секретные папки в запертом ящике письменного стола директора телевидения. Пока сотрудники криминальной лаборатории упаковывали содержимое кабинета Цадика, Михаэль проверил сейф, открытый специально для него. В нем хранились папки , о содержании которых никто не знал. Каждая из них словно таила тайну, которую Цадик унес собой в мир иной. Михаэль взял их с собой и закрылся с ними на некоторое время в маленькой комнате рядом с комнатой Авивы. Он быстро пролистал тонкие пластиковые пакеты — в одном из них, например, он обнаружил копию личного секретного контракта, заключенного между телерадиовещательной компанией и Хефецем, а в коричневом конверте — результаты медицинских анализов Цадика, — пока не дошел до желтоватого пакета, запечатанного коричневой клейкой лентой. На обложке не было ничего написано. Он осторожно сорвал толстую полоску клея, служившей своего рода печатью. И обнаружил лист, исписанный с обеих сторон мелким почерком, с деталями бюджета производства 'Идо и Эйнам' и спонсорская поддержка , позволившая его. Михаэль успел прочитать каждое слово на странице и внимательно изучить подписи. В тот момент, когда он положил руку на телефон, чтобы рассказать Балильти о своей находке, его окликнули из конца коридора; Эли Бахар сообщил, что первоначальное расследование Рубина завершено: Рубин не смог пролить свет на исчезновение Бени Миюхаса, по его словам он ничего об этом не знает ("Он звучит правдоподобно," — отметил Эли Бахар с оговоркой, — "это маловероятно, но если Вы с ним поговорите, он убедителен"). При этом он готов сделать все, чтобы помочь найти Бени Миюхаса, и, даже, сопровождать Михаэля при обыске его дома.

В здании царила атмосфера гнетущей тревоги, стояла какая-то неестественная тишина, и все сотрудники, если и говорили, то шепотом. Даже редакция новостей, мимо которой проходил Михаэль по дороге вниз, была непривычно тихой. В пустом буфете сидели с десяток полицейских, слушавших объяснения Яфы из отдела криминалистики. Она излагала возможные обстоятельства убийства "с точки зрения следов" и не раз подчеркивала, что, учитывая способ, которым был обездвижен Цадик, "весьма вероятно", что будут найдены, "если искать как следует и не ослаблять усилий", окровавленные предметы одежды. Со всех сторон доносились голоса полицейских, сновавших по зданию: они запрещали сотрудникам входить в комнаты, где проводились обыски, и перекрывали район места преступления. Их шаги гулко отдавались в пустых коридорах, пока они рылись в шкафах, ячейках, кладовых и мусорных баках, еще более усиливая парализующую тревогу, нависшую над сотрудниками. Те выходили из своих кабинетов лишь в случае крайней необходимости и только с разрешения Михаэля, Балильти или Эли Бахара.

После первичного допроса и дачи неподписаных показаний Арье Рубин сопровождал Михаэля в дом Бени Миюхаса. Там уже находились Эли Бахар, сержант Ронен и двое сотрудников, они вели тщательный обыск в поисках улики, которая, возможно, объяснила бы, что с ним произошло. Рубин, правда, никак открыто не выдал потрясения при виде вывернутых ящиков и черных нейлоновых мешков, в которые складывали заинтересовавшие следствие предметы. Но Михаэль, исподволь наблюдавший за его реакциями, вдруг проявится хоть какой-то признак того, что он знает, что случилось с его близким другом, невольно отметил его самообладание. И все же по напряженной позе Рубина, по повторяющемуся подергиванию левого века и по тому, как он раз за разом сжимал и разжимал кулак, Михаэль понял, насколько силен был внутренний надлом и какое напряжение он испытывал. Из своего опыта Михаэль знал, что есть люди, которых напряжение и тревога толкают к навязчивой, ассоциатиативной и неконтролируемой болтовне. Особенно если рядом с ними молчат, словно не замечая их состояния. Он действительно много молчал в присутствии Рубина и, кроме деловых вопросов, например, когда листал страницы маленького служебного ежедневника, лежавшего на тумбочке в спальне, и просил помочь разобрать почерк Бени Миюхаса или уточнить основные детали встречь, отмеченных за последнюю неделю, избегал разговоров с ним. Но Рубин не поддался искушению облегчить свое состояние словами; напротив, чем дольше они находились в доме Бени Миюхаса, тем более замкнутым он становился. Обратную дорогу в здание телевидения они проделали молча.И теперь, когда сидели в кабинете Рубина и пили кофе, который он приготовил для них, между ними по-прежнему стояла тишина. От лица Рубина веяло чем-то глубоким и серьезным; его взгляд напоминал взгляд человека, наблюдающего агонию близкого и дорогого ему существа, и не способного спасти его. Эту тишину нарушил Михаэль. Он поднял глаза на пробковую доску и стал рассматривать увеличенные черно-белые фотографии. "Это с Второй мировой?",спросил он, указывая на фронтальный снимок японских солдат, стоявших плотными рядами с поднятыми в знак капитуляции руками.

"Да, ответил Рубин, и посмотрел на пробковую доску так, словно заметил ее только сейчас, после долгого перерыва. "У меня целая коллекция. Вот, например, эти", он указал на другой снимок, где солдаты в серой форме сидели на песчаной земле, опустив головы. "Из Первой мировой, против французской армии. А вот эти", он перевел внимание Михаэля на небольшой цветной снимок солдат в камуфляжной форме тропической расцветки, "американцы во Вьетнаме. У меня целая коллекция, но здесь нет места".

"Коллекция, мягко говоря, не из веселых," заметил Михаэль. "А в каком -то смысле даже… странная, Вам не кажется?"

Рубин пожал плечами. "Меня интересуют именно такие вещи. Что я могу поделать, если это не считается нормальным?"

"Здесь нет арабов и израильтян, скажем, египетских солдат… классические снимки …", подумал вслух Михаэль и поставил пустую кофейную чашку на стол.

Рубин сжал губы в подобие полуулыбки, безрадостной, натянутой. "Это здесь не нужно, это слишком близко к дому", тихо сказал он, "это у меня вот здесь", добавил он и указал на голову.

"Говорят, что Вы сами были в плену во время войны Судного дня", заметил Михаэль негромко.

Рубин скривил губы в пренебрежительной гримасе, провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть это выражение, вперил взгляд в стену напротив и попросил: "Оставьте…Это какой-то миф. Не стоит об этом говорить. Не то, чтобы я был настоящим пленником. Если вы не возражаете," поспешно добавил он, нажимая кнопку на приборе, стоявшем на тумбочке рядом со столом, "я хочу оставить его включенным". В верхнем углу экрана было видно лицо Цадика в черной рамке, а в центре, на фоне старых фотографий Цадика от юности до самых последних снимков (один с президентом Соединенных Штатов и его супругой, другой в компании председателя рабочего комитета; одни фотографии были черно-белыми, другие цветными), находился Гиора Эйлам, эксперт по проведению поэтических вечеров и ретро-концертов, автор текстов особенно проникновенных, печальных песен. В черной рубашке, пуговицы которой, казалось, вот-вот разлетятся, он то и дело приглаживал то, что когда-то было светлой челкой, а теперь превратилось в какой-то пучок волос, словно небрежно приклеенный к его лбу, морщил свое веснушчатое лицо, румянец которого грим так и не смог скрыть. Его короткие пальцы были сплетены. и покоились на коленях. Со сдержанной скорбью, словно сдерживая слезы, он перечислял имена тех, кто стоял рядом с Цадиком : бегло упомянул Ицхака Рабина, Голду Меир, Переса, Шарона в генеральской форме, Аббу Эвена, президента Горбачева, президентов Картера и Клинтона, писателя Гюнтера Грасса, пожилого Ива Монтана. Особенно задержался на снимке, где Зоар Цадик, молодой и длинноволосый, сияет широкой улыбкой, обнимая Софию Лорен за плечи; затем показал его в компании Арика Айнштейна и Ури Зоара). Он рассказывал о любви покойного Цадика к израильской песне, особенно к песням памяти, и с улыбкой, словно прорвавшейся вопреки скорби, добавил, что всякий, кто знал Цадика, не раз слышал, как тот напевает, фальшивя, ׳Холм боеприпасов׳ и ׳Мы оба из одной деревни׳.

"Вот на это у них столько бюджета, сколько угодно, на национальное самовосхваление", пробормотал Рубин. Михаэль отметил про себя, что это первый раз, когда он слышит, чтобы Рубин говорил с такой откровенной, почти ядовитой резкостью вне экрана. "Есть люди, которые скользят по жизни, как начинающие лыжники по учебному склону", продолжил Рубин, не отрывая взгляда от монитора. "Хорошие парни, как принято говорить, ׳любимцы всех׳. Кто не любит Гиору? Кто скажет о нем плохое слово? Но что такое Гиора, если не собрание клише и бесконечного заискивания? Последовательное уклонение от любого конфликта ради чистой популярности? Я не выношу ׳приятных׳ людей, у которых нет ни одного врага в мире". Рубин полностью приглушил звук, но не выключил аппарат. "Мне нужно быть в курсе всего", извинился он, "даже если они пока крутят сплошной нафталин. Скоро будет специальный выпуск и прозвучит официальное сообщение о Цадике и о телевидении."

Михаэль всматривался в удлиненные, темные, глубокие глаза Рубина и в тонкую сеть мелких морщинок вокруг них; в складку между густыми бровями, придававшую его лицу строгость; на тонкий нос с легкой горбинкой, делавшей его облик притягательным; в глубокие борозды вдоль щек, намекавшие на пережитые страдания; на полные губы, вовсе не свидетельствующие о сибаритстве; в коротко остриженные серебристые волосы. "Какой красавец, настоящий мужик. В реальной жизни он еще красивее, чем по телевизору, видно какой он высокий и все такое… Напоминает Пола Ньюмана, не правда ли?" — сказала о нем накануне Яфа из криминалистики, когда они стояли в коридоре перед дверью кабинета Михаэля, направляясь на короткое совещание по результатам посмертной экспертизы Мати Коэна. "Будьте уверены, этот из тех, кто может заполучить любую женщину, если только захочет," прошептала она, а, спустя мгновение, добавила: "Но он не выглядит человеком, который так уж хочет. Он не радуется этому и не старается. В нем есть что-то даже… мертвое, что ли? Ну, может сейчас он в трауре. Говорят, он по-настоящему любил Тирцу, даже после развода. А ты что о нем думаешь?" спросила Цилю, стоявшую рядом и уже положившую руку на дверную ручку.

"Да", рассеянно отозвалась та, — "он не выглядит каким-то уж большим донжуаном. Но, как я поняла, нет женщины, которая бы…"

"Есть такие", задумчиво произнесла Яфа, "которые не умеют отказывать женщине . Если она западает на него и хочет — он соглашается, у него прямо такое лицо"

"Хорошая метода", заявила Циля с внезапной горечью в голосе. "Удобно устроился:и трахаешься", продолжила она, "и, при этом, ни в чем не виноват и ни за что не отвечаешь". Яфа посмотрел на нее с изумлением. "Даже если ребенка себе сделаешь внебрачного, ты все равно не виноват. Что тут скажешь? Рай. Парень ну просто замечательный!"

"Я и правда думаю, что он хороший парень", повторила Яфа. "Может слабохарактерный, но в нем есть…Говорят, он добрый, из тех кто всем помогает."

"Наслышаны, как же. Конечно, он просто душка", пробормотала Циля и нажала на ручку. Она вошла в комнату и захлопнула дверь, не дожидаясь Яфы и Михаэля.

"Что это с ней?", удивилась Яфа и тряхнула своим конским хвостом. "Прямо мужененавистницей стала. Почему? У нее проблемы с Эли?"

Михаэль пожал плечами. "А у кого их нет?", ответил уклончиво, открыл дверь и подождал пока Яфа войдет внутрь. Он тоже замечал настроение Цили, которое в последнее время было особенно мрачным, и беспокойство Эли Бахара. И, хотя он был очень вовлечен в их брак, в их жизнь, в их отношения с детьми - в конце концов, именно он был главным сватом и крестным их старшего сына - он не осмеливался спросить прямо. Самое большее, что он позволял себе, - спросить у Эли Бахара: "Как дела?" И посмотреть на него испытующим взглядом, таким, который мог заставить Эли Бахара неловко заерзать и спросить :"Что?" Но Эли только избегал его взгляда. Перед тем, как уехать в отпуск, Михаэль дважды приглашал его на быстрый кофе на углу улицы, только вдвоем, и спрашивал: "Как дела?" и "Как ты?",с явным намерением, уверенный, что Эли понимает: он действительно интересуется и готов выслушать что его тревожит. Но и тогда Эли уклонялся: один раз сказал "Все в порядке, а что?", а второй раз даже ответил: "Не очень",- но не стал вдаваться в подробности и поспешил сменить тему.

Яфа была права, подумал Михаэль, глядя сейчас на Рубина. В его лице была какая-то богартовская жесткость, из тех , о которых принято думать, что женщины их любят, потому, что в делах с женщинами это всего лишь маска, скрывающая способность к крайней мягкости. И было заметно - и по тому, как Рубин вчера говорил с Яфой по дороге из Русского подворья, тихим голосом, и по тому, как он смотрел ей в глаза, так что было видно: она буквально тает, - что Рубин прекрасно знает, какое впечатление производит на женщин, хотя по нему самому нельзя было сказать, что это доставляет ему особое удовольствие. В его глазах было какое-то выражение щедрости, а может быть, на самом деле это была слабость - но невозможно было не почувствовать силу той чувствительности, которая из них исходила.

"Вы, обычно, здоровый человек?", спросил Михаэль. Рубин отпрянул и посмотрел на него с недоумением. "Я имею в виду — сердце, давление и все такое. Здесь, в анкете, записано…", — Михаэль указал на бланк, который вынул из коричневого конверта, который держал в руках. В нем было подписанное Рубиным заявление, касавшееся расследования смерти Тирцы. "Тут указано, что Вам пятьдесят, Вы родились в сорок седьмом. Это верно?"

"Верно. Через два месяца пятьдесят один", уточнил Рубин и снова растянул губы в подобие улыбки. Но легкая дымка вдруг помутнела мягкую серость его глаз. "Почему Вы спрашиваете о моем здоровье?"

"Это стандартный вопрос", объяснил Михаэль. "Мы не хотим подвергать людей лишнему напряжению, как это было в случае с Мати Коэном".

"Вы тоже считаете, что у Мати Коэна случился сердечный приступ из-за допроса и напряжения?" прямо спросил Рубин. "Не следовало соглашаться допрашивать его в таком состоянии. Я прямо сказал Цадику… а? Впрочем, какая теперь разница". Рубин пренебрежительно махнул рукой и выжидающе посмотрел на Михаэля.

Михаэль не ответил и лишь снова спросил, делая вид, что сосредоточен на бумаге, которую он достал из конверта, есть ли у Рубина какие-либо особые проблемы со здоровьем.

"У меня нет никаких особых проблем", ответил Рубин.

"Вы принимаете какие-либо лекарства регулярно?"

Рубин посмотрел на него с некоторым недоумением. "Ничего", проговорил он, и недоумение в его глазах сменилось настороженностью. "Иногда какой-нибудь оптальгин от головной боли, иногда спина болит, аллергия в межсезонье— у меня аллергия на цветение кипарисов — ничего особенного. А при чем тут Цадик?"

"Мы спрашиваем всех", повторил Михаэль, "так же, как мы спрашивали всех, где они были сегодня утром, когда Цадик…"

"Да," рассеянно сказал Рубин. Парень…… его зовут Эли? Спросил меня. На этом допросе, это ведь был допрос. Я ему сказал: я был здесь. С доктором Ландау, врачом из ׳Бецлем׳. Мы прошлись по материалу и по статье для пятничной программы. У Вас это не записано?»

"Похоже, что да," сказал Михаэль, переняв рассеянную манеру речи, которой незадолго до этого говорил Рубин. "Но не все отчеты сейчас у меня, у меня только…" Он порылся в коричневом конверте и достал из него маленький блокнот на спирали. «…и меня попросили еще раз задать Вам этот вопрос."

"Я был здесь все это время, я им сказал", — ответил Робин.

"И Вы уверены, простите, что снова возвращаюсь к этому вопросу, что отсюда Вы никак не связывались с Бени Миюхасем?"

"Конечно", подтвердил Рубин, и все его тело вдруг напряглось. "Да я бы только рад был иметь с ним связь. Вся эта история совершенно нелепая, поверьте мне. Я искал его как сумасшедший еще до… до того как нашли Цадика… Хотел сказать ему, что утвердили постановку ׳ Идо и Эйнам ׳, что ему разрешили закончить ее, то есть…Но я нигде не мог его найти. С тех пор я о нем ничего не слышал. Я просто не понимаю этого…И это…я просто беспокоюсь за него…Не понимаю, почему он хотя бы не позвонил мне…

"И Вы не представляете, кто тот человек, который пришёл к нему и якобы забрал его с собой"»

"Почему ׳якобы׳ , удивился Рубин, "так сказала Сара, она была дома с ним, не так ли?"

"У Бени Миюхаса и Сары были близкие отношения", отметил Михаэль.

Рубин пожал плечами. "Кто его знает?" сказал он, "говорят, что между режиссерами его актерами всегда так бывает."

"Ну, да", пробурчал Михаэль, "мы же не маленькие дети, и Вы понимаете, о чем я".

"Это Вы меня спрашиваете или утверждаете?" усмехнулся Рубин.

"Я спрашиваю Вас," сказал Михаэль, "я спрашиваю Вас, говорил ли он с Вами об этой девушке, Саре, и я прошу Вас — прошу Вас— скажите мне все, что приходит Вам в голову о человеке, который пришел забрать его. Кто, по Вашему мнению, это мог быть, даже если для этого нет никакой основы. И я спрашиваю Вас еще о взаимоотношениях Бени Миюхаса с Цадиком и о месте, где он может находиться, потому, что при сегодняшних обстоятельствах он не просто подозреваемый , есть еще мысли о…его жизни в опасности. Вы понимаете, что он в очень шатком состоянии и есть вероятность что он может причинить себе вред, а вы близкие друзья. Сейчас не время что-то скрывать.

"Мы близкие друзья, это правда. Больше того", сказал Рубин, "мы братья. Бени Миюхас мой брат".

"Вы это говорите в переносном смысле, нет?"

"Иногда выбранный тобой брат ближе ,чем родной," тихо сказал Рубин, опустив глаза.

"Вы знакомы с детства", заметил Михаэль и посмотрел на фотографию в правом углу пробковой доски, точную копию той фотографии в рамке с ежегодной школьной экскурсии, которую он видел в доме Бени Миюхаса. На снимке были Бени Миюхас, Рубин и их еще один друг, а также Тирца в юности.

"С детства," подтвердил Рубин, проследив за его взглядом, "я единственный сын, и Бени тоже был единственным ребенком. У меня были пожилые родители, пережившие Холокост. Мой отец умер, когда мне было двенадцать, моя мать еще жива. У Бени тоже были пожилые родители, очень пожилые. Я думаю, одна сторона их родом из Турции, а другая… не помню, может бухарская… Там была тяжелая история - детей не было, и через десять лет его отец женился на другой женщине, и она родила трех дочерей, а потом мать Бени внезапно забеременела, и он родился. Отец жил на два дома, метался, стараясь прокормить две семьи. Они были бедны, мы нет. Мы получали репарации от Германии, они — социальную помощь. Он приходил ко мне, я помогал ему с уроками… Мы играли в футбол, так все и началось. С тех пор мы почти не расставались."

"Сруль?"( сокращенное от Исраэль) , спросил Михаэль, и посмотрел на фотографию.

После долгого молчания Рубин вздохнул. "Да, и Сруль тоже. От кого ты узнал о Сруле?"

Михаэль не ответил.

"Сруль, он…— это тот, с кем мы познакомились, когда нам было четырнадцать, в девятом классе. Он был… он происходил из семьи ревизионистов, его отец репатриировался из Ирака, женился на польке и был связан с ближайшим окружением Бегина, был в ЭЦЕЛе, я уже не помню… в подполье… где был Бегин — он тоже был там. Позже Сруль пришел с нами в молодежное движение, в ׳Маханот олим»׳. Дома у него был скандал —хотели, чтобы он пошел в Бейтар и все такое…" Рубин замолчал и через несколько секунд добавил: "Но он не живет в Израиле".

"Он уехал после войны", заметил Михаэль, "из-за ранения".

"Он в Лос-Анджелесе, стал религиозным, стал ультраортодоксом,", сказал Рубин, "Полностью," добавил он с горечью. "Сначала мы поддерживали связь, но уже много лет как.…" Его голос затих, но Михаэль молча ждал. "Уже много лет мы не разговаривали", добавил Рубин.

"Только Тирца," просто сказал Михаэль, словно констатируя факт. "Только она все эти годы оставалась с ним на связи."

"Тирца?!",изумился Рубин. С чего вдруг Тирца? При чем тут Тирца и..."

"Она ведь была в вашей компании, она с вами на этой фотографии, верно? Три мушкетера все такое?"

"Ну да, была…когда-то, конечно, когда мы были молодыми…и…как мы, как Бени и я. Но потом…"

"За месяц до своей смерти она была в Соединенных Штатах", заметил Михаэль. "Мы подумали, что она поехала встретиться с ним."

"С какой стати?!", рассердился Рубин. "Она поехала по работе, всего на две недели, вообще-то от работы. Большую часть времени она провела в Нью Йорке, у нее были встречи с продюсерами… я не знаю…может, она была и на Западном побережье…" Его голос стал осторожней. "Я не знаю подробностей этой поездки. После этого мне не довелось с ней поговорить", сказал он наконец.

"На самом деле она , была в Лос-Анджелесе три дня", заметил Михаэль. "Нам это известно наверняка У нас есть данные о гостинице и о ее встречах," сказал он не меняя выражения лица (на самом деле никаких таких сведений у него не было). «"Вы не думаете, что она встречалась со Срулем?"

"Неважно", отмахнулся Рубин. «"Хотите еще кофе?"

"Почему бы и нет? Раз уж человек добирается до Лос Анджелеса, допустим, даже по работе, Вы не думаете, что она постаралась бы разыскать кого-то, кто был ей так близок в юности? Вы бы на ее месте не попытались?"

"Если так — она мне не сказала," сухо произнес Рубин, "ни мне, ни Бени, Бени бы мне сказал".

"У Вас есть адрес Сруля?"

"Почему он Вас так интересует?" спросил Рубин, в его голосе слышалось удивление, но Михаэлю показалось, что в нем есть нотка раздражения.

"По-моему, вполне естественно, что мы им интересуемся. Особенно если последний человек, который видел Цадика живым, это ультраортодокс с обожженной кожей. По-моему, вполне естественно подумать о Вашем друге Сруле, разве нет?"

"Не может быть", возразил Рубин после короткой паузы. "У Сруля не было никакой связи с Цадиком. Он вообще его не знал. С какой стати…И, если бы Сруль приехал в страну, Вы же не думаете, что мы бы знали об этом?"

"Вот что я хочу понять", сказал Михаэль, "именно это я и спрашиваю: если бы он приехал в страну, позвонил бы он Вам или Бени Меюхасу?"

"Без сомненья"», отозвался Рубин. "Я бы знал об этом заранее. Несомненно".

"Скажите мне", медленно произнес Михаэль, "он состоятельный человек, Сруль?"

"Откуда мне знать… Мне кажется, он очень преуспел, кажется, в алмазах", неохотно сказал Рубин. "Он женился на американке из ультраортодоксов. У ее отца была…была шлифовальная мастерская алмазов, богатая семья… Она старшая дочь ювелира…что-то вроде… она, кажется, родилась с парализованной рукой или что-то такое… Я не знаю подробностей, но их поженили из-за… Короче, ей нужно было найти кого-нибудь…"

"Вы с ним не встречались?", удивился Михаэль, "Вас не пригласили на свадьбу?"

"Нет, вообще-то нет", сказал Рубин. "Я встречался с ним дважды, много лет назад, в Лос Анджелесе, и он даже не пригласил меня к себе домой. Я не понял почему…То есть понял .У него была новая жизнь…Он не хотел вспоминать то, что было раньше… Между нами возникла какая-то отчужденность…Он уже был не тот человек. Он стал ультраортодоксальным евреем в полном смысле этого слова: произносит благословение перед каждым кусочком какого-нибудь фрукта, произносит благословение, когда выходит из туалета. Понимаете, о чем я?"

Михаэль кивнул, показывая, что понимает. "Когда Вы видели его в последний раз?", спросил он.

Рубин долго размышлял, прежде чем ответить. "Лет семнадцать, думаю… не уверен", сказал он, неловко поерзав в кресле.
"Трудно поддерживать связь после стольких лет и… даже на Рош ха-Шана (еврейский новый год) он не …мы даже по телефону не разговаривали. Я чувствовал, что он не заинтересован в общении, это, скорее, такое ощущение. Ему также не нравилось то, чем я занимаюсь на работе…"

"Почему он не отвечал? Из-за политики? У него что, правые взгляды?"

"Не совсем", сказал Рубин неловко. "У него … он стал антисионистом. То есть он… по его мнению, он был настоящим сионистом, как эти, из ׳Нетурей Карта׳ или что-то вроде того - ультраортодокс. Он говорил, что не следовало создавать еврейское государство на земле Израиля раньше времени, до прихода Мессии…Говорил, что это было осквернением святыни, и всякие такие вещи, просто невозможно поверить…Вдруг человек, которого ты знаешь как… как самого себя, вдруг говорит так, будто в него вселились демоны. Я понял, что разговаривать не с кем. Наша вторая встреча была ужасной."

"А Бени?"
"Что Бени?"
"Поддерживал с ним связь?"

"Нет, совсем нет, как и я. Он встречался с ним чаще, может быть, четыре раза, я думаю, потому что Бени упрямый и думал, что сможет измениться… Но он также порвал связь с Бени десять лет назад, и связь с Тирцей тоже оборвалась".

"И все-таки", сказал Михаэль, глядя себе под ноги, на груды пожелтевших газет, журналов, фотографий и кассет, наваленных вокруг них, «"именно он финансировал постановку ׳Идо и Эйнам׳, а вы ведь собрали для этого деньги у него, не так ли?"

Рубин выпрямился в кресле. Он долго молчал, а затем испуганно посмотрел на Михаэля. "Это… об этом Бени никогда не должен узнать", произнес он сдавленно. "Я не понимаю, как вы это узнали. Никто в мире не знал, кроме меня и Цадика, и, конечно же, Сруля. Даже Тирца и та не знала. Уж тем более не Бени, и не Агар, и никто другой… Это был мой с Цадиком секрет. Цадик был порядочным человеком, он не стал бы рассказывать вам такое… Вся гордость Бенни держалась на том, что он думал и верил, будто его талант наконец-то признали, и… Думаете, что без денег со стороны ему позволили бы сделать что-то подобное?"

"Но Вы поддерживали связь не семнадцать лет назад, а полтора года назад", сухо заметил Михаэль. "Сейчас не время скрывать такие вещи, и я прошу вас рассказать мне точно, что и как было, во всех подробностях. И для этого я также…" Говоря это, он положил на стол маленький диктофон, включил его, назвал дату , время и имя своего собеседник - "Я Вас записываю."

"Вы думаете, что тот хареди, который приходил к Цадику, это Сруль?," — задумчиво произнес Рубин. "Не могу сказать, что мне это не приходило в голову,, но я предпочел бы…"

Я прошу Вас сейчас рассказать все подробности о том, как Вы с ним связались, и о деньгах, которые были переведены для постановки фильма ׳Идо и Эйнам׳," настаивал Михаэль.

Рубин огляделся вокруг, словно пытаясь выиграть время, но даже не предложил еще кофе. "Да", сказал наконец он, "я думал, что нужно помочь Бени выразить весь его талант. Ему пятьдесят, как и мне… Если человек в этом возрасте не может сделать то, о чем мечтал всю жизнь… Вы хоть представляете, к скольким людям он обращался, пытаясь рассказать историю Агнона, и сколько раз ему отказывали? — а я хотел…Я говорю Вам: Бени мне как …как брат. Единственный брат",

"И Сруль тоже, если судить по их готовности собрать два миллиона долларов", сухо заметил Михаэль.

"В этом смысле, да", согласился Рубин, "я знал, что если я попрошу его, и если речь пойдет об рассказе Агнона, а не о каком-нибудь политическом проекте или о чем-то ׳актуальном׳, он даст деньги"

"Я встречался с ним…" - Михаэль заглянул в блокнот со спиралью, нарочно затягивая паузу - на самом деле он прекрасно помнил даты, указанные в секретном досье Цадика, - и слышал тяжелое дыхание Рубина, чувствуя напряжение в его теле еще прежде, чем тот вытянул ноги. "Ровно два года назад, на Хануку, в Лос -Анджелесе".

"Я пришел к нему домой," — признался Рубин. "Без предупреждения. Я ждал его, подстерегал. Адрес у меня был…от одной его родственницы в Израиле. У него там была какая-то родственница в…не важно, не помню. Я взял…Я уже знал, что у него родилось пятеро детей. Все эти годы я знал, что с ним происходит… Я…Можно сказать, что я человек сентиментальный… Я не смог принять этот разрыв. Я не из тех, кто покорно принимает приговор, как Вы понимаете по моей работе…по моей программе…по всей моей жизни. Я решил действовать… Я пришел к нему домой, ждал, подстерегал, умолял. Он согласился. Даже ультраортодокс может сделать доброе дело для светского.Так он и стал тайным, скрытым продюсером. Продюсер из тени. Условие было такое: ни один человек в мире не должен об этом узнать, и я не собирался никому об этом рассказывать. Только Вы все равно… Я не знаю, как вы об этом узнали…"

"Вы-то как раз должны знать такие вещи", удивился Михаэль и кивнул в сторону груды касет у ножек стола. "Ведь и Ваша работа основана на расследованиях, и Вы сами нередко проводите расследования. Вы же сами рассказывали мне, как вышли на того врача…и на семью того палестинского парня, над которым издевались и на…"

"Да," вздохнул Рубин, "но на самом деле я не хотел, чтобы Бени об этом знал, ни Бени, ни кто-либо другой, потому что… Вы должны понимать, какое это унижение для режиссера такого калибра, как Бени, ставить всякую ерунду на телевидении. Чего ему только не давали? Он ставил религиозные программы, игровые шоу… детские передачи в студии… Чего только не было. И раз в несколько лет какой-нибудь фильм, обычно документальный, что-то нейтральное… бессодержательное, и он…"

"Как это произошло?" — спросил Михаэль.

"Это наше телевидение," с горечью сказал Рубин, "здесь вам не Голивуд и не Чинечита. Это место ужасно деградировало…,А он… Бени начал работать на государственном телевидении с самого начала, с первых дней.У него были надежды…Он думал… И поначалу он действительно поставил несколько вещей… Если хотите, можно посмотреть, у меня, кажется, даже есть несколько записей…Тогда еще не было видео, не было видеокамер… Я переписал их на кассеты всего несколько лет назад… Я могу показать Вам, какой у него был талант… Но постепенно его оттеснили сторону. Уже много лет как… Он не мог уйти. Он не из тех, у кого хватает инициативы, чтобы… Ему нужна была стабильная работа. Он уже махнул рукой, сидел здесь и ждал пенсии. И какое же было для него счастье, когда Цадик позвонил ему и сказал про ׳Идо и Эйнам׳. Вы не можете себе представить, что это было для него… Вдруг он снова стал таким, как… каким был когда-то, когда мы были молодыми… Это было…"

"Значит, у него не было никакой причины затаить обиду на Цадика?" спросил Михаэль.

"Нет, что Вы, вовсе нет," запротестовал Рубин. "Наоборот. Что вы думаете, я говорил Вам и Вашим коллегам, я уже раньше сказал начальнику округа, Шореру, сказал ему и комиссару полиции тоже сказал: никто в мире не знает моего Бени так, как я. Дело не только в том, что он не причинит вреда ни одному человеку - он и муху не способен обидеть. У него не было никакой причины убивать Цадика, и невозможно, чтобы он это сделал. Бени не убийца, ни при каких обстоятельствах, он не…Он скорее покончил бы с собой, чем…Он уже…я…Ну, при таких обстоятельствах, со всем тем, что вы знаете, я могу Вам сказать, что он…он уже пытался покончить с собой… с помощью таблеток. Он думал что его собираются уволить…почти что…И Вы не представляете, как я сейчас за него беспокоюсь из-за…" - Телефон зазвонил и прервал взволнованный поток его слов. Он умолк, провел рукой по лицу, просмотрел на аппарат, пожал плечами и позволил ему звонить. "Все равно это не Бени," сказал он в пустоту комнаты. "Он позвонит, если вообще позвонит, на мобильный."

"Кто, собственно, был ответственным за… за это неправильное использование таланта Бени или, как вы это называете, за это унижение?" — спросил Михаэль.

"Нет какого-то одного человека," — сказал Рубин после долгого молчания. "Не Цадик, если вы это имеете в виду. Это вообще вопрос о сегодняшнем мире и о силах, которые в нем действуют, а не о каких-то конкретных людях. Это вопрос рейтингов, денег, гибкости, борьбы за власть и самой природы этого медиума, телевидения, о сущности этого средства массовой информации, телевидения, у которого довольно большая власть как у средства воздействия: власть разрушать, но иногда и созидать. И о том, что произошло с тем, как Израиль думает о самом себе, что он думает о литературе, об искусстве. О Бялике и Агноне. И о том, что наше телевидение приблизилось к правительству — и хочет думать, будто большинство народа Израиля глупо и пусто. К счастью, нынешнего генерального директора Управления вещания тогда еще не было, когда пришли эти деньги. Он бы не позволил… конфисковал бы их на какой-нибудь зрелищный развлекательный вечер или или на какую-нибудь ׳ханукальную феерию׳. Ну, может быть, глупо ожидать…ведь на самом деле нет никакой связи между телевидением и искусством в привычном смысле."

"Правда?" спросил Михаэль. "Вы так думаете? В принципе? А как же Би-би-си? А такие вещи, как Деннис Поттер? Вы стоите на своем?"

"Нет, конечно, Вы правы" ответил Рубин и с горечью добавил: "Великое искусство может вырасти и на телевидении. Дело в том, что с нами произошло —телевидение это символ, это место, где ты чувствуешь это сильнее, чем где-либо еще; это сознание страны. А тот, кто находится здесь, как я, видит: — это сознание полностью отстранилось"

На мгновение воцарилась тишина, потом Рубин тихо произнес: "Не знаю, зачем я все это Вам объясняю. Ведь и так понятно. Я рассказал Вам что-нибудь новое?"

"Цадик руководил телевидением последние три года," сказал Михаэль." Но до него были…»

"Ничего не вышло," решительно подвел итог Рубин. "Люди хотят выжить.Они не могут позволить себе проект, который съест весь бюджет драматического отела. Ему говорили: сделай что-нибудь менее…менее помпезное - это было одно из слов, которыми они пользовались. Говорили ему: ׳Экранизируй короткий роман, современный рассказ. Что-нибудь вроде того, что сделал Ури Зоар с ׳Три дня и ребенок׳ А.Б. Иегошуа, или как ׳Хирбет Хизе ׳ Рама Леви, короткий телевизионный фильм, на полчаса-сорок минут, что-нибудь в этом роде׳ "

"Он не хотел?"

"Нет, как раз хотел. И было несколько попыток: рассказ Яакова Шабтая, один самостоятельный сценарий… Я могу показать Вам. Но мечтой всей его жизни было…" Рубин открыл боковой ящик своего стола и вынул оттуда три кассеты, стянутые резинкой. "Вот незаконченный материал. Я храню его в нескольких копиях."

"Идо и Эйнам“, задумчиво произнес Михаэль вслух. "В конце концов это история о любовном треугольнике: одна женщина и двое мужчин, которые соперничают между собой во всем…"

"Вы знаете этот текст?" подозрительно спросил Рубин. Михаэль кивнул, подтверждая. "Наверно, Вы читали его давно," сказал Рубин. "Если бы Вы прочли его сейчас, Вы бы увидели его иначе. Во всяком случае, Бени видел его совсем по-другому. В его глазах это вообще история о… не знаю… Он даже что-то написал об этом, надо найти…" Он наклонился к ящику стола. "Я найду," пообещал он. "В его представлении это вообще история о наследии восточных еврейских общин и о том, как цивилизация, интеллектуальные, академические силы, подавляет первозданность, живые, спонтанные истоки, дух и чувство народа, и все в таком роде. И он считал, что сионизм совершил серьезную ошибку, отождествив себя с западной цивилизацией. Но если Вы спрашиваете меня по-настоящему," продолжил он, "думаю, его прежде всего привлекали именно тайна, загадочность, глубина этого рассказа. Его завораживали именно визуальные возможности этого текста… Он просто хотел попробовать справиться с его величиной…" Его голос постепенно затих, и он лишь пожал плечами, словно отказываясь от попытки объяснить.

"Позвольте мне на минутку", медленно произнес Михаэль, "побыть конвенциональным -то есть задать ожидаемый вопрос."

"Пожалуйста, прошу," согласился Рубин, "хотите воды?" И, не дожидаясь ответа, он встал, наклонился, достал из-под стола бутылку минеральной воды и несколько одноразовых стаканчиков, и налил воду в два стакана. "Это может освежить," добавил он, и тут же тихо рассмеялся. Я не о воде, просто без какого-либо конвенционального вопроса Вы бы разрушили мои стереотипы о полиции."

"Речь пойдет о человеке, который в последние годы жил с женщиной, которую Вы любили всю свою жизнь, женщиной, которая была Вашей женой и которая Вас оставила. Разве это не повлияло на Ваши отношения?"

"Нет," сказал Рубин, "этот вопрос повторяется каждый час в последние дни. С тех пор как Тирца … ее больше нет, не было ни полицейского, ни врача, ни коллеги по работе, который бы не задал его, прямо или намеком. Удивительно, правда, насколько …насколько у людей мало воображения. В самом деле, люди судят по себе, по своей собственной истории; они не способны представить, что другие люди, иные, могут думать и чувствовать по совершенно иным схемам, чем те, к которым они привыкли."

"Никаких конфликтов не было?"

"Я не знаю, как это объяснить", устало сказал Рубин. "У меня нет объяснения. А должно быть? Я любил их обоих, и Бени, и Тирцу. Мой брак с Тирцей закончился из-за наших собственных дел; мне сейчас не хочется об этом говорить. Да и, наверно, Вы уже слышали… Я видел, что Вы разговаривали с Нивой, а она, как известно, не слишком это скрывает," добавил он с горечью.

"Вы говорите о ребёнке?" — спросил Михаэль

"Об этом Тирца не знала… Надеюсь, что не знала. Я просто хотел… хотел избавить от лишней боли", объяснил Рубин. И вдруг показалось, что его щеки словно осунулись, будто лицо на мгновение втянулось внутрь, исказившись выражением боли. "Но были и другие вещи… ты стоишь перед женой, снова и снова она хочет знать… что-то услышала, что-то увидела, что-то почувствовала. Ты отвечаешь, лжешь…конечно лжешь, а что еще делать? И, в конце концов, доходит до того что даже когда ничего нет, попробуй докажи, что у тебя нет ׳сестры׳…Спрашивают, где ты был, с кем, когда…А при моей работе…попробуй объясни, что нет… Ведь я человек с прошлым… И Тирцу я понимаю… вся эта роль женщины, которая следит и вынюхивает за своим неверным мужем… в этом есть что-то унизительное. Она вовсе не хотела этой роли, этого положения… В конце концов мы расстались, другого выхода не было. А потом…Бени ведь всегда ее любил…Я бы предпочел…предпочел, чтобы она жила с человеком, который ее действительно любит. Он оставался ей верен все эти годы, без надежды и без ожиданий. Он просто не женился ни на одной женщине. Конечно, у него были…" Его голос затих, но Михаэль продолжал молчать. Тогда Рубин снова заговорил: "Были… можно сказать, подруги, женщины, но ничего не получалось. Он ждал и ждал, и в конце концов получил Тирцу. Я же говорил Вам - он человек не гибкий, не умеет идти на компромиссы.Ни в чем. Предпочтет ничего, чем компромисс ради выживания. Он, конечно, никогда скажет Вам это прямо, но я это знаю. Поверьте мне, он никого не тронет."

"И Сруль?" спросил Михаэль.

"А что со Срулем?" Если он в стране — мне об этом ничего не известно. Он со мной не связывался".

"По нашим записям, он въехал в страну…" Михаэль снова заглянул в свой блокнот со спиралью, делая вид, что сосредоточенно сверяется, и краем глаза увидел как Рубин насторожился — "Два дня…, он приехал два дня назад, через сутки после того, как Тира погибла…"

"Может быть, он хотел приехать на похороны," предположил Рубин. "Понятия не имею, как он об этом узнал…может, из газет…ээ… Но я не видел его на похоронах. Можно проверить, ведь похороны снимали…"

"Это Вы сообщили ему о смерти Тирцы?"

"Честно говоря, нет", сказал Рубин с виноватым выражением лица. "Я не успел… так и не дошел до этого…"

"Но, вероятно, он все-таки об этом услышал»".

"Может, от Бени," предположил Рубин, демонстрируя сомнение. "Не представляю , как иначе… Ведь Бени не был…Но возможно…Если Тирца поддерживала с ним связь…тогда, может быть, Бени ему позвонил…"

"А почему, собственно, она поддерживала с ним связь?" спросил Михаэль.

"Понятия не имею," сказал Рубин. "Клянусь тебе, может быть, чтобы получить от него деньги на завершение проекта. Не забывай: она, по сути, была женой Бени во всем. И по-моему, она его любила."

"Она знала, что бюджет от него?"

"Нет", испугано сказал Рубин. "С чего вдруг? Она ничего не знала. Но, может быть, ей пришла в голову мысль, что… Но подождите…" Он взглянул на часы и прибавил звук на мониторе. "Вот это я хочу увидеть. И не на мониторе, а вживую. Пошли со мной, спустимся в студию, если хотите или если Вам это нужно. Сейчас будет экстренное включение…сообщение о Цадике, выступление Хефеца. Я хочу посмотреть это из студии. Если Вы все равно собираетесь здесь ходить, можете пойти со мной в студию".

Они остановились подождать лифт, но Рубин очень быстро потерял терпение и уже собирался спускаться по лестнице. В этот момент лифт остановился и он резким движением распахнул узкую дверь. В лифте стоял Хефец, голый до пояса и просовывал руку в рукав темно-синей рубашки. Рядом с ним стояла молодая женщина, растрепанная с раскрасневшимся лицом. На ее плечи был накинут темный мужской пиджак, а в руках она держала большую коробку с пудрой, пуховку и толстую кисть. "Сначала надень рубашку," успели они услышать, как она сказала, прежде чем Рубин махнул рукой и захлопнул дверь лифта.

"Давайте спустимся по лестнице, все равно в этом лифте всего два места", предложил он Михаэлю. Когда они сбегали вниз, добавил, запыхавшись: "Это не то, что Вы подумали. Если решили, что Хефец развлекается…Он выходит в эфир, одевается, гримируется…, так иногда бывает в чрезвычайной ситуации, одеваются на ходу." Когда они спустились на нижний этаж, Рубин быстро направился к буфету, остановился у входа и посмотрел на монитор, висевший на стене напротив. Буфет был почти пуст, только за двумя столами сидели люди: вокруг одного стола сидела группа мужчин в синих рабочих комбинезонах, они молча ели; в противоположном углу сидели Наташа и Шрайбер, уставившись на монитор, который беззвучно показывал пяточные новости второго канала на пять часов. На фоне движущихся губ диктора было видно увеличенное фото лица Бени Миюхаса, а под ним надпись: "Бени Миюхас, режиссер. Полиция просит общественность помочь в его розысках". Увидев Рубина, Наташа убрала руку с подбородка и встала, но он жестом попросил ее подождать. "Позже", — тихо крикнул он ей. Она снова села и только после этого кивнула Михаэлю в знак приветствия.

"Если буфет выглядит вот так, совсем пустой, и при этом еще полно суфганиет," сказал Рубин и медленно направился к лестнице, "значит положение действительно ужасное. Это Вам наглядная иллюстрация того, что происходит, потому, что буфет- это, как говорится, самое сердце этого места. Все здесь происходит, все - с самых первых дней телевидения. Вон ту правую стену, которую Вы видите, мы строили прямо во время еды…вот сейчас прямо помню это, Цадик…». Вдруг он закашлялся, будто поперхнулся. Глаза его наполнились слезами и он ускорил шаг. Микаэль пошел за ним в студию.

Рубин велел Михаэлю встать в комнате осветителей, и тот сначала действительно втиснулся там между компьютером и столом, и наблюдал за происходящим через стеклянное окно. В студии сидела министр связи, а гримерша припудривала ее лицо широкой кистью. Хефец сел справа от нее и нервно затягивал узел темно-синего галстука. Керен, диктор новостей сидела слева от министра, которая сейчас отвечала на заданный ей вопрос. "Мы не прекращаем трансляции ׳Голоса Израиля׳ и государственного телевидения, кроме как в Йом Кипур", горячо заявила министр. "Закрыть государственное телевидение из-за случившейся трагедии - ведь убийство тоже своего рода трагедия - значит сдаться…"

Михаэль вышел из комнаты осветителей и остановился в углу аппаратной как раз в тот момент, когда режиссер — сначала как бы про себя, а затем уже в микрофон, сказал: «"Ну давайте, уберите ее уже, все, закончили. Керен, скажи ׳большое спасибо׳ и пусть она уже заткнется". Из-за этого Михаэль не расслышал конец фразы министра связи. "Вторую камеру вниз", крикнула Ципи, ассистентка редактора эфира. Она держала руки на своем большом животе, на секунду погладила его и поспешно добавила: "Переход со второй камеры, сигнал..." крикнула: "Кто-нибудь включите верхний монитор". "Готовы, камера один, Дани", крикнул режиссер. Эрез, монтажер, стоял сзади и молчал. Он демонстративно впился критическим взглядом в Дани Бенизри, который вбежал в аппаратную, стянул свитер, просунул руки в черную рубашку, снятую с вешалки, и подставил лицо гримерше, проходившей мимо него по дороге к выходу. Она остановилась и недовольно скривила губы: "Ты уже загримирован", сказала она и припудрила ему лоб пуховкой. "Он что, возразил себя какой-то звездой американского кино", пробормотал Эрез себе под нос. "Целый день носится, заявляется в последний момент, устраивает свой стриптиз , раздевается-одевается…" "Последний, который делал свой стриптиз, раздевался-одевался, одевался-раздевался". "Мы закончили с кассетой?" - спросил парень, сидящий перед видеомагнитофоном и меняющий кассеты, и никто ему не ответил.

"Вторая камера - готовность, Хефец!", распорядился режиссер. Хефец нащупал наушник за ухом, через которое получал указания, и отпил воды из стакана. Атмосфера в студии напомнила Михаэлю операционную или штаб во время войны. Легко забыть, что от происходящего здесь не зависит ничья жизнь, подумал он, внимательно наблюдая за всеми присутствующими, которые делали свое дело нервно и сосредоточенно, не тратя лишних слов, выполняли свою работу. "Ещё полминуты... последние слова: ׳это может продолжаться... так не может продолжаться…׳, десять секунд на слово",крикнул редактор эфира диктору Керен. "Можно показать профиль по окнам?" заорал режиссёр. "Я же сказал — убери ее уже!", снова вспылил он из-за интервъю с министром связи, которое все никак не заканчивалась .

Три телевизионные камеры были направлены на Хефеца, и хотя гримерша в последний раз, перед тем как его осветили камеры, подошла и снова припудрила ему лоб и подбородок, но лицо его все равно предательски блестело от пота. На одном из мониторов Михаэль видел фотоснимки Цадика, они снова и снова прокручивались в подготовленной записи: один за другим появлялись кадры его детства и юности, фотография в белой форме военно-морского флота и снимок из новостной студии. На фоне фотографий Цадика на заднем плане был слышен дрожащий голос Хефеца: "Сегодня мы понесли большую утрату. Для меня это личная потеря. Я был с Шимшоном Цадиком с самого начала его пути - от начинающего репортера и до должности редактора новостного отдела…" Теперь на экране появился снимок Цадика -- он сидит во главе длинного стола в редакции новостей и разговаривает по телефону. "…и до той роли, которую он исполняла последние три года в качестве директора телевидения. Шимшон Цадик был человеком видения, пользовавшимся доверием всех…" За спиной Хефеца появился другой снимок: Цадик пожимает руки двум мужчинам в джинсах и футболках. Подпись гласила: ׳Шимшон Цадик, директор телевидения׳. Один из мужчин улыбался натянуто, словно боялся уронить сигарету, зажатую между губами; другой поправлял видеокамеру, висевшую у него на плече. Подпись сменилась: ׳подписание трудового соглашения с техниками׳. В этот момент внимание Михаэля отвлек вошедший в аппаратную фотограф Эльмалиах. Он с недоумением посмотрел на большой поднос с суфганиет, который Эльмалиах нес в одной руке и на суфганию, которую другой рукой запихивал себе в рот, словно не замечая тревоги и шока, охвативших присутствующих. "…я взял на себя обязанность временно занять место Цадика до официального назначения," сказал Хефец на фоне портрета Цадика в черной рамке… "и обязуюсь продолжать его путь и его веру…"
Эльмалиах кивнул с набитым ртом: "Мечта всей его жизни сбылась… он всегда этого хотел…"

"Заткнись, идиот", прошептала Нива из дверей диспетчерской и вытерла глаза, "У тебя совсем нет уважения к…"

"А что такого?" возразил Эльмалиах. "Подумаешь, что я такого сказал?" Он огляделся, вытер губы тыльной стороной ладони и поставил поднос на стойку, за которой сидел Эрез, редактор новостей. "Ладно, я не видел,» сказал он примиряюще, украдкой взглянув на Михаэля, "но это ведь ничего не значит. Это что, что-то значит?"

Казалось, Эрез собирается что-то сказать, но в этот самый момент в аппаратную вошел Эли Бахар. Он огляделся по сторонам, пока его взгляд не встретился со взглядом Михаэля, который стал пробираться нему сквозь стоящих вокруг людей. "Мы нашли Бени Миюхаса" тихо сказал Эли Бахар, "Тебя ждут наверху". Все провожали их взглядами, когда они вышли, и никто не проронил ни слова.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/369813

Переводчики: Kler