Готовый перевод James S. A. Corey - Nemesis Games (The Expanse 5) / Джеймс Кори - Игры Немезиды (Экспансия 5): Глава 39: Наоми

У неё не было дней. Может быть, часы. Насколько она знала, минуты. И в плане до сих пор оставались пробелы.

Она сидела в столовой, согнувшись над тарелкой хлебного пудинга. Экипаж сновал мимо — кто-то в марсианской униформе, кто-то в своей привычной одежде, а некоторые надели новую форму Флота Освобождения — но никто не заходил внутрь, и все столы оставались пустые. Раньше она была почти членом команды. Теперь же стала пленницей, и как у заключённого её график изменился. Она ела, когда другие люди не ели; она упражнялась, когда другие люди не тренировались; она спала в темноте с запертой снаружи дверью.

Она была за это благодарна. Сейчас она хотела побыть наедине со своими мыслями, и, как ни странно, здесь это удавалось. В последние дни что-то изменилось. Она не могла точно сказать, когда или как, но дурные мысли исчезли или наоборот разрослись так, что она не видела их горизонта. Она не считала себя сумасшедшей. В её жизни было пару случаев, когда она чувствовала, что разум вырывался из-под контроля, но сейчас было что-то совершенно другое. Она понимала, что может погибнуть, что Джим может погибнуть, что Марко может плавать от успеха к успеху, что Филип никогда не простит и даже не поймёт её. И всё это было важно для неё, очень важно. Но она перестала сокрушаться по этому поводу.

Соединяющая корабли пуповина в длину была пятьдесят метров. Даже короче футбольного поля. Она располагалась между воздушными шлюзами грузовой палубы, чтобы легче было добраться в машинное отделение и перетаскивать грузы, так что шлюз командной палубы был свободен. Скафандры хранились в шкафчиках. С полосой сварочной ленты или ломом она сможет достать один всего за пару минут. Надеть скафандр, выйти из шлюза "Пеллы" и взломать шлюз "Чецемоки". И всё это нужно успеть с момента снижения ускорения и до запуска маневровых двигателей "Чецемоки". Это невозможно просчитать, и будет очень рискованно, но она решила, что это возможно. А раз уж это возможно, то это необходимо.

Конечно, всё было непросто. Во-первых, у неё нет сварочной ленты или лома, а её охранники теперь считают её неблагонадёжной, так что возможность украсть что-либо, сгоняв в инвентарную, исчезла. Во-вторых, как только Марко увидит, что она взяла скафандр и прыгнула, она не сможет помешать ему взорвать "Чецемоку" ракетой. Или, что ещё хуже, найти способ отключить ловушку сближения и направиться за ней. Если она сможет украсть скафандр так, чтобы система не обнаружила пропажи, тогда они решат, что она убила себя. То есть, если она мертва, она больше не угроза. Наоми хорошо знала систему инвентаризации, так что решила, что сумеет заставить её обновиться. Она знала, что сможет, нужно лишь время и доступ. Но у неё были считанные часы, а может и меньше.

Знакомый резкий голос прозвучал с экрана, что показывал новости пустой комнате:
— Генеральный секретарь Гао была больше, чем лидер моего правительства. Она также была моим близким другом, и я буду очень скучать по её компании.

Выражение Авасаралы было осторожно-сдержанным. Даже с экрана, находясь за пару сотен тысяч километров, она излучала уверенность и спокойствие. Наоми знала, что это может быть напускным, но если даже так, то это была хорошая игра. Репортер был молодым человеком с коротко стриженными волосами. Он подался вперёд и попытался задать нужное направление интервью.
— Другие военные потери...

— Нет, — сказала Авасарала. — Это не война. Так что неправильно называть это потерями. Это убийства. Это не война. Марко Инарос может величать себя адмиралом, командующим великим флотом, если хочет. А я могу утверждать, что я — Будда. Но истина от этого не изменится. Он преступник с кучей украденных кораблей и с ещё большим количеством невинной крови на руках, чем у кого-либо в истории. Он маленький монстроподобный мальчик.

Наоми взяла ещё кусок пудинга. Из чего бы они ни делали изюм, было неубедительно, но на вкус неплохо. Хоть на мгновение её мысли были не о сварочной ленте или о том, как обойти программу учета инвентаря.

— Значит, вы не считаете это актом войны?

— Чья война? Война — это конфликт между правительствами, так? Какое правительство он представляет? Когда он был избран? Кто его назначил? Теперь, после произошедшего, он пытается сказать, что представляет астеров. И что? Любой мелкий бандит в его положении хотел бы назвать это войной, потому что так он выглядит серьёзнее.

Репортёр выглядел так, словно проглотил что-то неожиданно кислое.
— Простите, вы хотите сказать, что это несерьёзная атака?

— Это нападение — величайшая трагедия в истории человечества, — сказала Авасарала низким и дрожащим голосом. Её показали крупным планом. — Но оно было сделано близорукими, нарциссичными преступниками. Они хотят войны? Очень жаль, потому что вместо этого они получат арест, расследование и справедливый суд с любым адвокатом, которого найдут. Они хотят, чтобы Пояс поднялся, чтобы они смогли спрятаться за хорошими, порядочными людьми, которые там живут? Астеры не головорезы и не убийцы. Это мужчины и женщины, что любят своих детей так же, как и любой из нас. Они добрые и злые, мудрые и глупые, и они — люди. И этот "Флот Освобождения" никогда не сможет убить достаточно людей, чтобы заставить Землю забыть об этой попытке разделить человечество. Как только астеры попросят совета у своей совести, вы увидите, что доброта, сострадание и порядочность процветают при любой гравитации или без. Земля окровавлена, но нас не поставят на колени. Не в мою сраную вахту.

Старая женщина уселась на своё место, глаза метали гром и молнии. Репортер посмотрел в камеру и вернулся к своим заметкам.
— Усилия по оказанию помощи на Земле, конечно же, масштабное мероприятие.

— Это точно, — сказала она. — У нас есть реакторы в каждом крупном городе на планете, что работают с максимальной эффективностью, чтобы обеспечить...

Экран потух. Цин с сердитым стуком опустил свой ручной терминал на стол. Наоми посмотрела на него сквозь волосы.

— Перерезать бы эса суке са ютак, — сказал Цин. Его лицо потемнело от ярости. — Будет уроком а тотас таким, как она, угу?

— И что? — сказала Наоми, пожав плечами. — Убей её, и другой займет её место. Она хороша в своей работе, но даже если ты перережешь ей горло, тогда просто кто-то другой сядет в то же кресло и скажет то же самое.

Цин качнул головой:
— Не так.

— Но похоже.

— Нет, — сказал он, чуть выпятив подбородок, — совсем не так. Что осталось от всех великих социальных потрясений за все века истории? Легенды, которые сложат после, вот что имеет значение. Не вот это всё, не то, что на самом деле. Всё это делают люди. Марко. Филипито. Ты. Я.

— Как скажешь, — сказала Наоми.

— А тот койо на Марсе, который продал нам корабли и рассказал, где искать припасы? Он не гнал про "марсианское экономическое разочарование" или "рост долговых отношений" или "неравенство дохода и привилегий", — с каждым претенциозным выдуманным термином Цин махал пальцем как профессор читающий лекцию аудитории, и это было так забавно, что Наоми хихикнула. От этого звука он моргнул, а потом чуть смущённо улыбнулся. — Тот койо, он просто койо. Мужик, который договорился с мужиком, который перетёр с кем-то ещё, а в итоге мы сделали дело. Кто есть кто — это важно. И заменить их нельзя.

Его взгляд теперь был прикован к ней, профессор, читающий лекцию аудитории ушёл, оставив вместо себя Цина, читающего лекцию ей. Она зачерпнула остатки пудинга.
— У меня такое чувство, что ты хочешь что-то сказать, — сказала она, жуя пудинг. Цин опустил глаза, собираясь с духом. Она видела, что это стоит ему больших усилий, но не могла понять почему.

— Филипито. Ты нужна ему. No sabez la[Ты не знаешь.], но это так. Ты и Марко — это ты и Марко, но трусливый выход — это не выход.

Её сердце чуть подпрыгнуло. Он думал, что она в отчаянии, что она может поддаться тёмным мыслям. Она задумалась о том, что привело его к такому выводу, было ли это его ошибкой, или он увидел в ней что-то, что не могла увидеть она. Она нахмурилась.
— Ты говоришь мне, чтобы я себя не убивала?

— Будет плохо, если я об этом скажу?

Она встала, взяла грязную тарелку в руку. Он поднялся тоже и пошёл вслед за ней в сторону утилизатора. Вес её тела обнадеживал. Ещё было время. Они пока не гасили привод. Она всё ещё могла продумать способ смыться.
— Ну а что тогда я должна делать по-твоему?

Настала очередь Цина пожимать плечами.
— Пойдём с нами. Будем Флотом Освобождения. Мы идём туда, где мы нужны им, чтобы делать то, что требуется. Помогать, когда им нужна помощь, так? Есть уже восемь колонистских кораблей, на которые мы нацелились.

— Нацелились? Для чего?

— Перераспределение, так? Вся еда и припасы, которые у них есть, чтобы идти за Кольцо. Больше, чем кто-то когда-то давал Поясу. Берем их, кормим Пояс, строим Пояс. Смотри, что выходит, когда нам не приходится выцарапывать воздух из кучи отбросов. Сады в вакууме. Города, рядом с которыми станция Тихо станет похожа на бур от проходчика. Новый мир без миров для него, так? И никаких этих чужих миров. Взорвать Кольцо. Сжечь. Вернуться к людям, которые были людьми, так?

Две женщины шли мимо, склонив головы друг к другу, увлеченные разговором. Та, что была ближе, подняла на них глаза, отвела в сторону, взглянула снова. В ее взгляде был яд. Ненависть. Контраст был разительным. С одной стороны Цин, со взглядом, устремленным в будущее, в котором астеры свободны от экономического угнетения со стороны внутренних планет — основная аксиома, вокруг которой формировалось всё в детстве Наоми. В её жизни. Цивилизация, построенная ими и для них, перестройка всего уклада человеческой жизни. А с другой, настоящие астеры по-настоящему ненавидели её, потому что она дерзнула выступить против них. Потому что она была недостаточно астером.
— Чем это кончится, Цин? Чем всё это кончится?

— Это не кончится. Если мы будем делать всё правильно.

--//--

В её каюте не было ничего, что могло бы помочь ей, но поскольку здесь она была заключена и была здесь одна, то здесь она и искала. Часы. Не дни.

Амортизатор был привинчен к полу, массивная сталь и армированная керамика были сложены таким образом, чтобы в каком бы направлении ни была приложена сила, она лишь сжимала одну либо другую стойку. Каждую отдельную стойку можно было бы использовать как монтировку, но она не видела никакого способа открутить амортизатор или выломать одну их них. Так что здесь без вариантов. Ящики были из металла потоньше, более-менее того же калибра, что и шкафы. Она вытащила их так далеко, насколько возможно, изучая конструкцию запоров, линии сгиба металла, пытаясь найти идею или вдохновение. Там не было ни того, ни другого.

Маленький чёрный палец декомпрессионного набора она хранила на груди, готовая выйти как только сумеет найти способ. Она чувствовала, как утекает время, секунда за секундой, и всё впустую. Она должна найти выход. Она найдёт выход. "Чецемока" была так близко, и при этом слишком далеко.

А что если попытаться уйти не тогда, когда они отцепят пуповину? Если она сможет проскользнуть сквозь неё сейчас, до того как они разделятся... если вместо этого она сможет проникнуть в оружейную, возможно, найти там демонтажный мех, который можно было бы использовать как костюм жизненного цикла... или чем можно прорезать переборку достаточно быстро, чтобы никто не успел выстрелить в затылок...

— Думай, — сказала она. — Не вертись и не ной. Думай.

Но ничего не придумывалось.

Если она спала, то всего несколько беспокойных минут. Она не могла позволить себе заснуть глубоким сном из-за страха, проснувшись, обнаружить, что "Чецемока" ушла. И вот она лежала на полу, обхватив рукой основание амортизатора, чтобы толчок разбудил её, если они лягут в дрейф.

Что стал бы делать Алекс? Что стал бы делать Амос? Что сделал бы Джим? Ничего подходящего для неё. Она ждала отчаяния, тьмы, чувства подавляющей безысходности, и не понимала, почему это всё не приходит. У неё были все причины для отчаяния, но нет. Вместо этого была только уверенность, что если темные мысли вернутся, то вернутся с такой силой, что против них у неё уже не будет шансов. Странно, это даже утешало.

Когда она постучала в дверь, чтобы пойти в гальюн, открыла Сарта. Это не имело значения. Она прошла за Наоми по коридору и осталась снаружи. В гальюне тоже не было ничего полезного, но Наоми выждала время в надежде на вдохновение. Зеркало было полированным сплавом, встроенным в стену. Нечего тут использовать. Эх, если бы она смогла разобрать вакуумные вентиляторы в туалете...

Она услышала голоса с другой стороны двери. Сарта и кто-то ещё. Голоса слишком тихие, чтобы разобрать слова. Она закончила мыть руки, бросила полотенце в утилизатор и вышла в коридор. На неё смотрел Филип. Это был её сын, и она не узнала его голос.

— Филип, — сказала она.

— Цин сказал, ты хочешь поговорить со мной, — сказал Филип, и в его словах присутствовали в равной степени и вопрос, и обвинение.

— Так и сказал? Ну, это на него похоже.

Она колебалась. Руки чесались от желания найти способ наложить лапу на скафандр, но что-то в глубине сознания шепнуло ей: "если они подумают, что ты жива, они придут за тобой". Гнев и неуверенность сделали плоским и исказили лицо Филипа. Цин уже думал, что она склонна к самоубийству. Вот зачем он прислал Филипа.

Её живот налился тяжестью ещё до того, как она поняла почему. Если Филип думает так же, если когда она исчезнет, её сын придёт к Марко и засвидетельствует её суицидальные наклонности, то им будет проще в это поверить. Они могут даже не проверить, не пропал ли скафандр.

— Ты хочешь говорить здесь, в коридоре? — сказала она, вяло шевеля губами, еле открывая рот. — Я знаю одно милое местечко неподалеку. Не особо просторное, но хоть немного уединённое.

Филип коротко кивнул, и Наоми пошла по коридору, Сарта и Филип следом за ней. Она про себя репетировала свою роль. "Я так устала, всё чего я хочу — это чтобы всё кончилось", и "что бы я ни делала с собой, это не твоя вина", и "я больше этого не вынесу". Была тысяча способов убедить его в том, что она хочет умереть. Но тем временем тяжесть в её кишках подросла и устроилась основательней. Это было жестокое и холодное манипулирование. Это было её собственное дитя, ребенок, которого она потеряла, и она собиралась его использовать. Лгать ему настолько хорошо, насколько надо, чтобы то, что он расскажет Марко, было неотличимо от правды. Чтобы когда она спрячется на "Чецемоке", они предположили бы, что она себя убила, и не пошли бы за ней. Хотя бы до тех пор, пока не станет слишком поздно.

Она могла это сделать. И не могла это сделать. И могла.

В каюте она села на амортизатор, подогнув под себя ноги. Он прислонился к стене, плотно сжал губы и задрал подбородок. Она задумалась, о чём думает он. Чего он хочет, боится, любит. Она подумала, спрашивал ли кто-нибудь когда-нибудь его об этом.

"Я больше этого не вынесу, — подумала она. — Просто скажи ему: я больше этого не вынесу".

— С тобой всё в порядке? — спросила она.

— С чего мне не быть в порядке?

— Не знаю, — ответила она. — Я беспокоюсь за тебя.

— Не настолько, чтобы не смочь предать меня, — сказал он, и узел развязался. Да, если она солжет ему, то это и будет предательство, и после всех её неудач она никогда так не поступит. Она могла. Могла сделать это. Дело не в том, что она была не в силах решиться на это; она просто выбрала так не делать.

— Ты о предупреждении, которое я отправила?

— Я посвятил свою жизнь Поясу, освобождению астеров. И после того, как мы сделали всё, чтобы обеспечить тебе безопасность, ты плюёшь нам в лицо. Своего земного бойфренда ты любишь настолько больше, чем своё собственное племя? Это так?

Наоми кивнула. На слух это воспринималось как вещи, для которых Марко был слишком безупречен, чтобы высказать их вслух. Тут за словами было настоящее чувство, чего она никогда не слышала от Марко. Может, там никогда и не было чувств. Филип впитал все черты его отца, но только там, где душа Марко была спрятана и недостижима в глубине кисты эгоцентризма, Филип был всё ещё сырым и податливым. Боль от того, что она не просто бросила его, но бросила его ради парня с Земли, горела в его глазах. И "предательство" — это было ещё слабо сказано.

— Моё собственное племя, — сказала она. — Дай я тебе расскажу о своём племени. Оно делится на два лагеря, и это не внутренние и внешние планеты, или астеры и остальные. Нет. Оно делится на людей, кто жаждет насилия, и тех, кому насилие чуждо. И неважно, какие примеры ты приведёшь, это разделение подойдёт для всех.

Я была слишком резка с тобой в день сброса камней, но сказала именно то, что думаю. Твой отец и я сейчас и всегда были по разные стороны, и мы никогда не помиримся, но я думаю у тебя всё равно ещё есть выбор, на какую сторону ты встанешь. Даже сейчас, когда, казалось бы, ты совершил непростительные поступки, ты можешь выбирать, что они для тебя значат.

— Всё это дерьмо, — сказал он. — Ты дерьмо. Ты просто вонючая земная шлюха и была ею всегда. Ты штатная проститутка, готовая прыгнуть в постель к любому, кто покажется тебе важным. Ты ничтожество!

Она сложила руки. Все его слова были так далеки от правды, что даже не жалили. Словно он обозвал её терьером. Единственной её мыслью было: "это последние слова, которые ты сказал своей матери. Ты будешь жалеть о них всю оставшуюся жизнь".

Филип повернулся, открыл дверь.

— Ты заслуживаешь лучших родителей, — сказала она, когда он захлопнул за собой дверь. Она не знала, услышал ли он.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/69607/369675

Переводчики: M0nt, starfish1, p_zombie, ser3141