Готовый перевод Remember Yesterday / Вспомнить вчера: 7

Следующим утром я была в столовой дома Расселов, где я завтракала каждое утро. Было похоже, что здесь развернулась пекарня.

Все доступная поверхность была покрыта печеньем. Печенье с шоколадной крошкой, печенье с миндальной крошкой, печенье-рулетики, печенье с арахисовым маслом. Сахарное печенье и сникердудлы, миндальное печенье и пекановые орешки. Анджела засунула еще один противень в кухонный комбайн, едва только появился предыдущий.

Я подхватила все еще горячее печенье и положила его в рот. Сладкий и горький шоколад покалывали мои вкусовые рецепторы, а сладчайший центр просто взорвался у меня на языке. Расплавленная магма. Умм.

Это то, в чем я нуждалась именно сейчас. Что-то, что согрело бы меня изнутри. Что-то, что помогло бы мне забыть, что где-то там кто-то посылает мне сообщение, чтобы принудить меня пройти путем, который я никогда не видела, по направлению к месту, про которое я не уверена, что хочу его найти.

Даже теперь ровный слой пота покрывал мою кожу, а ноги гудели от потребности сорваться на бег. Мои нервы вибрировали все сильнее с каждым часом, становясь все больше натянутыми из-за того, что я не шла, не бежала, не неслась сломя голову по фиолетово-зеленому коридору.
Мое тело умоляло меня прислушаться к этой иррациональной тяге, но я не могла. Я даже не знала, где находится этот коридор.

Звякнул кухонный комбайн. Анджела вытащила противень с печеньем мадлен и поставила его на место пакета с кокосовой стружкой. Ее волосы, собранные в тысячу косичек, были убраны в низкий хвост, и все в ней было гладким. От ее сливочной смуглой кожи до нежных, но умелых рук, до обтягивающей ее плечи и корпус длинной, эластичной ткани с крошечным шестимесячным ребенком, выглядывающим из-за края.

-- Думаешь, Реми достаточно подросла, чтобы есть печенье? -- я подхватила лакомство в форме кролика и помахала им перед детским лицом. -- В любом случае, почему ты сделала так много?

-- Это называется вить гнездышко, -- Анджела посмотрела на кучи печенья и засмеялась, словно напитавшаяся губка, близкая к переполнению. -- Хотя, полагаю, у меня уже есть ребенок.

Я положила печенье и невесомым прикосновением дотронулась до лица Реми, восхищенная ее ресницами, которые ложились ей на щеки, словно чертополох. Она повернулась к моему пальцу и попыталась его укусить. -- И она прекрасна.

-- Я знаю. Я никогда не была так счастлива.
Она залилась слезами. Я убрала руку от лица Реми.
-- Анджела, что не так?

Воздух вырывался из ее рта короткими, дыши-в-бумажный-пакет выдохами.
-- Что я делаю? Я не знаю, как заботиться о ребенке. Я понятия не имею, как уберечь ее, когда она научится ползать, -- она прижала пластиковую упаковку с противня с печеньем к своему лбу. -- Я не знаю, как сохранить ее жизнь.

С каждым словом ее тело еще немного каменело. Паралич распространялся еще дальше. Кто мог бы ее винить? Ее страх проистекал не из нормальной для новоиспеченной матери тревоги, а из ее воспоминания о будущем, того, которое предвещало, что ее девочка свалится со скалы и разобьется насмерть.

Майки потребовалась большая часть десятилетия, чтобы убедить ее, что воспоминание не сбудется.
Я оторвала ее руку ото лба вместе с пластиковой упаковкой.
-- Ты можешь изменить будущее. Вспомни прошлое. Если это сделала моя сестра, то можешь и ты.

И я тоже могу. Я не обязана соглашаться с каким бы то ни было будущим, показанным мне. Я не обязана становиться ассистентом Дрезден.
-- Келли - единственная причина того, почему этот ребенок существует, -- Анджела посмотрела вниз на Реми, более чем очарованная. Готовая пожертвовать миром ради шестимесячного ребенка. -- Ее храбрость показала мне, показала многим из нас, что мы не обязаны жить в непрекращающемся страхе перед будущим.
-- Все будет хорошо. Больше, чем хорошо. Ты -- замечательная мать, Анджела. Этому ребенку повезло родиться в твоей семье.

Мне ли не знать. В те шесть лет, что я была в бегах вместе с Хармони, она была тем единственным человеком, кто укладывал меня в мою постель из сосновой хвои и целовала меня перед сном. С тех пор как она и Майки усыновили Райдера, а Райдер и я были неразлучны, она и мне была как мама.

И теперь, когда я жила в маленьком коттедже позади их дома, иногда я даже могла притвориться, что так и есть.
Она взъерошила мои волосы.
-- Мне повезло. Ты и Райдер попали ко мне вполне зрелыми. Оба шести лет, с добротой, столь сильно светившейся в ваших глазах, что я была сражена наповал. Я была достаточно удачливой, чтобы направлять вас немного и любить всем сердцем. Вот и все.

Я опустила голову, замерев недалеко от головки Реми. Она завозилась, пытаясь вывернуться из слинга, и вытянула свои ручки ко мне.

Я усмехнулась. Кроме Райдера и ее родителей, единственным человеком, которому Реми позволяла ее держать, единственным человеком, которому Анджела позволяла ее держать, была я. Это как двойная печать одобрения.
-- Могу я с ней поиграть? -- спросила я Анджелу.

-- Ну... -- даже теперь, когда я уже десятки раз держала ее ребенка, Анджела колебалась. -- Ты должна убедиться в том, что не опустишь ее на пол. И не дашь ей играть с маленькими побрякушками и бусинками. И не положишь одеяло слишком близко к ее рту. И не толкнешь ее слишком сильно. И...

-- Я читала руководство по уходу за ребенком вместе с тобой, -- мягко сказала я. -- Дважды. Ты знаешь, как аккуратна я с ней.
Она улыбнулась
-- Да. Я знаю.

Она размотала Реми из ткани и передала ее мне. Я подняла ее над собой, ее бедра болтались у меня перед лицом. Она взвизгивала и ворковала, хлопала ручками, словно говоря: Еще! Еще!

Если бы это был любой другой ребенок, я бы могла подкинуть его в воздух. Я видела, как Лорел делала так с ее сыном, Эли, и я помню его смех чистого восторга. Но это Реми. Может быть, Анджела слишком ее ограждает, но я едва ли могу ее в этом винить.

Я отправилась с ребенком на экскурсию по столовой, указывая на различные кухонные комбайны и кухонный шкаф с запакованными в пластиковую упаковку противнями, а затем вернула ее матери. Анджела осторожно поместила ее обратно в полосу ткани. На мгновение мне захотелось снова быть ребенком, чтобы мне было так же безопасно и тепло, как Реми.

-- Не знаю, как бы я пережила эти годы без тебя и Логана, -- пробормотала я.
-- Ты бы справилась. Ты -- человек, способный продолжать жить, -- Анджела, уже более спокойная, вытащила из стены пластиковый блок и начала складывать в него печенье-мадлен. -- Логан такой же, хотя иногда я думаю, что ты адаптировалась лучше, чем он.

Я заколебалась, не уверенная, стоит ли предавать доверие Логана. Но если в мире и был кто-нибудь, кто беспокоился о Логане так же сильно, как я, то это Анджела.

-- Он все еще надеется, что она жива, Андж. Он думает... он думает, что его воспоминание начинает сбываться, то, в котором Келли болеет за него на соревновании по плаванию. На прошлой неделе он поранил руку точно так же, как было в его воспоминании.

-- Это был несчастный случай? -- она опустила кухонную лопатку, голос у нее стал резким, как ее металлические уголки. -- Или он поранил себя специально? Он настолько отчаянно хочет, чтобы воспоминание сбылось, что сделает что угодно, чтобы этому помочь? Даже навредит самому себе?
-- Я... я не знаю. Я не спрашивала.

Она со щелчком вернула крышку на место и втиснула блок обратно в стену. Шланг высосал излишек кислорода, и печенье-мадлен присоединилось к множеству других герметичных блоков, предназначенных для того, чтобы максимально увеличить срок хранения.
-- Я поговорю с ним. Настолько жить прошлым не идет ему на пользу. Мы должны фокусироваться на настоящем. И готовить себя к тому, что принесет завтрашний день.

Слова были твердыми и уверенными, но ее голос задрожал. Как при волнах, расходящихся от одного единственного камня, дрожь становилась сильнее и сильнее, пока ее голос не сорвался. И я поняла, что она думает уже не о Логане.
Я погладила мягкий темный пух на голове Реми.
-- Держи ее подальше от этих скал, хорошо?

-- Ты шутишь? -- Анджела улыбнулась, быстро и яростно. -- Ей повезет, если она выйдет за пределы дома в ближайшие восемнадцать лет.

Дверь открылась, и в комнату с важным видом шагнул Райдер. Он неверяще уставился на печенье. Быстро оправившись, он одной рукой сгреб пол десятка.
-- Кого это ты не выпустишь из дома? Ты поэтому сделала так много печенья? Потому что мы застрянем внутри?

Анджела хлопнула его по плечу, как делала, когда он был маленьким. Правда теперь он возвышался над ней на пол фута, и ему приходилось наклоняться, чтобы поцеловать ее в щеку.
-- Это называется вить гнездышко, -- сказала она.

-- Ты должна вить гнездышко почаще, -- он нежно поцеловал головку Реми, оставив крошки от печенье у нее в волосах. -- Только в другой раз могла бы ты вить гнездышко с красным мясом? Отбивные из ягненка, антрекот, говядина по-татарски. Это было бы потрясно.

-- Не думаю, что птицы едят красное мясо, -- сказала я.
Он вздернул бровь.
-- Ох, потому что они все время едят печенье?

Анджела хихикнула, и, как бы то ни было, я была рада увидеть ее снова веселой, даже если это ненадолго.
-- Выметайтесь отсюда, вы оба, -- сказала она. -- Мне нужно решить, что делать со всем этим печеньем.

Райдер схватил еще одну пригоршню, и мы покинули столовую.
Я глубоко вдохнула.
-- У меня есть для нас задание.

Он застонал.
-- Еще одно? Джесса, твой укус еще даже не зажил, и если мы проникнем в еще одну лабораторию, Майки запрет меня на...
-- Не такое задание. Больше никаких лабораторий. Мне просто нужно выяснить, где находится конкретный фиолетово-зеленый коридор. Ты в игре?

Он прикончил сникердудл и с тоской посмотрел на лестницу наверх, словно задаваясь вопросом, стоило ли сегодня утром вылезать из кровати. Затем он повернулся обратно ко мне и вздохнул.
-- Ради тебя, Джесса? Я всегда в игре.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/69214/365570

Переводчики: Cao