Готовый перевод The letter of Marque / Каперский патент: главы 5-7

В ясном небе уже зажглись звезды. Вега и Арктур как компас над головой вели их обратно к мысу и сделав крюк, дабы обогнуть волнорез, где Дюшамп выкрикнул: "матросы и припасы для "Дианы"", они направились прямо к ничего не подозревающему кораблю.

На шлюпках без устали гребли милю за милей - отлив только набирал силу - пока Джек не прошептал: - "Отдать швартовы и навалиться". Шлюпки, освобожденные от троса, что удерживал их вместе, поспешили к намеченным точкам атаки: бикгед, фок-руслени, грот-руслени, бизань-руслени и одновременно ворвались на корабль, крича как демоны.

Отряд самых активных марсовых взобрался на реи, чтобы распустить грот и марсели. Падин и не менее мощный негр метнулись к якорным канатам и встали над ними, сжимая гипотетические топоры, два рулевых перехватили штурвал, Джек Обри бросился в кормовую каюту - не столько, чтобы пленить потенциального капитана, штатских и захватить бумаги, а чтобы взглянуть на часы.

- Думаю, прошёл час и сорок три минуты. Но не уверен, когда точно мы начали. В другой раз возьму потайной фонарь. Наш победный крик был неожиданным?

- Абсолютно, - подтвердил Стивен.

- Врасплох застал, - согласился Мартин.

- Испугались?

- Может, и испугались бы, если бы не этот дух веселья. Хриплый хохот Плейса можно узнать за милю.

- Может, молчаливая атака ошеломит сильнее? Неспровоцированное, молчаливое насилие, противоречащее всем нормам социального поведения, когда обычно ждут криков и воплей? Но даже эта атака ужасно испугала вашего нового кока, сэр. Мы говорили о плове вам на ужин, когда раздался вопль, кок сам взвизгнул на армянском и на четвереньках выскочил из каюты.

- Плов? Какая великолепная идея. Я очень люблю хороший плов. Вы составите нам компанию, мистер Мартин?

Несколько последующих дней протекали довольно счастливо. Повседневную рутину снизили до минимума и помимо атак на корабль дважды за ночь моряки проводили немало времени, упражняясь с абордажными саблями и топорами, также в стрельбе из пистолета.

Оставшиеся часы - деньки стояли солнечные - моряки непринужденно лежали на баке или в проходах, что редко увидишь на военном корабле, что государственном, что частном. Это удивляло наблюдателей, которые вместе с овцами смотрели на эту картину с высоты, а в близлежащих деревушках считали, что в бухте Полкомб высадились пираты, намереваясь разграбить округу и угнать девушек в рабство.

Услышав это, девушки поспешили на край обрыва, чтобы увидеть своих обидчиков, и, возможно, воззвать к их жалости, а таможенный тендер, подозревая наличие контрабанды на борту, вошел в бухту и подвергся невиданному унижению, когда его пришлось стаскивать с отмели острова Дьявола при помощи двух сплеснённых канатов, наматываемых на шпиль "Сюрприза".

Джек физически был активен, что весьма ему требовалось: во время ночных атак он зачастую брал личный ялик Стивена и плыл вдоль линии шлюпок, обращая внимание на то, как на них гребут, и до секунды выверяя все этапы операции. И после первой атаки, проведенной больше из озорства, Обри организовал на борту подобие сопротивления.

Защитникам позволяли пользоваться только швабрами, но и эта задержка дала Обри лучшее представление о времени. Ради справедливости эти команды менялись и перемешивались (полвахты за полвахтой), и дважды за ночь Джек Обри либо атаковал, либо защищался. Все моряки тратили неимоверное количество энергии, а их капитан - ещё больше.

Обри отлично плавал, и за время его морской карьеры едва ли хоть одно плаванье обходилось без спасения утопающего матроса или морского пехотинца, так что сейчас на борту присутствовало по меньшей мере полдюжины "сюрпризовцев", готовых умереть за него, но за эти дни Джек намного перекрыл прошлый рекорд, поскольку отражая атаки, он и его помощники зачастую сбрасывали нападающих в море, и только за одну ночь Джек вытащил пятерых: длинной как у обезьяны ручищей спокойно доставая их с русленей или планширя шлюпки и поднимая наверх.

Подобная интенсивная физическая нагрузка послужила ему на благо - могучее тело требовало намного большего, чем обычно могла обеспечить жизнь на корабле, но еще сильнее повлияла на его истерзанное сердце и разум, поскольку не оставалось времени ни на копание в прошлом, ни на фантазии о небывалом успехе.

Частично вернулся аппетит, потерянный во время суда. Позор, если бы этого не произошло, поскольку Киллик пополнил капитанские запасы в соответствии со своими представлениями о вновь обретенном богатстве, а капитанский кок Ади мог бы плавать и на флагмане Лукулла.

Это был воспитанный и застенчивый человечек с полуседыми каштановыми волосами, упитанный, лоснящийся и легко ударяющийся в слезы. Как боец он был полностью бесполезен, поскольку никакие слова, ни добрые, ни злые не могли заставить его атаковать или защищать корабль, но он знал всю флотскую кухню от Константинополя до Гибралтара, и хотя его ватрушки скорее напоминали об Испании, чем об Англии, они оставались превосходны на вкус, а пудинг на сале не вызывал нареканий.

С точки зрения Мэтьюрина эти дни тоже походили на благословенный праздник. Он ничего не мог поделать с планами на будущее, не имея вестей из Лондона - с тем же успехом он мог бы находиться посреди Тихого океана. Не мог и прогнать мысли о Диане - носил её бриллиант в кармане бриджей - но в настоящее время старался впитать в себя столько солнечного света, сколько могло впитать его субтильное тело. Он так изголодался по нему за время английской зимы, что в эти ясные дни сожалел о каждой секунде, проведенной в сумраке между палубами.

К счастью для него и Мартина, они не входили ни в команду атакующих, ни обороняющихся, и им бы оставалось только хандрить, если бы не остров Дьявола - истинная отрада для натуралиста и солнцепоклонника.

Когда-то на остров завезли овец и кроликов: овцы давно уже исчезли, но кролики остались, и на
их укромных южных лужайках Стивен грелся на солнце, когда он и Мартин не были заняты другими прелестями: приливными бассейнами, тюленями, размножающимися в морских пещерах с северной стороны островка, необычными растениями, тупиками, гнездящимися в кроличьих норах, и бурными буревестниками, дружелюбно клекочущих в своих гнездах.

Одним таким безмятежным солнечным днем, когда пологие волны с зюйд-веста неторопливо и размеренно разбивались об обращенную к морю сторону острова Дьявола, они сидели на траве, наблюдая, как небольшие волны, остающиеся после разрушения основной, вбегают в залив расходящимися, последовательно уменьшающимися полукольцами и в итоге плещутся о борт корабля, образуя узор необыкновенной красоты

- У нас, - заметил как-то Мартин, - можно обнаружить удивительное разнообразие верований. Не сомневаюсь, что на других кораблях такого размера тоже вавилонское столпотворение, но не до такой степени. Признаюсь, хоть я и был готов к гностикам, анабаптистам, сифитам, магглетонианам и даже последователям Джоанны Сауткотт, равно как и к случайному иудею или мусульманину, но все равно оказался шокирован, обнаружив на борту дьяволопоклонника.

- Настоящего, в прямом смысле и открыто поклоняющегося Дьяволу?

- Да. Он не любит упоминать имя нечистого, разве что шепотом и прикрыв рот ладонью, но называет его Павлином. Его они и изображают в своих храмах.

- Могу я поинтересоваться, кто из нашей команды придерживается столь эксцентричных взглядов?

- Конечно можете. Он не особенно скрывается. Это Ади, капитанский кок.

- А я думал, что он армянин, христианин-григорианец.

- И я так считал, но, похоже, на самом деле он езид - из страны между Арменией и Курдистаном.

- Он что, вообще не верит в Бога, скотина?

- О нет. Он и его народ верят в то, что Бог создал мир. Они согласны с божественной природой нашего Господа. Признают пророками Магомеда, Авраама и патриархов. Но считают, что Бог простил павшего Сатану и вернул его к былой славе. Так что с их точки зрения дьявол правит делами земными и поклоняться кому-нибудь еще - пустая трата времени.

- А выглядит спокойным, дружелюбным человечком, да еще и кок каких поискать.

- Да. Он мне рассказал о своей вере, когда учил готовить настоящий рахат-лукум - Дебора просто-таки греховно обожает эту сладость. Также Ади рассказал мне о пустынных горах, где его народ живет в частично подземных домах, преследуемый с одной стороны армянами, а с другой - курдами. Похоже, семьи у них очень прочные и преданные. Их поддерживает тесная привязанность даже к самым дальним родственникам. Очевидно, езиды не ведут себя в соответствии с тем, что проповедуют

- А если по правде, то кто ведет? Если бы Ади хорошо знал вероучение, которому мы якобы следуем, и сравнил бы его с нашим образом жизни, то наверное взирал бы на нас с не меньшим удивлением, чем мы на него.
Стивен хотел спросить у Мартина, не наблюдает ли он некоторой аналогии между мнением езидов и сифитов об ангелах, но разомлел от солнечного тепла и только заметил:
- Вон летит тупик с тремя рыбами в клюве. Не могу понять, как он умудрился схватить вторую и третью.

У Мартина не нашлось на этот счет никаких предположений, так что они сидели в тишине и наблюдали за солнцем, пока оно не село за далеким мысом. А потом одновременно повернулись и уставились на корабль, на котором осуществляли одну из самых чудных с точки зрения моряка операций.

Спускать шлюпки на воду - вначале закрепив их на ростерных бимсах, затем подняв за борт, а потом опустив с помощью закрепленного на фока-рее и грот-рее бегущего такелажа - тяжелая работа. С начала времен ее сопровождают крики, грохот и всплески. Сейчас к шуму добавилась привычка шелмерстонцев громко и отчетливо кричать "Йо-хо-хо" каждый раз, когда они тянули фал.

Тихой ночью с ветром к берегу такой гвалт даже с большого расстояния мог разрушить тщательно подготовленный и в целом бесшумный рейд. Джек Обри попытался сделать всю операцию беззвучной. Но это странным образом шло против самой природы, всех извечных привычек и обычаев. Матросы стали медленными, нервными и неуклюжими. Настолько неуклюжими, что корма баркаса плюхнулась в воду со страшным всплеском, а его нос все еще висел в сажени от поверхности моря. Чудовищный рев капитана "Пошевеливайтесь там! Пусть эта проклятая штука упадёт" наполнил всю бухту до тех пор, пока не утонул в еще более мощном взрыве смеха - вначале приглушенном и подавленном, затем бесконтрольно охватившем всех, так что команда снова замешкалась.

Стивен практически в последний раз видел солнце в Полкомбе и практически последний раз слышал смех. С зюйд-веста пришла плохая погода и принесла дожди - иногда просто сильные, а иногда слепяще сильные. За ними последовало сильное волнение, переходящее в огромные одиночные валы при прибывающей или убывающей воде и сменяющееся противной мелкой рябью при воде стоячей.

"Сюрпризовцы" и их офицеры продолжали атаковать или оборонять корабль дважды за ночь. Но абордаж в штормовках или брезентовых куртках, когда не видно ни зги, а до этого пришлось грести туда и обратно по неспокойному морю - дело нелегкое. После нескольких происшествий (один человек едва не утонул) Джеку пришлось сократить и расстояние отхода от корабля, и его оборону.

Но число раненых все равно возросло - в основном растяжения, жестоко ободранные голени и треснувшие ребра от падений в шлюпки со скользких и мокрых бортов. Имелось и несколько неприятных переломов, Как, например, бедренная кость юного Томаса Эдвардса - открытый перелом, над которым Стивену и Мартину пришлось всерьез задуматься.

Эдвардс - один из марсовых, чья задача - подняться на мачты после абордажа, пробежать по реям и отдать марсели. Он не ожидал, что защищающиеся свяжут перты, и свалился, пролетев вниз головой прямо до бизань-штага. В результате он не разбился о квартердек, а только сломал ногу.

Стивен и Мартин сменяли друг друга в лазарете. Ночь за ночью в сырости и зловонии (люки почти всегда держали закрытыми) они принимали внизу раненых. Ни одного столь серьезного случая, как у юного Эдвардса, чью ногу придется отнимать при первых признаках гангрены, но ни одного простого.

К этому времени Мэтьюрину искренне надоели учения, и он удивлялся, как даже Джек, для которого столько поставлено на карту, может настойчиво продолжать в таком чудовищном дискомфорте, сырости, опасности и холоде, хотя каждый матрос уже много раз проделал все требуемые действия во всем разнообразии.

Еще больше его удивляло то, что матросы, которых ждали лишь деньги (и возможно, не очень много - в любом случае гораздо меньше, чем последняя великолепная добыча), продолжают следовать за ним с таким усердием. Теперь уже без такого веселья, но, очевидно, с той же энергией.

Он поделился мыслями с Мартином, когда они сидели около Тома Эдвардса. Левой рукой Стивен ощупывал рану в поисках гангренозного холода, а правой замерял ровный, обнадеживающий пульс пациента. Мэтьюрин заговорил на латыни, и на том же языке (точнее на его забавной английской версии) Мартин ответил:
- Возможно, вы так привыкли к своему другу, что больше не замечаете, насколько он велик в глазах моряков.

Раз он может прыгать и скакать всю ночь под проливным дождем вопреки стихиям, им станет стыдно не сделать того же. Хотя я видел, как некоторые почти плакали при мысли о втором штурме или когда им приказали еще раз упражняться с абордажными саблями. Сомневаюсь, что они бы сделали так много для кого-либо другое. В нем есть качество, имеющееся лишь у немногих.

- Рискну сказать, в этом вы правы. Но если бы он меня попросил выйти в море на гребной лодке в такую ночь, даже закутавшись в водонепроницаемую одежду и пробковый жилет, я бы отказался.

- А мне бы не хватило силы духа. Что вы скажете по поводу ноги?

- Есть надежда, - ответил Стивен, склонился над раной и понюхал ее. - Действительно есть. - По-английски он заверил Эдвардса: - Вы поправляетесь очень неплохо. Пока что я вполне доволен. Мистер Мартин, я ухожу в свою каюту. Если во время второго абордажа будут раненые - без раздумий зовите меня, я не буду спать.

Доктора Мэтьюрина могло устраивать то, как заживает открытый перелом, но остальное его не устраивало. Погода, как к югу от мыса Горн (но без шанса увидеть альбатроса), отрезала его от острова Дьявола, как раз когда кулик-сорока собиралась снести яйца. Лауданум действовал все слабее. Твердо не желая увеличивать дозу, Стивен проводил большую часть ночей в глубоких раздумьях, не всегда радостных. А еще его беспокоил Падин.

Своего слугу он не особо-то и видел - тот слишком увлекся тренировками в новой роли абордажника и бойца с топором. А увиденное Стивена расстраивало. Не так давно он внезапно наткнулся на Падина, который шел от своего убранного вниз рундука с бутылкой бренди под курткой. Насколько позволяло заикание, он пробормотал: "Это всего лишь бутылка". Но его девичье смущение свидетельствовало: наполнена она была виной.

Кроме уставного грога, на борту кораблей его величества не дозволялось иного спиртного. Стивен не имел представления, как обстоят дела на приватирах, да и не интересовался. Но он хорошо знал, что творит алкоголь с его земляками, и с тех пор пытался придумать какой-нибудь способ отвлечь обычно трезвого Падина от бутылки. Поведение молодого человека уже начало меняться. Хотя он вел себя безупречно, в нем начали проявляться зачатки самоуверенности, не самое привлекательное качество в ирландском его понимании. А иногда его охватывала странная мечтательная радость.

На деле Падин уже окончательно пристрастился к опиуму, стал опиумным пьяницей, выпивающим по шестьдесят капель в день. На берегу он предпринимал попытки купить собственный запас, но поскольку уловил в названии лишь слово "настойка" и не умел ни читать, ни писать, успеха не добился.

"Есть сотни настоек, моряк, - огорошил его аптекарь. - Какую именно тебе надо?". Ответа он не получил. Со спиртным проблема решилась легче. В самом начале своего знакомства с настойкой он услышал, как доктор Мэтьюрин рассказывает про используемый для изготовления приличный бренди. Так что сейчас доза Стивена стабильно разбавлялась самым лучшим товаром из винной лавки. Происходило это так постепенно, что о такой возможности он подозревал не больше чем о том, что можно вскрыть медицинский ящик.

Но если ты гораздо сильнее среднего моряка, то нет ничего проще. "Сюрприз" начинал свою жизнь как французский "Юните", поэтому массивная дверца встроенного медицинского ящика была подвешена на петлях со стержнями на французский манер. Очень сильный человек мог просто поднять ее из петель.

Утром неудовольствие Стивена все же рассеялось. Проснулся он очень рано и с ясной головой. Состояние редкое, но уже более привычное с тех пор, как его обычная ночная доза так сократилась.

Спешный осмотр лазарета показал, что Эдвардс почти наверняка сохранит ногу, и остальным больным тоже не требуется срочной помощи. Мэтьюрин поднялся на палубу. Воздух оказался теплым и неподвижным. Над сушей еще сохранялись остатки ночи, а вся восточная полусфера окрасилась в нежный фиолетовый, переходящий в бледно-голубой на горизонте.

Уборщики деловито приближались к Мэтьюрину, уже дойдя до перемычки палубы. Том Пуллингс, вахтенный офицер, сидел на якорном шпиле с подвернутыми панталонами, спасаясь от потопа:
- Доброе утро, доктор! Присоединяйтесь ко мне на нейтральной территории!

- Доброе утро и вам, дорогой капитан Пуллингс. Но я вижу, что моя маленькая лодка прикреплена к этим кранам сзади, и я страстно желаю...

Обводы "Сюрприза" не позволяли установить бортовые шлюпбалки, постепенно входящие в обиход и используемые на всех современных кораблях таких размеров, но на корме это устройство имелось. Сейчас там висел ялик доктора.

- Отставить уборку и спустить ялик, - скомандовал Пуллингс. - Доктор, заберитесь в него посредине и сидите смирно. Помаленьку, давайте. Пошло помаленьку!

Они мягко спустили его на ровную воду, и Стивен погреб в сторону острова Дьявола. Так сказать, погреб, в своей барахтающейся манере - лицом вперед и толкая весла. Оправдывался он тем, что лучше уверенно смотреть вперед в будущее, чем оглядываться назад в прошлое. Но на самом деле иначе у него получалось только кругами.

Остров вовсе не огорчился ненастью, наоборот. Хотя его и раньше никто бы не назвал пыльным или нуждающимся в уборке, но сейчас он создавал впечатление невероятного сияния и чистоты. Дерн заиграл гораздо более живыми оттенками зеленого. А как только солнце взошло достаточно высоко, чтобы послать свои лучи через холм, образовывавший приморскую сторону острова, бесчисленные тысячи маргариток открывали свои невинные лица навстречу свету, радуя сердце.

Стивен взобрался по склону на скалистый гребень. Здесь перед ним по обе стороны расстилалось бескрайнее спокойное море. Поднялся он не очень высоко, но достаточно, чтобы деловитые тупики, спешащие то к морю, то обратно с добычей, казались крохотульками внизу, пока он сидел среди армерий, свесив ноги в бездну.

Какое-то время он созерцал птиц. Несколько гагарок и кайр, а также тупиков. Примечательно мало чаек любых видов. Пара куликов-сорок (птенцы благополучно вылупились - он нашел аккуратные скорлупки их яиц). Несколько сизых голубей и небольшая стайка клушиц.

Потом его взор блуждал по морю и по полосам на его грандиозной поверхности, не подчиняющимся никакой системе и никуда не ведущим. Стивен почувствовал подъем в душе - счастье, которое он нередко знал мальчишкой и испытывал изредка даже сейчас, особенно на заре. Причиной тому была не перламутровая синева моря (хотя ей он наслаждался тоже) и не тысяча других имеющих имена обстоятельств, но нечто совершенно необоснованное.

Уголок разума пытался его заставить разобраться в природе чувства, но делать этого Мэтьюрин не желал. Частично опасаясь богохульства (слова "благодать Господня" в отношении человека в его состоянии звучали хуже черного юмора), а еще больше - не намереваясь хоть чем-то потревожить блаженство.

Настойчивая мысль едва ли оформилась, прежде чем ушла. Сизый голубь, безмятежно планировавший вниз перед ним, резко вильнул и помчался на север. Сапсан устремился вниз с высоты со звуком ракеты, схватил добычу так, что полетели перья, и понес ее на мыс за "Сюрпризом".

Пока Стивен наблюдал за более тяжелым, но все еще стремительным полетом сокола, на борту пробили восемь склянок. Раздался отдаленный призыв матросам завтракать, и гораздо более настойчивый рев голодных моряков. Мгновением спустя Джек Обри в чем мать родила спрыгнул с кормовых поручней и поплыл к острову, его длинные светлые волосы струились позади. На полпути к нему присоединились два тюленя. Любопытные животные периодически то ныряли, то заплывали вперед, заглядывая ему в лицо почти с расстояния вытянутой руки.

- Поздравляю с тюленями, дружище, - заметил Стивен, пока Джек преодолевал маленькую золотистую прибрежную полосу, на которой ялик лежал высоко над водой, сухой и неподвижный. - Все мудрые и хорошие люди согласны, что компания тюленей - лучшее предзнаменование.

- Всегда любил их, - согласился Джек, сидя на планшире, пока с него стекала вода. - Если бы они могли говорить, я уверен, то произнесли бы что-нибудь любезное. Но Стивен, ты что, позабыл про завтрак?

- Нет. Мой разум уже значительное время балуется мыслями о кофе, овсянке, ливерной колбасе, беконе, тостах, мармеладе и еще чашке кофе.

- Но ты бы ничего этого не получил даже после обеда, знаешь ли, потому что шлюпка на берегу, и я сомневаюсь, что ты можешь проплыть так далеко.

- Море отступило! - воскликнул Стивен. - Я ошеломлен.

- Говорят, что в этих местах оно так поступает дважды в день. Технически это известно как отлив.

- Черт тебя побери, Джек Обри! - выругался Стивен, выросший на не знающих сильных колебаний берегах Средиземного моря. Он стукнул себя ладонью по лбу и воскликнул: - Здесь, должно быть, имеется какая-то имбецильность. Какая-то слабость. Но, может быть, я привыкну к приливам и отливам со временем. Скажи мне, Джек, ты же заметил, что лодка, так сказать, оказалась на необитаемом острове, и поэтому прыгнул в море?

- Думаю, это заметили все на борту. Давай, хватайся за планширь, и мы столкнем ее в море. Я почти чую отсюда кофе.

Когда второй кофейник почти опустел, Стивен услышал пронзительный визг скрипки где-то впереди, и после первых писков глубокие голоса шелмерстонцев затянули шанти:

Вокруг идем, и вокруг идем, хэй-хо, вокруг идем,

Вокруг идем, и вокруг идем, хэй-хо, вокруг идем, и крутится он.

Где-то краем сознания Стивен заметил и, должно быть, запомнил команду "С якоря сниматься!" и знакомый свист дудки, потому что сейчас произнес:
- Мне кажется, бедные существа поднимают якорь.

- Ох, Стивен, - воскликнул Джек, - прошу прощения. Я планировал поговорить с тобой, как только мы поднимемся на борт, но меня одолела жадность. Текущий план - поднять якорь, выйти в море с хвостом отлива и направиться на ост с тем ветром, какой найдется. Что ты думаешь?

- Мое мнение на эту тему будет столь же ценным, как твое - по поводу ампутации ноги юного Эдвардса. Ее он, кстати говоря, скорее всего с Божьего благословения сохранит. Но я понимаю, что ты завел разговор только из почтительности. Единственная моя мысль - раз "Диана" выходит в море тринадцатого, я ожидал и боялся как минимум еще двух этих чертовых ночей.

- Да. Отплывает она тринадцатого. Но ты же знаешь, как часто ветер прижимает нас к этому берегу Пролива, особенно в Плимуте. У меня сердце разобьется, если мы опоздаем. И вот что мне еще в голову пришло во время ночной вахты. Если офицеры и старшие мичманы "Дианы" хоть немного похожи на наших, то ночь двенадцатого они проведут на берегу с друзьями. Это не то чтобы сделает захват проще, но, по крайней мере, не таким сложным. И менее кровавым, может быть, даже гораздо менее кровавым.

- Тем лучше. Ты обдумал, как мы все устроим?

- Почти ничем другим и не занимаюсь после выхода из Шелмерстона. Как я уверен, ты знаешь, эскадра приближается к берегу днем и отходит ночью. Надеюсь присоединиться к ним вдали от берега ночью одиннадцатого и проконсультироваться с Баббингтоном. Если мы договоримся, то на рассвете они подойдут к берегу, как обычно, а мы останемся вдали, меняя пушки на карронады.

Ночью двенадцатого они отходят со всеми огнями. Мы к ним снова присоединяемся, получаем добровольцев и подходим к берегу с заглушенными огнями. Становится на якорь на глубине двадцать саженей прямо на траверзе маяка, довольно близко, вне пределов досягаемости пушек форта. Но до этого караван шлюпок в темноте отправится к берегу. Как только мы получим сигнал, то начнем обстреливать восточную часть города, будто бы собираемся высадиться на перешейке, как раньше, и сжечь верфь.

А пока мы громыхаем так быстро, как можем, стреляя холостыми, чтобы никому из местных жителей не обрушить на голову крышу дома (всегда считал это неспортивным поведением), шлюпки делают свое дело. Вот как я вижу план в общих чертах. Но уточнить детали не получится до того, как Баббингтон озвучит свое мнение. Возможно, он не согласится с предложенным планом.

- Ради всего святого, не будешь же ты сомневаться в доброй воле Уильяма Баббингтона?

- Нет, - согласился Джек, но после паузы добавил: - Нет. Но ситуация не та, что раньше, когда он находился в моем прямом подчинении.

В тишине Стивен услышал возглас с носа "Панер, сэр" и гораздо более громкий ответ с якорного шпиля: "Якорь чист и готов к подъему".

Вскоре Том Пуллингс с улыбкой на лице доложил, что корабль снялся с якоря, баркас и оба катера посланы вперед с буксирным концом, а в открытом море, кажется, ветер с веста.

- Очень хорошо, - ответил Джек. - Продолжайте, пожалуйста, мистер Пуллингс. - И потом, поколебавшись и с нерешительной улыбкой: - Ветер... ветер прямо во Францию.

Глава шестая

Туманной ночью четверга впередсмотрящий "Сюрприза" закричал с фор-марса-рея:
- Ахой, на палубе! Кажется, вижу их.

- Где? - уточнил Джек.

- Один румб по правому крамболу. Не дальше двух-трех миль.

Корабль шел под незарифленными парусами, с неустойчивым ветром в полный бакштаг. С марсов впереди почти ничего не разглядеть, поэтому Джек, забросив за спину ночную подзорную трубу, вскарабкался по тугим, сырым от росы вантам на грот-салинг.

Он всматривался некоторое время, но ничего не увидел до тех пор, пока туман не расступился и, гораздо ближе чем он ожидал, не открылась линия из четырех кораблей. Они строго держали дистанцию, идя в крутой бейдвинд левым галсом. Почти наверняка эскадра Сен-Мартена. Такой теплой ночью и при спокойном море большинство орудийных портов держали открытыми, из них лился свет. Джек пересчитал порты и успел узнать в третьем корабле в линии восемнадцатипушечный "Тартарус", прежде чем дымка их не размыла вначале до четырех желтых полос, а потом и вовсе не скрыла.

Когда они появились вновь, все передние порты оказались темны. Отбили восемь склянок, и на борту "Тартаруса" виднелись только одно или два светлых пятна, открытый порт в кормовой каюте и кормовой фонарь. Восемь склянок отбил старый, помятый колокол на "Сюрпризе". Джек услышал, как помощник боцмана свистит «погасить огни», и поднялся на палубу, когда вахта собралась.

- Кто-то тряс песочные часы на "Тартарусе", - сказал он Пуллингсу, задавая курс. - На «Тартарусе» явно спешат, отбили склянки на две-три минуты раньше. - И входя в в каюту, заметил: - Господи, Стивен, у меня словно гора с плеч свалилась. Эскадра в пределах видимости на северо-западе, и мы в течение часа уже сможем поговорить с ними.

- Я так рад, что твоя тревога ушла, - сказал Стивен, посмотрев поверх нот, которые он правил. - Возможно, теперь ты сядешь и спокойно съешь ужин, если только ты и вправду не решил подождать, чтобы пригласить Уильяма Баббингтона и Фанни Рэй. Ади приготовил великолепную марсельскую уху, хватит на четверых, а то и на шестерых.

- Нет. Военный совет, безусловно, должен пройти на борту "Тартаруса".

- Совершенно верно, но, в любом случае, еда поможет тебе успокоиться. Ты был в печальном расположении духа, дружище. Я редко когда видел тебя столь нетерпеливым.

- Да ну, - откликнулся Джек, улыбаясь, пока усаживался в кресло, - полагаю, любой командующий нашел бы сегодняшний день тяжелым.
Он хотел попытаться объяснить Стивену некоторые трудности, с которыми столкнулся "Сюрприз" - отсутствие попутного ветра большую часть дня и сильные встречные течения.

Весенние приливы были не за горами, а разливы в этих водах играли против них. И хотя благодаря шлюпкам впереди и героическим усилиям людей казалось, что "Сюприз" успешно плывет вперед, на самом деле продвигался он только относительно поверхности воды, в то время как вся ее масса, с кораблем и шлюпкам на ней, вот уже несколько часов все дальше откатывалась от невидимой суши. А между тем, за всеми заботами в голове Джека, словно донная волна, вздымался страх, что "Диана", зная истинную слабость блокадной эскадры, могла отплыть несколько дней назад.

А позже небо заволокло тучами и пошел дождь - и не было возможности ни взять высоту солнца в полдень, ни увидеть берега, чтобы в точности определить то место, где должна состояться ночная встреча, оставалось только заняться расчетами координат, которые сильно осложнялись течениями и частыми сменами курса, связанными с желанием с выгодой использовать слабые и изменчивые воздушные потоки.

К тому же точно не известно, каким курсом пойдет Баббингтон этой ночью. Если "Сюрприз" проскочит эскадру, то следующим утром придется искать ее в прибрежных водах Сен-Мартена на виду у каждого французского матроса, солдата или простого жителя, имеющего подзорную трубу, что казалось ему потерей весьма полезного, возможно, даже решающего элемента неожиданности.

Но это были те области, в которых Стивен не мог уловить его мысль. Никто, не имея мореходного образования, не мог понять всей глубины разочарования, с которым ему пришлось столкнуться. Никто, не имея обширных знаний о море, не мог понять всего необозримого множества тех вещей, которые могли пойти не так в простом плавании вроде этого, или бесконечной важности того, чтобы все совершилось должным образом. Не то чтобы взятие верного курса и присоединение к эскадре стало бы в сложившихся обстоятельствах успехом само по себе, скорее это являлось необходимым условием успешности, он вздохнул бы с облегчением, что они хотя бы добрались до этой стадии. Только человек поставивший на карту все, как Джек, мог его понять.

Но Джек сожалел о том, что его нетерпение (а временами просто-таки удушающая ярость) стали очевидными. Потянувшись к графину мадеры, он продолжил:
- Вот что я тебе скажу, Стивен. Давай-ка съедим марсельскую уху после того, как промочим горло. А потом, пока не окликнем "Тартарус", будем играть твою пьесу.

- Отлично, - заверил Мэтьюрин. На его далеко не простом лице проявилось выражение простого удовольствия. - Киллик, ахой! Пусть пир начнется, как только Ади пожарит крутоны для ухи.

Пьеса (собственная вариация Стивена на тему Гайдна) оказалась правильной и плавной, но не особо интересной до последней страницы, где Стивен и Гайдн объединились в занятной нерешительной фразе с двумя очень трогательными тактами тишины. Вначале следовала партия скрипки, а когда ей ответила виолончель, раздался крик "Корабль, ахой, что за корабль?" и громогласный ответ прямо над головой: "Сюрприз".

Виолончель сделала паузу, завершила фразу, и они вдвоем повели мелодию к финалу. Открылась дверь, и показался Пуллингс с новостями. Джек кивнул, и музыканты доиграли мелодию до весьма удовлетворительного конца.

- "Тартарус" прямо с наветренной стороны, сэр, - доложил Пуллингс, когда они отложили смычки.

- Невероятно рад это слышать, - признался Джек. - Пожалуйста, прикажи спустить на воду ялик доктора. Стивен, ты же мне его одолжишь? Бонден меня отвезет. Киллик, подай мой добротный синий сюртук. - Он достал свою карту Сен-Мартена из рундука и вполголоса поинтересовался: - Стивен, а ты не отправишься со мной?

- Думаю, нет. Я не должен демонстрировать даже незначительную связь с делами разведки. Все вопросы по этой линии мы можем решить между собой. Но если это допустимо, я бы хотел принять участие в атаке.

- И снова добро пожаловать на борт, сэр! - воскликнул Баббингтон. - Вдвойне добро пожаловать, поскольку я не ожидал увидеть вас сегодня.

- И едва ли бы стоило, - ответил Джек Обри. - Иголка в стоге сена - ничто по сравнению с вами в такую ненастную ночь. Но ложка дорога к обеду, как ты прекрасно знаешь, и мы успели вовремя. Спустимся вниз?

В маленькой каюте Баббингтона он быстро осмотрелся в поисках следов Фанни Рэй, но ничего не заметил, кроме куска парусины со словами "Да хранят небеса наших моряков", довольно неровно вышитых крестиком.
- Так ты меня ждал?

- Да, сэр. Тендер доставил мне сообщение от адмирала, что возможно, если ветер и погода позволят, вы можете появиться тринадцатого и я должен сотрудничать с вами в любой операции, которую вы задумаете против "Дианы", стоящей сейчас в Сен-Мартене.

- Она же все еще там? Не отчалила?

- О нет, сэр. Она все еще стоит у причала, пришвартованная к кнехтам носом и кормой. И не собирается отплывать до новолуния, до тринадцатого.

- Ты в этом уверен, Уильям? Я имею в виду, в том, что она пришвартована у причала.

- О да, сэр. Когда мы курсируем у берега, поутру я всегда поднимаюсь на мачту и смотрю на нее. Уже больше недели стоит с поднятыми реями. Что же до тринадцатого - мы никогда не мешаем рыбакам, и некоторые привозят нам крабов, омаров и шикарных морских языков, подходя к невидимому с суши борту на закате, прежде чем мы отходим на ночь.

Они прекрасно знают, чего стоит бедный старичок "Дельфин", несмотря на всю свежую краску, полировку и позолоту, и как вооружены транспорт "Кэмел" и судно снабжения "Валчер". Поэтому умоляют нас держаться подальше от берега тринадцатого и даже не смотреть в сторону порта, потому что "Диана" новая, быстрая, набор у нее как у сорокапушечника и орудия тяжелые, любого из нас потопит одним залпом, а экипаж хорошо умеет стрелять и из пушек, и из стрелкового оружия, а на марсах стрелки не хуже тех, что на "Редутабле" убили лорда Нельсона.

Да и в любом случае, тяжелый корвет будет ждать ее за мысом и присмотрит до выхода с мелководья, на случай если появится ожидающийся в середине месяца из Гибралтара "Эвриал". Они могут немного преувеличивать, но в целом говорят от чистого сердца. Они пришли в восторг от Фанни, которая в основном с ними по-французски и говорила. Великолепный акцент, почти парижский, как мне сказали.

- Буду ли я иметь удовольствие видеть ее этим вечером?

- О нет, сэр. Я ее отправил с тендером. Не могу же я с чистой совестью тащить ее в бой, не так ли? Отчетливо помню, хотя это было сто лет назад, как на "Софии" доктор мне объяснил, что ничто так дурно не влияет на женщин, как орудийная стрельба. Очень жаль, что он не прибыл с вами.

- Он подумал, что окажется неуместным на военном совете.

- Я бы хотел с вами обоими поделиться прекрасной новостью. Но, может быть, вы будете так добры, что передадите ему.

- Буду счастлив, если ты все-таки расскажешь, в чем дело.

- Что ж, сэр, мне стыдно упоминать такие мелочи перед более важными делами, но дело в том, что меня производят в пост-капитаны. - Он рассмеялся от чистого счастья, добавив: - Старшинство считается с первого числа следующего месяца.

Джек вскочил (прожитая в море жизнь даже в такую минуту уберегла его голову от низкого бимса) и сжал руку Баббингтона:
- От всего сердца поздравляю, Уильям! Уже много-много дней не слышал ничего, что бы обрадовало меня больше. Не выпить ли по стаканчику за твое приближающееся адмиральство?

Пока они пили, Баббингтон признался:
- Прекрасно понимаю, что это в основном связи в парламенте. Видите ли, на прошлой неделе моего дядю Гарднера произвели в пэры. Господи, правительству пришлось туго. Но все равно я невероятно рад. И дорогая Фанни тоже.

- Безусловно, так. Но не зацикливайся так на парламентских связях. Ты гораздо лучше как моряк и офицер, чем половина флотского списка.

- Вы слишком добры ко мне сэр, чрезмерно добры. Но не стоит мне бесконечно болтать о собственных делах. Могу я спросить у вас, сэр, планируете ли вы какие-то действия против "Дианы", и как мне лучше всего выступить вместе с вами?

- Конечно, я планирую атаку. И довольно тщательно. Я тебе в общих чертах объясню свой план, и теперь могу говорить открыто, раз ты станешь пост-капитаном. Но даже так, все равно уточню, Уильям. Ты старший офицер его величества в эскадре, и если хоть что-то в моей схеме касательно твоих кораблей или людей тебе не понравится, скажи об это откровенно. Мы можем урегулировать дело до полноценного военного совета.

- Очень хорошо, сэр. Но странно будет, если мы не придем к согласию.

Джек с признательностью посмотрел на него. Баббингтон говорил искренне, особенно сейчас, когда уже уверен в своем повышении.
- Ну что ж, - начал Джек, - моя идея - шлюпочная операция. Тем более с учетом корвета, который будет ждать "Диану" за мысом. - Он разложил на столе карту. - Уильям, если в эскадре есть толковый штурман, попроси его проверить глубины - единственное, что вполне могло поменяться. "Сюрприз" станет на якоре здесь, - он показал на южный берег мыса Боухед, - с заведенным шпрингом. Если мы сможем разместить его абсолютно верно... Когда дойдем до деталей, расскажи мне точно о приливах и отливах в бухте двенадцатого.

- Двенадцатого, сэр?

- Да. Надеюсь на то, что в ночь перед отплытием большинство офицеров пьянствуют на берегу. Нам не понадобится вырубать их, да и они не смогут воодушевить матросов на серьезное сопротивление.

- Великолепно! - признал Баббингтон. Он не мог себе представить, чтобы перед плаванием пусть даже в Маргит хоть кто-то проводил бы ночь иначе.

- Если мы разместим "Сюрприз" правильно, вот эта возвышенность защитит его от огня форта, прикрывающего перешеек. Якорь бросим, предположим, на трех четвертях прилива. Шлюпки обогнут мыс. Их могут окрикнуть с волнолома. Может, они и пройдут, а если нет и мы услышим стрельбу, то начнем бомбардировку перешейка. Точнее, Том Пуллингс начнет, потому что я планирую сам вести абордажную команду.

Начнет-то он в любом случае, когда я и шлюпки запустим синюю ракету. Это значит, что мы готовы к абордажу. Он палит в таком темпе, как огонь бежит по фитилю. Это отвлечет внимание противника - раньше мы высаживались на перешейке - и даст шлюпкам время захватить "Диану", вывести под парусами ее из досягаемости батарей в глубине бухты, если ветер окажется подходящим, или отвести на буксире, если нет. Да скорее все-таки отбуксировать, потому что такие вещи нужно делать быстро. К этому времени вода будет на максимуме, что здорово поможет. Что касается твоей эскадры, я бы хотел, чтобы она держалась поблизости на крайний случай и выделила четыре шлюпки, дабы помочь в буксировке.

- А не можем мы тоже пойти на абордаж?

- Нет, Уильям, по крайней мере не в первой волне. "Сюрпризовцы" тренировались брать на абордаж фрегат дважды за ночь наверное с начала времен. Они точно знают, что делать, у каждого своя задача, и лишние люди их только будут отвлекать. Но если экипаж "Дианы" окажется слишком крепким, мы всегда можем позвать на помощь.

Баббингтон размышлял некоторое время, периодически посматривая на своего бывшего капитана:
- Что же, сэр. Мне кажется, отличный план. Я точно не могу предложить никаких усовершенствований. Хотите собрать всех капитанов?

- Если можно, Уильям. И еще кое-что я почти забыл. Когда завтра утром вы подойдете к берегу, я останусь вдали. А завтра вечером вы дадите всем понять, что отходите от берега и зажжете очень яркие фонари. Когда отойдете на нужное расстояние, я проскользну мимо вас без единого огонька и подхвачу ваши шлюпки на буксир. Вряд ли нужно объяснять, что если хоть одна рыбацкая лодка услышит о "Сюрпризе", мы можем спокойно отправляться домой, вместо того чтобы ползти, меняя галсы, в надежде застать "Диану" неподготовленной.

- Об этом я позабочусь, сэр.

- Только осмотрительно, Уильям, осмотрительно. Не надо с ними обращаться недружелюбно или прогонять их, а то заподозрят неладное.

- Поболтаю с ними сам и никому больше не разрешу.
Баббингтон поднялся на палубу, чтобы распорядиться о нужных сигналах, а по его возвращении Джек продолжил:
- Помню, как доктор говорил о женщинах и стрельбе из пушек. Это было у мыса Креус, во время прошлой войны. Мы захватили груженый порохом французский шлюп. Шкипер взял с собой жену, а она рожала. Доктор принял роды. Господи, какие же славные были деньки - адмирал отправлял нас в одно крейсерство за другим.

- И мы захватывали трофей за трофеем. Это было великолепно. А потом - "Какафуэго"! Помните, как вахта правого борта зачернила на камбузе лица, и мы пошли на абордаж, вопя будто ошпаренные кошки? Моуэт написал об этом стихи.

Они все еще с воодушевлением вспоминали прошлую войну, когда к борту подошла первая шлюпка, и почти немедленно за ней последовали остальные.

- Сэр, - продолжил Баббингтон, когда стихли звуки приветствия, возгласы мичманов и топот на трапе, - позвольте представить капитана Гриффитса с "Дельфина", мистера Ли, командующего "Кэмелом", и мистера Страйпа с "Валчера".

- Добрый вечер, джентльмены, - поприветствовал их Джек, внимательно разглядывая. Гриффитс - низкий, круглоголовый, с горящими глазами - очень молодой коммандер. Его только что назначили на древний шлюп, который вообще не стоило выпускать в море. Ли - высокий, пожилой однорукий лейтенант. Никаких надежд на повышение, поэтому предпочитает командовать транспортом, чем сидеть на берегу с большой семьей, получая меньше сотни фунтов в год. Страйп же с "Валчера" оказался столь тихим и бледным, что будто бы и не существовал вовсе. Странно видеть такого человека в королевском мундире.

- Теперь, джентльмены, - обратился к подчиненным Баббингтон, и Джека поразил неподдельный прирожденный авторитет, с каким он говорил. Их недавний разговор очень живо вернул назад мальчишку из мичманской берлоги "Софии", которому надо было напоминать вытереть нос. - Мне приказано сотрудничать с мистером Обри с "Сюрприза" в операции, которую он планирует предпринять против "Дианы".

Попрошу его сейчас сообщить вам общие очертания плана, но вначале должен отметить: мы с ним пришли к полному согласию по общей стратегии. Так что будьте добры слушать без комментариев до тех пор, пока он не спросит вашего мнения. И касаться вопросы должны только таких вещей как течения, глубины или вражеская диспозиция - по ним у вас может иметься заслуживающая внимания информация. Мистер Обри, сэр, позвольте немного подвинуть лампу.

Джек еще раз описал свой план, указывая в процессе на различные точки на карте, и в завершение попросил:
- Если у кого-то из офицеров есть вопросы или наблюдения, буду рад их услышать.

Последовала затянувшаяся пауза, нарушаемая лишь плеском волн о борт "Тартаруса". Наконец седой лейтенант встал и, указав крюком на волнолом, отметил:
- Единственное замечание, которое могу сделать, так это то, что во время прилива и стоячей воды вот здесь, у насыпи, образуется течение. Много раз видел, как мелкие суда отталкивались от нее или даже царапали ее бортом при повороте в гавань. Вы можете счесть нужным держать это в уме для шлюпочной операции, сэр, если они хотят пройти незамеченными.

- Благодарю, сэр, - отозвался Джек. - Крайне важный момент. Капитан Гриффитс, вы хотели что-то сказать?

- Только лишь то, что с позволения капитана Баббингтона буду рад возглавить шлюпки от эскадры, сэр.

Баббингтон немедленно возразил:
- Мистер Обри и я договорились, что капитаны останутся на своих местах. Эскадра подойдет к берегу вскоре после начала операции, и, возможно, придется принять важные решения в случае... если не все пойдет гладко.

"Благослови тебя Господь, Уильям, - пробормотал Джек про себя. - В жизни не думал, что ты так быстро соображаешь". А вслух, в ответ на невысказанный вопрос, повисший в каюте, сообщил:
- Капитан Пуллингс, сопровождающий меня как доброволец, и являющийся старшим офицером его величества в этих водах, примет командование "Сюрпризом" в мое отсутствие. Мистер Страйп, вам есть что добавить?

- Да, - подал голос Страйп. И сразу же стало понятно, что он пьян. В стельку напился джином. - Как мы поделим призовые деньги?

Сказано это было с исключительно многозначительным, циничным и злобным взглядом. Все остальные покраснели от стыда. Джек холодно посмотрел на Страйпа и ответил:
- Пока что это как продавать медведя... считать медведей... короче, вопрос преждевременный и может принести неудачу. Поделят их по морским обычаям. Те, кто тянет на буксире, получают наравне с теми, кто идет на абордаж.

- Вполне честно, - признал Ли. - Так было и в прошлой войне, и в войне с американцами до того.

- Раз уж мы вернулись к теме шлюпок, буду более точным. Мы с капитаном Баббингтоном пришли к выводу, что лучше всего подойдут самые крупные шлюпки от каждого корабля - катер, баркас или пинасса.

В каждой шлюпке должно быть достаточно людей, с запасными гребцами. Матросы должны быть хорошо вооружены для абордажа, хотя надеюсь, что до этого не дойдет. У них должны быть с собой тросы с крюком и всё необходимое. Лучше всего, если шлюпками будут командовать боцманы или старшие помощники штурманов. Что гораздо важнее, нужно заставить их понять: тишина жизненно необходима. От скрипа уключин никуда не денешься, но никаких разговоров. Ни слова.

Шлюпки станут дрейфовать на веслах, когда я их отцеплю, никто не двигается и не говорит, пока их не окликнут по имени - буксировать или помогать преодолеть сопротивление. На случай абордажа у них должны быть белые нарукавные повязки, как у "сюрпризовцев". Надевать их только в последний момент. Пароль "Счастливого Рождества", отзыв "С новым годом". Думаю, на этом все, джентльмены.

Джек встал. Он слишком часто видел, как подобные собрания становились беспредметными и запутанными из-за бесконечного обсуждения слабо относящихся к делу вопросов. Кажется лучше всего оставить план в самом простом виде. Но все же, когда капитаны ушли, он вместе с Баббингтоном и штурманом "Тартаруса" сел перепроверять глубины, пеленги и порядок французских судов у причала: дряхлый бриг, две канонерки с тридцатидвухфунтовками, "Диана" и два довольно крупных купца, недавно передвинувшихся из глубины бухты. Видимо, планируют проскочить вслед за фрегатом.

Все это, вместе с отметками о мелях, которые нужно избегать при выходе из порта, они нанесли на карту в трех экземплярах, вместе с самым простым и однозначным описанием последовательных этапов операции, какое смогли составить.

- Теперь я думаю, мы сделали все возможное, - подытожил Джек Обри. - Если ты это оформишь как часть приказа, Уильям, и дашь своим капитанам возможность обдумать все это завтра, пройдя вместе с ними по всем пунктам, а также объяснишь все это командам шлюпок, пока они не запомнят дословно, то окажешь мне великую услугу. Сейчас я тебя покину и отведу корабль мористее. Шлюпки подберу завтра по пути к берегу, и если всё пойдет как надо, надеюсь увидеть тебя около полуночи или чуть позже.

Но если меня не будет, Уильям, если я запорю дело, ты не должен, повторяю, не должен следовать за мной или отправлять свои корабли в бухту. Если операция затянется настолько, что французы соберутся с мыслями и поймут, что десанта на перешейке нет, они откроют такой огонь по проходу в бухту, что ни один корабль не выберется. То же самое я приказал Тому Пуллингсу, и он согласился.

- Что ж, сэр, - неохотно согласился Баббингтон, - я сделаю, как вы скажете. Но Господи, как бы я хотел отправиться с вами!

Во время быстрого возвращения на "Сюрприз" Джек внимательно изучал небо: сквозь полосы тумана все еще плохо было видно, но они рассеивались. Высокое небо оказалось почти ясным, за исключением нескольких мазков очень высоких перистых облаков, плавно набегающих под звездами с вест-зюйд-веста.

- Хорошо бы, чтобы погода не ухудшилась до утра, - поделился он с Бонденом, дабы отвлечь неудачу.

- Ни за что в жизни, сэр. В жизни не видел ночи приятнее.

Отдав приказы, по которым "Сюрприз" отойдет на норд-вест на несколько часов, чтобы остаться там до утра, Джек спустился вниз.

Каюта оказалась освещенной, но пустой. Стивен уже лег, оставив какие-то медицинские заметки, три книги с пометками, наполовину законченный нотный лист, а рядом с увеличительным стеклом - три неаполитанских печенья, уже ставших жертвами крыс. Джек швырнул печенье в ведро, взял лупу и начал рассматривать подвесной барометр. Он поднялся на десятую долю дюйма, и поверхность ртути оказалась отчетливо выпуклой, подтвердив уже сложившееся мнение.

Он открыл стол, в котором с прошлого дня еще лежало очередное письмо к Софии, и дописал: "Дорогая, я только что вернулся с "Тартаруса". Уильяма производят в пост-капитаны! Он так счастлив, и я тоже. Ночь прекрасная как никогда, ветер с вест-зюйд-веста, немного к зюйду, и барометр постепенно поднимается.

Благослови тебя Господь, дорогая. Я уже планирую лечь спать - день оказался довольно оживленным, и надеюсь, завтра будет еще больше работы".
На этих словах он зажег ручной фонарь и отправился в койку. Фонарь, закрепленный в пределах досягаемости руки и почти полностью прикрытый, испускал лишь очень мягкий узкий луч, освещавший пару футов подволока. Джек с легкой душой пару минут рассматривал луч. Кажется, он сделал все, что должно, и если погода будет благоприятной, завтра есть неплохой шанс на успех. Предприятие совершенно оправдано, даже если бы и меньше зависело от погоды. Он бы атаковал в любых условиях.

Джек отлично знал, что коллеги могут допускать ошибки, что приказа можно ослушаться или понять его неправильно и всегда может вмешаться нелепая неудача. Но жребий брошен, он должен подчиниться результату. Пока Джек смотрел на луч света, он следил за оживленными звуками корабля, двигающегося на норд-вест - плавно перекатывающиеся волны, умиротворящий гул хорошо установленного такелажа (тугого, но не слишком), изредка - скрип руля; и за сложным ароматом начищенных досок, свежего морского ветра, застоявшейся воды в трюме, просмоленных снастей, краски и сырой парусины.

Ближе к полудню двенадцатого (спокойный пасмурный день, ветер слабый с вест-зюйд-веста) единственным спокойным местом на "Сюрпризе" оказался крюйс-марс.

Палубы целиком заполнили команды матросов, занимающиеся подъемом из трюма оставшихся карронад, спуском туда пушек и подготовкой к ночной бомбардировке. Карронады не только стреляли быстрее пушек, создавая в целом еще больше шума, но и на каждую требовалась всего пара матросов, в отличие от пушечного расчета в шесть-восемь человек.

Кормовую каюту заняли капитан, офицеры и старшины шлюпок, уточняя массу деталей. Поэтому медики поднялись на мачту довольно рано, с книгами, подзорными трубами и шахматами. На крюйс-марсе кто-то вырезал аккуратную шашечную доску, и на ней они сыграли не особо агрессивную партию, завершившуюся ничьей, а теперь полулежали на сложенных лиселях.

В неплотной стае чаек, с трудом работающих угловатыми крыльями против ветра, Стивен почти уверенно узнал сизую чайку, весьма обычную в ирландской части его юности (проведенной в том числе на западе острова, где они во множестве гнездились на холмах и безлюдных берегах), но довольно редкую в этих водах. Он уже собрался поделиться этим наблюдением, как Мартин спросил:
- Как бы вы перевели слово "peripateia"?

- Конечно же, как "обратный ход". Но вы, без сомнения, имеете в виду используемое в драматургии значение, тогда почему бы не сказать просто "перипетия" по-английски? Во французском, разумеется, есть "peripetie", хотя они, конечно, используют его в более широком значении - просто как "превратности".

- Думаю, мне встречалось слово "перипетия". Но едва ли оно используется в современном английском, и не уверен, что оно обогатит Моуэта. - Он передал Стивену маленькую тонкую книжицу, "Поэтику" Аристотеля. - Я обещал перевести это для него.

- Крайне великодушно с вашей стороны.

- Это оказалось бы еще более великодушным, если бы я понимал всю сложность, но увы. В университете я читал "Поэтику" вместе с моим наставником. Превосходный человек, благослови его Господь, ученый с талантом разъяснять и прививать любовь к тексту даже самым вялым умам. С его помощью я уловил и запомнил основной смысл. Но переводить его на английский одновременно точно и живо, переводить на достойный христианина английский - это, боюсь, выше моих сил.

- Насколько я помню странную, будто порхающую с места на место структуру книги и множество технических деталей, это было бы выше и моих сил.

- Меня погубили гордость и опрометчивость. Моуэт рассказал, что собирается написать крайне амбициозную пьесу, "Трагедия морского офицера", по мотивам карьеры капитана Обри, его побед и неудач. Я выразил надежду, что конец окажется счастливым. "Скорее всего, это у меня не получится, - ответил он. - Трагедия должна закончиться несчастьем".

Я извинился, но не согласился, имея за плечами поддержку величайшего авторитета в ученом мире, самого Аристотеля. Хотя трагедия, естественно, имеет дело с поступками великих людей в возвышенной и серьезной манере, она вовсе не обязана оканчиваться несчастливо. Я процитировал строки, которые рискнул перевести, чтобы донести следующую мысль: природа действия в трагедии всегда требует, чтобы масштаб событий был максимально большим, лишь бы не влиять на сюжет, и что число событий, составляющих возможную или необходимую последовательность перехода от несчастья к счастью и наоборот, должно быть минимально возможным. Я предложил Моуэту убедиться, что переход от зла к добру не только в высшей степени возможен в трагедии, но и что Аристотель ставил его на первое место.

Две склянки. На "Сюрпризе" смягчили многие тяготы флотской жизни. Ни один офицер или помощник боцмана не подгонял матросов ударами трости или линька. Не нужно было поутру сломя голову устанавливать койку в коечную сетку. Никого не пороли за то, что он последним спустился с реи. Да и вообще народ разгуливал по кораблю легко и непринужденно, болтая или даже жуя табак, если хочется. Но чистоту все же поддерживали прямо-таки брахманскую, вахты и их точная смена оставались священными, равно как и ритуалы приема пищи.

Уже к концу шахматной партии, практически лишив игроков концентрации, внизу началась свистопляска сигнала "Всем к обеду". Стучали бачки и тарелки по мере того, как соленая говядина поступала с камбуза на корму, им аккомпанировал приглушенный грохот кожаных кружек по мере того, как пиво поднимали из трюма. Корабль пока не вошел в "гроговые воды", и экипажу приходилось довольствоваться традиционным дневным галлоном, выдаваемым за два раза. На любящем традиции "Сюрпризе" пиво все еще разливали в высокие кожаные кружки.

Сейчас же барабанщик у якорного шпиля (больше не морской пехотинец, а умеренно одаренный матрос), ударил по барабану для пробы и отстучал собственную вариацию на тему "Ростбифа старой Англии", эквивалента обеденного колокола для офицеров - предупреждение, что обед очень скоро будет на столе.

Они вскочили на ноги. Собирая книги, записи и шахматные фигуры, Стивен признался:
- Я очень благодарен за то, что вы мне рассказали об Аристотеле. Эти слова я или позабыл, или пропустил. Всю книгу я читал по диагонали и с предубеждением - в те далекие дни я предвзято относился к Аристотелю из-за его неубедительных замечаний о птицах и потому, что он воспитал эту безвкусную скотину Александра, такой же источник общественной опасности, как и наш Бонапарт. Но все же Аристотель - величайший мудрец мира.

Стивен спустился в собачий лаз, и пока он там висел на локтях, ища ступнями ванты, произнес про себя: "Сегодня для Джека возможно наступит истинная перипетия. Господи, молю тебя, чтобы его трагедия завершилась счастливо и..." В этот момент добрые руки ухватили его лодыжки, направив их на устойчивую точку опоры.

В кормовой каюте он с изумлением обнаружил, что Джек Обри ждет его стоя - необычно высокий, угрюмый и строгий, в хорошем сюртуке бутылочного цвета и блестящем свежеповязанном шейном платке.
- Правда, Стивен, ну что ты за тип? - услышал он. - Нас пригласили на обед в кают-компанию, а ты будто только что с брандвахты. Падин, сюда! Позовите Падина. - Когда он явился, Джек приказал:
- Немедленно побрей и причеши своего господина. Достань его лучший сюртук, черные атласные бриджи, шелковые чулки и ботинки с серебряными пряжками. Он должен быть здесь через пять минут.

Через пять минут он был на месте, с тремя небольшими кровоточащими порезами и смущенным видом. Джек стер кровь носовым платком, поправил ему парик и сюртук и быстро отвел в кают-компанию, где хозяева их радостно приветствовали, пока отбивали три склянки послеобеденной вахты.

Так получилось, что капитан "Сюрприза" первый раз обедал в кают-компании с тех пор, как корабль стал частным. До захвата "Спартана" и его призов у офицеров не было средств его приглашать, а во время напряженных дней в бухте Полкомб было не до развлечений.

Так что обед оказался необычно шикарным, тем более что повар кают-компании решительно собирался превзойти Ади. Но хотя стол ломился от омаров, раков, крабов, морских языков и мидий, приготовленных тремя различными способами (всё бесчестно добыто на "Тартарусе"), между обедающими зияли прогалы. Джек сидел за этим столом много лет, и он всегда был полон, а иногда набит гостями локоть к локтю. Но сейчас за ним не сидели ни офицеры морской пехоты, ни штурман, ни казначей, ни капеллан, ни гости из числа мичманов или с других кораблей. Джек один занимал целую сторону, сидя справа от Пуллингса.

Напротив сидели Стивен и Дэвидж, а Мартин занял конец стола. Пришлось тяжко, по крайней мере вначале. Джек Обри, хотя и знакомый с Вестом и Дэвиджем, и осведомленный об их профессиональных качествах, вне пределов службы их совершенно не знал. С ними приходилось нелегко, как и с любыми другими незнакомцами после суда. Со своей стороны, офицеры считали Обри устрашающим, да и свое разжалование они тоже переживали - они лишились своего образа жизни, надежды на будущее, большей части своей идентичности.

Те, кто не собирался в шлюпочную операцию, остро ощущали, что через несколько часов другие отчалят. Ощущали еще острее, чем участники операции, и считали веселость неуместной. Среди уходящих тоже чувствовалось напряжение. В случае Джека Обри - такое, какого он не знал раньше, хотя и повидал сражений больше, чем большинство моряков его возраста.

Он к собственному изумлению заметил, что кусок омара, который он держал на вилке в ожидании конца речи Дэвиджа, дрожит. Джек быстро его съел и с наклоненной головой и вежливой улыбкой продолжил слушать затянувшуюся историю, очень медленно ползущую к столь необходимому концу. Дэвидж путешествовал во Франции во время мира. Он захотел пообедать в известном трактире между Лионом и Авиньоном, но мест не было, и ему рассказали еще об одном не хуже, рядом с собором.

Там он оказался единственным гостем и разговорился с хозяином. Они обсуждали местный собор и другие, и Дэвидж заметил, что в Бурже его поразила необычайная красота одного из мальчиков в хоре.

Трактирщик, оказавшийся педерастом, его неправильно понял и сделал едва завуалированное предложение. Дэвидж сумел отказаться, не оскорбив его, и француз так хорошо принял его слова, что расстались они с наилучшими пожеланиями, а взять деньги за прекрасный обед трактирщик наотрез отказался.

Дэвидж после бесчисленных вводных слов наконец-то добрался в своем повествовании до Роны и внезапно понял, что содомия, хотя и забавная сама по себе и способная послужить сюжетом пусть даже и очень длинной истории, не годится в обществе его внимательного и мрачного капитана. Он попытался подать свою историю под каким-нибудь другим углом, не слишком глупым. Тщетная попытка, от которой его спасла лишь следующая смена блюд - маринованное свиное рыло (одно из любимых лакомств Джека) и седло барашка. Последнее передали Мартину, дабы он его нарезал. Преподобный, до недавнего времени питавшийся в трактирах холостяк, в жизни подобными вещами не занимался.

Он и сейчас не справился - мощным ударом вилки запустил мясо прямо Дэвиджу на колени. Лейтенант спасся из затруднительного положения ценой своих бриджей (дешево отделался, как он подумал). Седло молча передали Стивену, и тот нарезал его с признанным хирургическим мастерством.

Славная баранина - хорошо провяленная и зажаренная, а с ней подали великолепный кларет "Фомбраже". Джек Обри в восхищении после первого бокала похвастался одним из немногих остатков своего краткого образования на суше.
- Nunc est bibendum [*], - сказал он и триумфально посмотрел на Стивена и Мартина, - и клянусь честью, сложно найти лучшее вино, чтобы выпить.

После этого обед пошел легче, хотя от напряжения невозможно было избавиться полностью - на палубу подняли два точильных камня. Они пронзительно визжали, пока оружейник и его помощник затачивали абордажные сабли и топоры; и звук этот неизбежно напоминал о ближайшем будущем. Но даже так торжество оставалось не слишком оживленным - обедающие разделились на две группы. Обри и Пуллингс тихо обсуждали былых соплавателей и прошлые путешествия, а Стивен и Дэвидж рассуждали о том, как тяжело остаться в живых студенту Тринити-колледжа в Дублине. У Дэвиджа там учился двоюродный брат, и его трижды ранили: дважды шпагой, один раз из пистолета.

- Я не сварливый человек и не склонен обращать внимания на оскорбления, - заметил Стивен, - но все же в первый год мне пришлось участвовать в десятке дуэлей. Сейчас, по-моему, стало полегче, но в те дни колледж был местом для отчаянных.

- Так мне кузен и рассказывал. Когда он навещал нас летом в Англии, мы с отцом преподали ему несколько уроков - выпад, контрвыпад, парирование, третья позиция. На что времени хватило, но он, по крайней мере, выжил.

- Как я вижу, вы выдающийся фехтовальщик.

- Нет, в отличие от отца. Но он сделал из меня хотя бы компетентного бойца. Позже мне это пригодилось, когда я оставил службу и дела мои были плохи - Анджело нанял меня для работы в своем salle d'armes [*].

- Правда? Буду крайне признателен, если вы обменяетесь со мной несколькими выпадами после обеда. Я давно не практиковался и буду очень огорчен, если ночью меня с легкостью зарубят.

Не одному лишь Стивену на борту "Сюрприза" пришли в голову подобные намерения. Когда обедающие поднялись подышать воздухом на квартердек, то их встретила устойчивая пальба - матросы на носу с близкого расстояния расстреливали бутылки из пистолетов. Раз карронады на месте, а шлюпки буксировались по две за кормой, всем раздали оружие. Море, ветер и небо практически не поменялись - мягкий, пасмурный и ровный день, в котором не чувствовалось время.

Джек изучил записи показаний лага, просвистев что-то про себя, и приказал вахтенному офицеру:
- Мистер Вест, в восемь склянок мы повернем через фордевинд на зюйд-ост-тень-ост под малыми парусами.
Пройдясь туда-сюда, он принес из каюты свой боевой клинок (тяжелую кавалерийскую саблю), немного порассекал им воздух и отнес к оружейнику, чтобы тот придал клинку бритвенную остроту.

- Что ж, доктор, - спросил Дэвидж, - поединок?

- Буду очень рад, - ответил Стивен, выбросив в море окурок сигары. Тот сразу зашипел.

- Вот запатентованная гордость Анджело, - посоветовал Дэвидж, когда они подготовились, сложив сюртуки на якорном шпиле и ослабив шейные платки. - Они закрепляются на острие, но ему не вредят. Так можно использовать настоящий клинок для тренировки. Намного лучше, чем любые накладки.

- Славно.

Они отсалютовали и на секунду замерли, совершая лишь мгновенные, едва заметные угрожающие движения острием оружия или кистью. Затем Стивен, дважды притопнув будто тореро, с нескрываемой яростью бросился на Дэвиджа. Тот парировал, и они закружились один вокруг другого. Сабли сталкивались то высоко, то низко; тела то соприкасались, то оказывали на расстоянии двух вытянутых рук.

- Стоп! - воскликнул Стивен, отпрянув назад и подняв руку. - У моих бриджей пояс свалился. Мартин, прошу вас, завяжите его, пожалуйста.

Пояс завязали, противники снова отсалютовали друг другу, и снова после неподвижности рептилии Стивен рванулся вперед с криками "ха! ха!". То же парирование, то же кружение и удары. Клинки мелькали так быстро, что только фехтовальщики могли уследить. Тот же топот ног и тяжелое дыхание во время выпадов, та же невероятная ловкость. Но потом в ритмичном движении произошла осечка, короткая пауза, и сабля Дэвиджа оказалась в коечной сетке.

На мгновение он уставился на опустевшую руку, но быстро под всеобщее ликование собрал все самообладание и воскликнул:
- Прекрасно, прекрасно! Я мертвец, один из ваших трупов, без сомнений.

Потом, подобрав саблю и убедившись, что она не пострадала, он попросил:
- Можно взглянуть на вашу? - Стивен передал ее. Дэвидж покрутил оружие, взвесил в руке и внимательно посмотрел на гарду и эфес. - Выкидная крестовина? - уточнил он.

- Именно так. Вот этим местом я захватываю клинок противника. Весь трюк в расчете времени и силе рычага.
- Убийственное оружие.

- В конце концов, клинки предназначены для убийства. В любом случае, искренне благодарен вам, сэр, за эту тренировку: вы само воплощение любезности.
Пробило восемь склянок, раздалась команда "Всем к повороту фордевинд", и "Сюрприз" начал долгий плавный поворот, который направил его нос на зюйд-ост-тень-ост. Корабль мягко направился к точке, в которой его курс должен пересечься с эскадрой Баббингтона на пути от берега.

Солнце заходило во время последней "собачьей вахты", и все знали, что совсем скоро они сядут в шлюпки и будут долго грести вокруг мыса Боухед. Хотя некоторые из молодых марсовых, почти еще мальчишки, резвились на верхнем такелаже, играя в "следуй за лидером" и бегая от клота к клоту и обратно, мимо салинга к стропе утлегаря, атмосфера на борту была мрачная.

Джек и Стивен завершили обычные перед выступлением приготовления и передали документы Пуллингсу, все офицеры на корабле часто так поступали - вполне естественно перед сражением - и все же сегодня это выглядело, как нечто большее, чем добросовестная предусмотрительность, чем просто дань уважения судьбе.

Склянки звонили одна за другой, солнце уже закатилось ниже фок-рея. Экипаж звали к ужину.

- По крайней мере, все не надо отправлять прямо в трюм, - заметил Стивен сам себе, поправляя партитуру на пюпитре Дианы.
Он сходу взял несколько низких резких аккордов, от которых задрожали кормовые окна, а затем попытался сыграть новую для него мелодию, сонату Дюпорта. Он всецело погрузился в анданте, его нос практически касался партитуры, когда вошел Джек и спросил:
- Стивен, почему ты сидишь в темноте? Ты так испортишь зрение. Киллик, Киллик, ко мне. А ну-ка, помоги мне и зажги свет.

- Солнце уже зашло, я полагаю.

- Скоро зайдет, время от времени так бывает, как говорят. Подул свежий ветер, и мы под одними стакселями.

- Это хорошо?

- Это значит, что если какой-нибудь зевака, блуждающий посреди ночи по мысу Боухед, вдруг увидит наш смутный силуэт в темноте, то примет нас за какую-то мелкую шхуну, недостойную внимания. Пойду переоденусь.

- Возможно, мне тоже стоит. Я обязательно должен заняться многозарядным пистолетом, который дал мне Дюамель, это и впрямь самое смертоносное оружие. Я все еще скорблю о бедняге Дюамеле, поистине доброжелательном человеке. Боже, я почти забыл, - воскликнул он, хлопая ладонями по карманам бридж. Стивен помчался в каюту к Пуллингсу и сказал:
- Том, молю, положите это в пакет, что я дал вам, если, не приведи Господь, вам придется его доставить по назначению. И, прошу, будьте крайне осторожны, не доставайте из кармана - это крайне ценная вещь.

- Буду держать вот в этом кармашке. Но уверен, вы заберете его назад еще до рассвета.

- Надеюсь на это, голубчик, очень надеюсь. Скажите, что будет уместно надеть по такому случаю?

- Высокие сапоги, свободные штаны, толстую ворсовую куртку, портупею, и обвяжите талию поясом для пистолетов. Господи, как бы я хотел пойти с вами!

Вернувшись в каюту, Стивен принялся рыться в своем скромном гардеробе в поисках ближайших эквивалентов - с умеренным успехом. С гораздо большим успехом он ответил на вопрос, позволяет ли текущее стечение обстоятельств отклониться от правила и принять лишнюю дозу. Не как снотворное, вовсе нет, но лишь как средство избавиться от алогичной, чисто инстинктивной напряженности, и, следовательно, предоставить разуму возможность свободно справиться с любыми событиями, способными возникнуть в новой обстановке.

Если бы вместо настойки у него нашлись благословенные листья коки, с которыми он познакомился в Южной Америке, не осталось бы места для сомнений. Они безоговорочно стимулировали весь организм, укрепляя мускулатуру и напрягая нервы. А настойка, необходимо признать, имела тенденцию, пусть и очень слабую, приводить разум в несколько более задумчивое состояние.

Но весь запас листьев коки он съел (точнее сжевал) давным-давно. Факт оставался фактом - при чрезвычайных ситуациях настойка всегда помогала. Ее достоинства значительно перевешивали незначительные недостатки. И в любом случае, внутренняя стимуляция, неизбежная в подобной ситуации, более чем нейтрализует любой незначительный наркотический эффект.

Из места назначения "Дианы" следовало, что на борту будет важный агент. Задача первостепенной важности - захватить его. Отказываться от любых мер, которые могут увеличить шанс на подобный успех - неверно. Подло даже предполагать противоречие между долгом и влечением.

Стивен выпил стакан лауданума с удовольствием, хотя и без полного удовлетворения. Он методично и аккуратно заряжал свой револьвер, а Киллик и его помощники канителились в кормовой каюте, устанавливая штормовые крышки на иллюминаторы. Когда Мэтьюрин поднялся на палубу, уже стемнело. К зюйд-осту виднелась уходящая в море эскадра с яркими кормовыми фонарями и освещенными орудийными портами. Они шли в линию правым галсом. А далеко за кораблями стабильно повторял вспышки маяк Боухед.

Все офицеры собрались на квартердеке, молча глядя на корабли. Джек стоял один у наветренного поручня сложив руки за спиной, подстраиваясь под качку. На борту - ни проблеска света кроме нактоузного фонаря, и не очень-то много света с неба. Старая луна в последний день перед новолунием уже зашла, а дымка закрывала все, кроме самих ярких звезд, да и те размыло. Необычно темная ночь.

Хотя до берега еще далеко, все говорившие считали естественным не повышать голос. Ворчливый гнусавый голос Киллика доносился откуда-то из утробы корабля - он пререкался с капитанским поваром: "Ты лучше сделай свои долбаные пирожные прям щас, я тебе говорю, а сыр я пожарю в последнюю минуту, пока ты яйцо взбиваешь в марсале. Доктор сказал, что его надо оберегать от того, что мы зовем волглым воздухом. Но он не спустится, пока мы шлюпки не подберем".

Киллик оказался прав. Пока шлюпки эскадры не возьмут на буксир, Джека Обри от поручней оторвал бы разве что Судный день. Время от времени он командовал "Смотреть вперед" матросу на салинге, и однажды тот даже окликнул палубу: "Кажется, видел, как по борту "Тартаруса" опускается луч света".

Прошло полчаса, линия кораблей все приближалась и приближалась, пока Джек, наполнив легкие, не крикнул:
- Эй на "Тартарусе"!

- "Сюрприз", - ответили ему, - шлюпки отчаливают немедленно и идут на зюйд-вест. Хоть луч света покажите.
Джек на мгновение открыл заслонку потайного фонаря и услышал команду "Шлюпкам отчаливать". И потом, когда они разошлись на контргалсах, голос Баббингтона: "Благослови вас Господь, сэр".

Эскадра прошла мимо. На шлюпках можно было разглядеть фонари, прикрытые от все еще далекого берега. Послышались тихие резкие возгласы - дневальные на шести шлюпках "Сюрприза" пришвартовывали новоприбывших. Джек перегнулся через кормовой поручень и скомандовал: -
- Командирам шлюпок подняться на борт.

Его глаза уже привыкли темноте, и моряков неплохо было видно в отраженном свете от нактоуза: мускулистый помощник штурмана лет тридцати с "Тартаруса", остальные трое - боцманы. Опытные моряки того рода, каких Джек знал и ценил. Они назвали свои корабли и число людей в шлюпках. Из ответов на вопросы следовало: они понимали, что нужно сделать. А по их виду можно было довольно уверенно предположить, что они так и поступят.

- Все матросы как следует поужинали перед тем, как сойти с кораблей? - уточнил Джек. - Если нет, можно накормить их здесь. В таком деле сытое брюхо - половина сражения.

- О да, сэр, - ответили все. Матросам выдали свежую свинину, а на "Тартарусе" - свиной пудинг [*].

- Теперь сэр, если изволите, - раздался недовольный, хриплый Киллика за спиной Джека, - пирожные готовы, а жареный сыр пропадет, если его не съесть горячим.

Джек бросил взгляд на далекий берег, кивнул и спустился вниз. Стивен уже был там, сидя при свете одной свечи:
- Наверное, актеры на сцене вот так же ждут, пока поднимется занавес, - заметил доктор. - Интересно, актеры тоже ощущают искажение времени, будто бы настоящее движется, но лишь тенью на циферблате, и незаметно в любой момент может повернуть вспять?

- Возможно, - ответил Джек. - Мне рассказывали, что пиры на сцене целиком из картона - картонные сосиски, картонные бараньи ноги, картонная ветчина. И они убеждают нас, что пьют из этих картонных бокалов. Господи, Стивен, да это же знаменитый страсбургский пирог! Ты его пробовал?

- Нет.

- Давай я тебе отрежу кусок.

Обычно опиум так ослаблял аппетит Стивена, что после существенной дозы он получал мало удовольствия от еды, но теперь он признался: "Необычайно вкусно" и подвинул тарелку для новой порции.

Затем последовал жареный сыр, и они разделили бутылку "Эрмитажа". Это вино они очень любили, и оба знали - возможно, это последняя бутылка в их жизни. Если тому суждено, то они хотя бы завершают жизнь благородно - вино оказалось славным, хорошо выдержанным и на пике своей жизни. Такое вино может выдержать морскую качку. Пили они его медленно, без лишних слов, в дружелюбной тишине при свете свечи, пока корабль уверенно шел к берегу.

Уже больше часа не отбивали склянки, но Джек слышал, как сменились рулевые. Он допил бокал и, еще ощущая вкус вина, достал азимутальный компас собственной конструкции, предупредив Стивена: "Нужно взять пеленги".

Далеко за кормой все еще виднелась эскадра, хотя и гораздо более размыто (приказ "Погасить огни" раздался вскоре после их встречи), а прямо по курсу громоздился высокий мыс Боухед - черное пятно в темноте милях в трех впереди.

Каждые две минуты земля пропадала из виду - луч маяка ослеплял наблюдателя, но когда он пропадал, ночное зрение успевало вернуться. Можно было различить сияние огней на берегу и кое-как - очертания берега к норд-норд-осту от мыса.

Вдоль всего берега уже можно было различить белую полосу прибоя, особенно у подножия мыса - значительное волнение сочеталось с поднимающимся приливом. Расположение суши Джек знал прекрасно благодаря превосходной зрительной памяти и долгому изучению карты. Через полчаса можно скорректировать курс к задуманному месту стоянки с хорошо держащим якорь грунтом, там фрегат будет прикрыт от огня орудий, защищающих уязвимый перешеек.

- Мистер Пуллингс, - спросил он в тишине, - якорь под крамболом?

- Так точно, сэр, с шпрингом, заведенным по правому борту с кормы.

- Тогда спускайте его дюйм за дюймом в клюз. Потом можем отдать его без всплеска. Я пока взгляну на шлюпки.

Он отдал компас рулевому старшине и пошел на корму. На "Сюрпризе" он чувствовал себя дома, словно в Эшгроу, а может, даже и больше. Так что он перебрался через кормовые поручни и по кормовому трапу без раздумий. По шлюпкам он добрался до баркаса "Тартаруса".
- Как поживаете? - тихо поинтересовался он.
- А вы как, сэр? - ответили они, дружно, но тихо. Обри ощупал прокладки в гнездах уключин и похвалил: - Хорошо, очень хорошо. Сейчас мы отчалим, так что напоминаю - ни слова, ни единого слова, и гребите тихо. Когда вас отцепим - сушите весла, надевайте нарукавные повязки и будьте готовы грести как герои, когда я позову, но ни секундой раньше.

- Готовы, так точно, сэр, - пробормотали они.

Матросы с "Дельфина", "Кэмела" и "Валчера" получили те же приветствия и инструкции, и их тоже впечатлила необходимость тишины. Когда Джек снова поднялся на борт, то начал брать пеленги. Прибой был отчетливо виден, а загнутый край шляпы помогал прикрыть глаза от странствующего луча маяка.

Он тихо отдавал распоряжения рулевому. Когда пеленги подтвердили нужное место, он убрал паруса, и фрегат призраком качался на волнах прилива лишь под фок- и грот-стакселями, а мягкий ветер задувал с правого траверза. В могильной тишине они прошли под высоким холмом с маяком - так близко к берегу, что почти зацепили буруны, а матросы задержали дыхание. Даже когда они прошли выступ мыса, равномерный гул прибоя раздавался на расстоянии пистолетного выстрела по левому борту.

Теперь их скрывала тень холма, даже рассеянный свет маяка сюда не доходил, а освещал холм, жизненно важный, прикрывающий их холм по эту сторону форта. Джек спустил паруса и скомандовал: "Приготовиться к отдаче якоря". "Сюрприз" дрейфовал с приливом. Луч маяка снова осветил холм. Фрегат оказался именно там, где хотелось бы Джеку, и он довольно громко скомандовал: "Пошли!"

Якорь тихо опустился на глубину в восемнадцать саженей, они повернулись на щедро выпущенном якорном тросе, обмениваясь лишь недомолвками и жестами. Когда якорь зацепил грунт, они налегли на шпринг, пока борт не повернулся к перешейку. Там можно было различить несколько огней - самую южную часть города.

Джек посмотрел на часы в свете нактоуза и приказал: "Команда синего катера - вперед". Они уже полчаса как сгрудились у трапа правого борта под командованием канонира. После них, с других трапов, команда пинассы под начальством Дэвиджа, гичка (Вест), тузик (Битти, плотник) и, наконец, команда его собственного катера. Когда мимо прошел Бонден, Джек взял его за руку и тихо приказал: "Очень внимательно присматривай за доктором, когда пойдем на абордаж". Потом он спустился в каюту, где Стивен играл с Мартином в шахматы при мерцании свечи, с саблей на столе.
- Ты идешь? - спросил Джек. - Мы уже готовы.

Стивен с улыбкой встал, нацепил на плечо перевязь сабли. Мартин затянул ее позади с выражением глубокой обеспокоенности на лице. Джек провел Стивена на квартердек, на корму, к кормовым поручням, где Пуллингс и Мартин пожелали им удачи, а потом и по кормовому трапу. Шлюпки уже выстроились в длинную, сцепленную линию, которую должен был вести капитанский катер. Когда Джек спустился в шлюпку, последним из абордажной команды, Бонден отчалил и Джек пробормотал: "Посторонитесь".

Поначалу пришлось грести против течения и ветра, но первые сорок пять минут рвение матросов делало эти сложности незаметными. К этому времени они прошли оконечность мыса Боухед, оставив позади буруны. Гребли усердно, ровно, ни единого скрипа уключины, ни звука, кроме сдавленного кашля. От мыса Джек бросил взгляд на море - эскадры не видно. Баббингтон должен тихо приближаться.

Вдоль мыса и на ост им помогал прилив. Джек проверил скорость - шли слишком безудержно, и передал вдоль по линии шлюпок приказ сменить гребцов.

Через двадцать минут показалась дальняя сторона порта, окутанная хорошо различимым светом. Он становился все ярче, и теперь можно было разглядеть не только северную, хорошо освещенную внутреннюю часть бухты, но и, что гораздо важнее, волнолом. Они мягко гребли, подходя ближе и ближе. Из-за волнолома показался дрожащий огонек и быстро приближался. Может, это всего лишь рыбацкая лодка выходит на ночной лов? Джек открыл заслонку потайного фонаря.

- Ohe, du bateau, - окликнули их из лодки.

- Ohe, - ответил Стивен с рукой Джека на плече. - La Diane, ou ce qu'elle se trouve a present?

- Au quai toujours, nom de Dieu. T'es Guillaume?
- Non. Etienne.

- Ben. Je m'en vais. Qu'est-ce que tu as Id?

- Des galeriens.

- Ah, les bougres. Bon. Au plaisir, eh?

- Au plaisir, etje te souhaite merde, eh? [*]

Они продолжили грести, хотя и не так ровно. Теперь волнолом, с огнями в амбразурах бастиона на сухопутном конце, был виден полностью. В бастионе явно веселились - слышались пение, смех, музыка. Джек забрал у Бондена румпель, чтобы почувствовать течение - вода как раз пришла в движение - и проложил курс так, чтобы пройти как можно дальше от волнолома с учетом отмели рядом с другим берегом.

Никто не окликнул катер. Никто не окликнул следующую шлюпку, и третью тоже - ни одну вообще. Они прошли в порт, возможно,- в ловушку. Сквозь хохот из бастиона Джек отчетливо скомандовал Бондену: "Приготовь синюю ракету".

Он сам поднялся и в разливавшемся свечении смог кое-что разглядеть на причале - пришвартованные корабли. Почти ясно виднелись бриг, еще какое-то судно, "Диана" и два "купца". Подошли еще ближе, едва касаясь веслами воды, и стало видно, что перед "Дианой" пришвартованы в ряд две канонерских лодки.

- Отлично, - скомандовал Джек. - "Тартарус", "Дельфин", "Кэмел", "Валчер" - сушить весла. Бонден, синюю ракету.

Бонден приложил тлеющий трут к фитилю, и ракета начала взбираться в небо сначала нерешительно, но потом уверенно. Все выше, выше, выше и взорвалась огромной синей звездой, дрейфующей по ветру вместе с белым дымом. Через секунду после вспышки южное небо озарилось ответным залпом "Сюрприза".

- Расцепиться и налечь на весла, - скомандовал Джек.
И когда шлюпки сдвинулись с места, их настиг басовый грохот карронад, эхом отдающийся по всей гавани.

Шлюпки помчались к назначенным местам. Когда катер ударился о борт рядом с грот-русленями, их окликнул возмущенный голос: "Mais qu'est-ce qui se passe? [*]" Кто-то перегнулся через поручень, но его моментально одолели абордажники, забравшиеся на борт. Та же судьба ждала всю скудную якорную вахту, болтавшую с друзьями на пристани. Их смели в люки отряды, двигавшиеся с носа и кормы.

Стивен в сопровождении Бондена помчался не в кормовую каюту, а туда, где сам бы оказался в сходных условиях. Он обнаружил пишущего что-то за столом мужчину средних лет, уставившегося на них с яростным изумлением.
- Удерживай его, Бонден, - приказал Стивен, наведя пистолет на голову пленника. - Свяжи ему руки и брось в шлюпку. Он не должен позвать на помощь и не должен сбежать.

Тем временем Падин и Черныш Джонсон, сбежав по носовым и кормовым сходням на причал, рубили швартовы. Марсовые взобрались на мачты и отдавали фор-марсель, разрезая для этого бык-гордени и гитовы. Три шлюпки абордажников очищали нижнюю палубу от подвахтенных, выкидывая их из коек, сгоняя вместе с женщинами в трюм и задраивая люки.

Все это время "Сюрприз" ревел и громыхал будто линейный корабль, в Сен-Мартене безумно звонили церковные колокола, из десятка мест доносился барабанный бой, трубили трубы, и вереницы факелов спешили в сторону перешейка.

Абордажники на палубе и внизу закончили с отбившимися от стада французами - несколько потасовок да один-другой пистолетный выстрел - и сгоняли их в трюм, где для них подняли ахтерлюк.
- Мистер Балкли и канонир, - скомандовал Джек, стоя рядом с рулевыми, - берите катера и поверните корабль носом в бухту.

Команды катеров вмиг перемахнули борт и потянули трос, усердно гребя, но их рвение и неудачный порыв ветра, зацепивший обвисший марсель, загнали корму "Дианы" прямо между двух пришвартованных перед ней канонерок.
- Мистер Вест, берите отряд и выведите заднюю канонерку на фарватер.

- Сэр, - воскликнул, задыхаясь, Вест, весь вымокший, с почерневшим лицом, - Она пришвартована цепями с носа и кормы.

- Очень хорошо, - сказал Джек и заметил рядом Дэвиджа и матросов на сходнях. - Вы двое, возьмите команды своих шлюпок и подвиньте эти два судна. Думаю, они не доставят вам больших хлопот.

Его люди тоже так не думали. Но как только начали двигаться, картина полностью изменилась. С улицы, ведущей с холма к центру набережной, появилась группа всадников - офицеры "Дианы" с отпущенными в увольнение матросами и солдаты, которые ринулись прямо вдоль по мостовой.

Джек оперся на поручень правого борта и громко и четко крикнул:
- Дэвидж, Вест, поворачивайте корму полностью. И побыстрее. Слышите? Побыстрее.
На большее времени не оставалось. Сходни на "Диане" все еще не убрали, и хотя корма фрегата была свободна, слева по борту его зажимали канонерки,привязанные к причалу. К тому же отлив еще сильнее удерживал корабль на месте.

Офицер, скачущий впереди, послал коня прыгнуть прямо на квартердек фрегата и направил пистолет на рулевого. Однако лошадь не сумела удачно приземлиться и рухнула на палубу. Джек с легкостью схватил офицера и швырнул его через всю палубу в море.

Но за ним следовали другие, по меньшей мере еще пять всадников, а у сходен на носу и корме толпились пешие. Одни тянули кливер-ниралы и гитовы, чтобы убрать паруса, но увидели, что те обрезаны. Другие рвались к проходу, желая присоединиться к жестокой беспорядочной драке на квартердеке. Поваленные лошади бешено лягались, образуя стену, но как только две встали на ноги, то тут же ускакали прочь, дав место для яростной атаки под предводительством капитана "Дианы". Джек, прижатый к кабестану нахлынувшей толпой, увидел, как Стивен хладнокровно выстрелил капитану в плечо, а затем насадил на саблю.

Потом начался тяжелый бой в еще большей тесноте, и не понять, откуда наносятся удары. Команда "Сюрприза" снизу и со шлюпок, ревя "С Рождеством", влетела в самую гущу заварушки с абордажными саблями и топорами наперевес. Но теперь гораздо больше людей столпилось на причале. Команда "Сюрприза" оказалась в меньшинстве, а отлив играл против них. Их приперли к штурвалу, бизани и крайним поручням.

Джек пробился в первый ряд в центре. Здесь совсем не было места для хорошего замаха, не было места для фехтования. Только яростное сражение короткими резкими выпадами. Сабли лязгали, словно в кузнице, но тут между противоборствующими сторонами промчалась обезумевшая лошадь. Воспользовавшись возникшей широкой брешью, с палубы поднялся споткнувшийся французский солдат и рубанул сверху саблей, задев ногу Джека выше колена.

Его друзья, напирая, вновь сбили солдата с ног, и один из них устремился вперед. Джек парировал удар, но чуть опоздал, и острие клинка пропороло ему предплечье. После выпад противник оказался в пределах досягаемости, и Джек поймал его левой рукой, оглушил рукояткой сабли и швырнул в сторону нападавших с такой силой, что трое упали.

Воспользовавшись короткой передышкой, Джек повернулся, чтобы окликнуть шлюпки эскадры, но тут почувствовал удар в спину, словно кто-то его пнул.
"Лошадь", - подумал он и набрал воздуха в легкие, чтобы крикнуть, но в это время яростный боевой клич команды "Дианы" и солдат сменился на зов к отступлению - бегите, бегите пока можете. Но было уже слишком поздно.

Дэвидж и Вест установили мощные рычаги на корме фрегата. Их команды налегли, и вначале задний, а потом и передний трапы слетели с причала и упали за борт. Часть матросов "Дианы" перемахнула на берег, пока расстояние было не слишком большим, некоторые не допрыгнули. Некоторые же дрались, прижавшись к гакаборту, пока перед лицом безнадежно превосходящей силы не сложили оружие.

Но с пристани все еще палили из пистолетов и ружей. Джек позвал: "Давай, Плейс, давай, Киллик", - и побежал к карронадам на полубаке (они были оснащены кремневыми замками), развернул короткое орудие, дабы навести на солдат, и невзирая на хлещущую из раны на руке кровь, дернул за шнур. Карронада оказалась заряжена ядром, не столь смертоносным как картечь, но оно раздробило фасад здания и булыжную мостовую, полностью разогнав французов.

- Вот мы и здесь. Будь я проклят, если не захватим с собой и канонерки, - воскликнул Джек.
При этих словах наконец-то ожила батарея в глубине гавани. Но артиллеристам мешали целиться собственные суда, и они только разрушили контору порта и часть причала. Джеку же линию прицела ничего не загораживало.
- Стоп!, - скомандовал он матросам, отталкивающим от пристани корму, потому что следующая карронада оказалась наведенной на швартовый кнехт.

Он опять дернул за шнур, и орудие проревело, а длинный язык пламени едва не дотянулся до цели. Когда дым рассеялся, кнехта уже не было. Зато канонерские лодки покачивались на волнах, а цепная петля свободно болталась.

- Мистер Бентли, - приказал Джек, - возьмите ялик, своих людей и позаботьтесь о канонерках.

"Диана" набрала ход, матросы на квартердеке очистили штурвал. Подняли марсели и фока-стаксель. Под легким ветром, на буксире катеров и с отливом она медленно удалялась от причала. Наконец-то Джек окликнул ожидавшие их шлюпки. Нужно было вывести все пять призов из порта, пока французы не притащат на причал полевую артиллерию.

Никакой полевой артиллерии. Они вышли из бухты торжественной процессией, хотя все быстрее и быстрее, поскольку и ветер, и отлив усиливался. В узком проходе их встретил оживленная ружейная пальба, прекратившаяся после бортового залпа "Дианы", и вот они уже покачиваются на привычных волнах в открытом море, пока бесстрастный луч маяка пронизывает небо на головой. "Сюрприз" и эскадра держались меньше чем в миле, ярко сияя топовыми фонарями.

Глава седьмая

С помощью подталкивающего сзади Бондена Джек Обри смог вскарабкаться по кормовому трапу, но в свете фонаря его бледное как слоновая кость лицо ошарашило Тома Пуллингса. Выражение яростного триумфа и радости слетело с его физиономии, он метнулся вперед, чтобы протянуть руку, и воскликнул:
- Вы в порядке, сэр?

- Немного изрезан, не больше, - заверил Обри и пошел по квартердеку. При каждом шаге в сапогах хлюпала кровь. - Что это такое? - спросил он, глядя на огромную дыру в левом борту и поручне, прямо на корме.

- Бомба, сэр. Они затащили мортиру на холм, когда мы поднимали якорь. Но пострадал лишь кормовой балкон, не более.

- Значит, можно... - начал Джек, повернувшись, чтобы взглянуть на разрушения, но неудачный поворот послал такую волну боли сквозь его тело, что ему пришлось схватиться за бакштаг, лишь бы не упасть. Только через несколько мгновений он смог продолжить: - наконец-то установить бортовые шлюпбалки.

- Пойдемте, сэр, вам нужно немедленно спуститься вниз, - потребовал Пуллингс, крепко удерживая капитана. - Доктор на борту уже полсклянки, работает в орлопе вместе с мистером Мартином. Бонден, помоги.

Джек не стал сопротивляться, лишь распорядился: "Сближайтесь с "Тартарусом" под незарифленными парусами" и позволил спустить себя в ярко освещенный орлоп. Там Стивен и Мартин трудились каждый над своим раненым. Он сел на свернутую койку, скорчившись в единственной позе, приносящей облегчение. В какой-то момент он наверное потерял сознание, потому что когда очнулся, то лежал голым на окровавленных, покрытых парусиной рундуках, а Стивен и Мартин осматривали его поясницу.

- Болит не там, - объяснил он неожиданно громко. - Проклятая нога.

- Чушь, мой дорогой, - заверил Стивен. - Это всего лишь фантомная боль от большого седалищного нерва. Мы в нужном месте - пуля застряла между позвонками.
Стивен ткнул в район поясницы.

- Здесь? Я думал, это лошадь лягнула - в тот момент показалось пустяком.

- Все мы можем ошибаться. Теперь слушай, Джек. Пулю мы должны вытащить немедленно, и потом, с благословения Господа, все будет хорошо. Недельная окостенелость, не больше. Но когда мы будем доставать пулю щупом, будет очень больно. Гораздо больнее, чем твое тело может вынести без движения. Так что я тебя привяжу. Вот эту полоску кожи зажми между зубами. Вот, все закреплено. Теперь, Джек, закуси посильнее и расслабь спину как только можешь. Сильная боль долго не продлится. Мартин, передайте, пожалуйста, длинноносую "козью ножку".

Слова "долго" или "коротко", казалось, не имели отношения к последовавшей агонии. Боль охватила все тело, оно корчилось под обмотанными кожей цепями, несмотря на все волевые усилия. Джек снова и снова слышал, как его глотка исторгает хриплый звериный рев.

Но все когда-нибудь кончается, и Мартин снял цепи, а Стивен вынул кляп изо рта и аккуратно стер пот, заливший лицо Обри. Боль не исчезла - она снова и снова волнами пробегала по телу, но оставалась всего лишь напоминанием о былой агонии. Каждая волна оказывалась слабее и слабее, словно убывающая при отливе вода.

- Вот, дорогой, - успокоил Стивен. - Все в порядке. Пуля вышла прекрасно, а иначе я недорого бы дал за твою ногу.

- Спасиб, Стивен, - пробормотал Джек, все еще по-собачьи тяжело дыша, пока они накладывали перевязку на поясницу и поворачивали его на бок, чтобы перевязать другие раны - в правом предплечье (поверхностная, но впечатляющая) и глубокую рану бедра. Когда Джек получил эти ранения, особого значения он им не придал, но они стоили ему большой кровопотери. Сейчас накатила та же бесчувственность: он чувствовал щуп, уколы и иглу, мог видеть, слышать и ощущать работу Стивена, но его это едва затрагивало.

- Каков "счет мясника"?

- Довольно суровый для короткого боя. Убитых нет, но три ранения в брюшную полость, которые мне совсем не нравятся. А мистера Бентли жестоко помяло, когда он споткнулся о ведро и свалился в главный люк. И еще многих лягнули или покусали лошади, несуразно много для морского боя. Глотни вот этого.

- Что это?

- Лекарство.

- А на вкус как бренди.

- Тем лучше. Падин, вместе с Бонденом отнеси капитана в каюту на этом полотнище. Не давайте ему согнуться, а положите на твердую поверхность в койке. Следующий.

Стивен хорошо знал, что его друг после опьянения боя быстро погружается в меланхолию. Так что, вернувшись проведать его с фонарем во время ночной вахты, он обнаружил его бодрствующим и поспешил заверить:
- Джек, твои недавние страдания, кровопотеря и боль, а швы всегда очень болят, могут заставить тебя пасть духом. Но ты должен помнить, что захватил французский государственный фрегат превосходящей силы вместе с двумя государственными канонерками и их ценными орудиями, а также два полностью загруженных вражеских торговых судна.

- Дорогой Стивен, - отозвался Джек, сверкая зубами в полутьме, - я размышлял над этим с тех пор, как ты столь любезно меня заштопал, и поэтому не сплю. Но Господи, Стивен, - добавил он после паузы, - я и правда подумал, что в этот раз отдам концы. Вначале ничего не заметил, а потом внезапно почувствовал, что помираю.

- Боль и впрямь должна быть очень сильной, в этом я уверен. Но после извлечения пули тебе нечего бояться. Она вышла точно так же, как вошла - не вращалась, не затянула в рану куски ткани, никаких разрывов. Только благоприятный поток очищающей крови, и теперь рана не будет беспокоить. Что касается других - уродливые порезы, без сомнения, но ты пережил дюжину худших без продолжительных последствий. Так что если выпьешь вот это, успокоишься и уснешь, то уже завтра утром почувствуешь себя немного лучше. Будешь годен к службе, щадящей службе, как только снимем швы. Твои раны почти всегда излечиваются после заживления.

Доктор Мэтьюрин редко когда давал лучший прогноз. Утром тринадцатого Джека Обри вынесли на квартердек в кресле, и он сидел там под мягким светом солнца, рассматривая вереницу трофеев и принимая поздравления.
- Господом клянусь, сэр, - восхищался Баббингтон. - это не уступит делу с "Какафуэго". Нельзя было добиться большего успеха. Но надеюсь, что вы не заплатили слишком дорого.

- Нет-нет. Доктор лично заверяет, что это ерунда.

- Ну, если он называет это ерундой... - Баббингтон кивнул на руку в перевязи, перебинтованную ногу и восковой бледности лицо - Господи храни, если он когда-нибудь скажет, что мы серьезно ранены.

- Аминь, - отозвался Джек. - Уильям, ты оценил "Диану"?

- Да, сэр. Очень неплохой корабль - удачный узкий нос и очень элегантные обводы. Хотя она так низко сидит в воде, что преимуществ с виду это не дает.

- Ну, у нее припасов на борту месяцев на двенадцать, а то и на восемнадцать. Она отправлялась далеко, очень далеко. Но на самом деле я имел в виду всех этих женщин, разгуливающих по палубе. Ты их оценил?

- О да, сэр, - признался известный распутник Баббингтон. Он их оценивал через подзорную трубу с близкого расстояния с тех пор, как они начали появляться на палубе. - Среди них есть одна особенно интересная в зеленом, к корме от перемычки палубы.

- Ты всегда был адским бабником, Уильям, - ответил Джек, хотя и без морального превосходства. Этого он себе позволить не мог - на флоте прекрасно знали, что в юности его разжаловали в матросы за то, что он спрятал негритянку в канатном ящике ЕВК "Резолюшн" у мыса Доброй Надежды. Да и лейтенантом, коммандером и пост-капитаном в образцы добродетели Обри не годился. - Помню, как ты обзавелся целым гаремом греческих девиц в Ионическом море, когда командовал "Дриадой". Но я хотел предложить, чтобы ты их отправил домой под флагом перемирия вместе с ранеными.

- Конечно, сэр, - согласился Баббингтон, с трудом отводя взгляд от девушки в зеленом. - Прекрасная идея. Несомненно, доктор скажет, кого из раненых можно перемещать. Но если подумать, я его утром не видел.

- И не думаю, что увидишь минимум до полудня. Бедняга сражался как герой во время шлюпочной экспедиции, застрелил французского капитана так аккуратно, как только можно пожелать. А потом остаток ночи зашивал французов, которых сам же и продырявил, да и наших людей тоже. После меня он оперировал французского рулевого старшину - у него кровь из легких шла.

- А что он с вами сделал, сэр?

- Ну, мне стыдно признаться, но он вынул пулю у меня из поясницы. Должно быть, я получил ее, когда обернулся, чтобы позвать еще матросов. Слава Богу, что не успел. В тот момент я подумал, что это одна из тех проклятых кляч, которые брыкались за штурвалом.

- Но сэр, лошадь же не смогла бы выстрелить из пистолета?

- Но кто-то выстрелил. Доктор сказал, что пуля застряла рядом с седалищным нервом.

- Что это такое?

- Представления не имею. Но я оправился от того, что принял за удар, и невольно сместил пулю так, что она подвинулась еще ближе. В результате... не берусь описать, как было неприятно, пока доктор не вынул пулю.

Баббингтон покачал головой с угрюмым видом и спустя какое-то время добавил:
- Американцы называют седалищным леер, натянутый между топами грот- и фок-мачты.

- Припоминаю. Без сомнения, его установка вызывает чудовищную агонию. Но вот мистер Мартин, он скажет, кого из раненых французов можно перемещать.

Полчаса спустя отряд и трофеи - внушительная сила из десяти парусников, растянувшихся на приличное расстояние милях в двух от мыса Боухед, шла на зюйд-вест под вест-норд-вестовым ветром левобортными галсами, имея едва достаточный ход, чтобы управляться.

Шлюпки сновали туда-сюда, с величайшей заботой сгружая раненых в баркас "Тартаруса" под присмотр их хирурга, в то время как девушек вместе со сварливой пожилой женщиной (очевидно, сутенершей) с гораздо большим оживлением спускали в пинассу "Сюрприза". На шлюпках установили мачты, подняли паруса, и они направились в Сен-Мартен под флагом перемирия.

Эскадра дважды повернула через фордевинд и проходила мимо устья бухты (около волнолома виднелись возвращающиеся шлюпки), когда доктор Мэтьюрин поднялся на палубу с чашкой кофе в руке. Он пожелал соплавателям доброго утра и, спросив у Джека, как тот себя чувствует ("Невероятно хорошо, благодарю, пока сижу смирно, и я бесконечно благодарен тебе за заботу. Не бросишь ли взгляд на прекрасную "Диану" за кормой?"), Стивен повернулся в Пуллингсу.
- Капитан Пуллингс, дорогой, можно спустить для меня шлюпку, и я отправлюсь на "Диану" повидать своего пленника? Я попросил Бондена запереть его в трюме вместе с остальными, чтобы он не мешался во время буксировки.

- Бонден вас и отвезет, сэр. Позовите Бондена!

В очередной раз Стивен Мэтьюрин нанял портшез от "Грейпс" до Шеферд-маркета. В очередной раз сэр Джозеф открыл дверь, дабы поприветствовать его. Но в это раз им пришлось отнести папки и связки бумаг в библиотеку.

- Садитесь, дорогой Мэтьюрин, и давайте выпьем по бокалу мадеры, пока переводим дух. Но сперва позвольте поздравить вас и Обри со столь славной победой. Я читал только очень краткий рапорт, переданный в Адмиралтейство, но между строк увидел одну из тех блистательных удалых экспедиций, в которых наш друг превосходен. И конечно же, я слышу рев аплодисментов публики.

Но из вашего отстраненного и, простите, меланхоличного вида я делаю вывод, что, хотя дело, возможно, и достигло целей Обри, но не ваших. Быть может, "Диана" оказалась совсем не тем, чем я ее представлял?

- Вовсе нет. Она действительно предназначалась для той же самой миссии в испанские колонии, предвосхищающей нашу. Вот эти записи содержат имена всех тех, с кем французские агенты могут с пользой установить контакты, вместе с массой прочей информации - такой как суммы, уже распределенные среди различных офицеров, и так далее. Тут также масса других папок, которые я не расшифровал. Возможно - оценка ситуации местными агентами.

- Что ж, мой ангельский доктор [*], чего же еще желать? - воскликнул сэр Джозеф, плотоядно схватив папки и быстро пробежав по заголовкам. - Здесь же за нас сделали всю работу - их агенты преданы, схемы раскрыты. Как вы можете оставаться таким печальным?

- Потому что я должен был доставить еще и Красного адмирала, автора половины этих заметок.
"Красным адмиралом" прозвали французского морского офицера по имени Сегура. Он отличился во время резни после эвакуации союзников из Тулона и потом вступил в ряды одной из секретных служб. На самом деле адмиралом он не был, но отличался жестокостью и кровожадностью, а в своей организации стал одним из самых важных людей.

- Он лежал, связанный по рукам и ногам, на дне баркаса в первые же минуты атаки. Но перед тем как буксировать "Диану", я его отправил в трюм вместе с прочими пленными. А затем с преступной небрежностью оставил его до следующего дня. К этому времени вшивый пес, напялив юбку и окровавленную повязку на голову, сбежал на берег вместе с женщинами и легкоранеными. Мы искали, мы все обыскали и нашли бриджи с меткой на поясе "Сегура, Поль".

- Как же вы проклинали себя, дорогой Мэтьюрин. Должно быть, это вас расстроило до глубины души. Я бы, наверное, себе глотку перерезал или нанял кого-нибудь меня повесить. Но если подумать, то невозможно не заметить, что помимо личного удовлетворения, его присутствие реального значения не имеет. Его отсутствие не принижает вашего триумфа. Даже под самым сильным давлением он не рассказал бы нам больше, чем записано в этих документах. Если я не ошибаюсь слишком сильно, в них содержится полный взгляд его департамента на это дело, вместе с инструкциями для агентов.

- Мы, возможно, смогли бы заставить его сказать, где спрятаны деньги, предназначенные для убеждения южноамериканских чиновников. Эквивалент той чудовищной суммы, которую я спас в прошлом плавании. Даже по самым скромным оценкам она должна соответствовать стоимости корабля первого ранга. Мне было бы приятно считать, что я добавил такой корабль к флоту. В конце концов, Джек Обри потопил один их линейный корабль, командуя ужасным старым "Леопардом", что примерно то же самое, но наоборот.

- В таком случае можете успокоиться. "Диану" почти наверняка введут в состав флота, и корабелы пройдутся по ней частым гребнем. Есть у нас два человека, чрезвычайно умелые в подобных вопросах. Странно, если они не думают в том же направлении, что и французы.

- Как же вы мне облегчили душу, дорогой сэр Джозеф. Глупо не подумать об этом.
Стивен улыбнулся, кивнул сам себе и, потягивая мадеру, сменил тему:
- Раз уж речь зашла о частом гребне, о том частом гребне, который будут использовать достойные корабелы. Слышим мы о нем постоянно, он появляется в повседневной речи. Но кому придет в голову замерять частоту зубьев?

- Может быть, речь идет о том, что сквозь близко расположенные зубья ничего не пройдет?

- Конечно, конечно! - воскликнул Стивен, хлопнув себя ладонью по лбу. - Не самый лучший мой день. И, признаюсь, я столь же плохо понимаю текущую ситуацию с Обри. Прошу, просветите меня.

- Если бы он оставался в списке, то это рыцарский титул или баронетство. Его должны были бы посвятить еще за "Ваакзамхейд", если его достойный сожаления старик-отец не надоедал бы так Кабинету и Палате общин. Но все равно, такой подвиг вместе с успехом на Азорских островах поднял волну энтузиазма на флоте, и что важнее для наших целей, у публики. Уже баллады ходят. Вчера я как раз купил одну. Поэт считает, что Обри нужно сделать герцогом, или земляничные листья ниже черешни? [*]

- Сомневаюсь, что они хотя бы графами были, но в этом не уверен, - ответил Стивен и взял листовку. В ней он прочел:

И золото, и горностай,

И листья земляники.

Что за моряк идет сюда?

То капитан Обри.

Кто бил их сверху, бил их снизу?

То листья земляники.

Кто в глаз французам зарядил?

То капитан Обри.

В порту Мартена как-то раз

Эй, листья земляники!

Их с боем разбудил?

То капитан Обри.

- Что ж, - признал Стивен, - нельзя не одобрить намерения. Но позвольте мне уйти от темы и спросить, нет ли новостей о генерале Обри?

- Ничего определенного, но этот ваш примечательно проницательный, упорный и умный Пратт уверен, что наконец-то напал на верный след на севере Англии.

- Тем лучше. Давайте вернемся к текущей ситуации. Прекрасно понимаю, что как простой штатский Джек Обри не может претендовать на титул. Кстати, он его скорее всего и не хочет. Но может ли он ожидать восстановления на службе, чего совершенно определенно жаждет душой и сердцем?

- Мэтьюрин, - ответил сэр Джозеф после задумчивой паузы, - хотел бы я сказать "Да, и в ближайшем будущем, а не при следующей коронации". Но во всей этой ситуации есть что-то чертовски странное.
Он придвинул кресло поближе и тихо продолжил: - Я не так давно вам рассказывал, что остался недоволен ходом преследования Рэя и Ледварда после того, как мы запороли их арест. У них не должно было быть возможности покинуть страну, но они ее нашли.

Подозреваю, что у них есть какой-то очень высокопоставленный союзник. Он, естественно, будет противостоять Обри, и его присутствие поможет объяснить враждебность против нашего друга. Эта недоброжелательность превышает нелюбовь Кабинета за то, что они так обошлись с Обри, или ненависть к друзьям его отца из радикалов. И даже сильнее невероятного нежелания признать то, что они совершили ошибку.

Но с другой стороны, есть люди, сменившие отношение с враждебного на благожелательное. Мелвилл и некоторые младшие члены Палаты лордов, например, а также несколько уважаемых членов Палаты общин. Естественно, не стоит забывать о великой силе общественного мнения. У меня сложилось впечатление, что сейчас баланс сил приемлемо равный, и мы...

Серебряные настольные часы отбили новый час, и сэр Джозеф вскочил.
- Простите, Мэтьюрин, но я не обедал, и меня гложет голод. К тому же я попросил Чарльза придержать для нас стол в углу у окна. Если мы не поспешим, это место у него вырвут.

Они отправились в клуб, и Стивен снова заметил ненавязчивые кивки и приветствия, тихие "Позвольте поздравить, сэр" в свой адрес в связи с победой. Их угловой стол в обеденном зале, вполне уединенный у дальнего окна, уже был накрыт. Те несколько минут, которые прошли в ожидании вареной дичи с устричным соусом, обычного блюда на ужин, сэр Джозеф усердно поглощал куски хлеба.

- Как вы без сомнения знаете, официально донесение, или скорее рапорт, оказалось невероятно лаконичным. В нем сказано лишь что "Сюрприз", удостоенный приказа перехватить "Диану", последовал в Сен-Мартен и в ночь на двенадцатое вывел ее от причала, вместе с кораблями и судами, указанными ниже. Их отбуксировали из гавани при содействии шлюпок с кораблей его величества и так далее, и доставили начальнику порта в Плимуте.

Конечно же, все газеты пестрят неофициальными отчетами, одна сенсация ярче другой, вместе с реальным отчетом о встрече в Плимуте, но я был бы крайне рад услышать...

Тут подали дичь, и Блейн, положив порцию Стивену, собирался вонзить зубы в ногу, но с другой стороны зала к ним поспешил герцог Кларенс, гордо раздувшись в ярко-синем сюртуке со звездной ордена Подвязки, сияющей на его мужественной груди. Они вскочили, и герцог окликнул их могучим голосом:

- Мэтюрин, эй, как поживаете? - и, пожав ему руку: - Сэр Джозеф, доброго вам вечера. Когда я уходил, Джо мне рассказал, что доктор здесь. Я подумал, что нужно сбегать и узнать, как у него дела, хотя и двух минут свободных нет.
Блейн в отчаянии взглянул на своего цыпленка и стер каплю слюны.
- Вы там были, Мэтьюрин. Вы были с Обри у Сен-Мартена?
- Был, сэр.

- Так вы были, правда? Стул сюда. Принеси стул, Артур. Садитесь, джентльмены, и дайте мне послушать эту историю, пока вы едите. Господи, хотел бы я быть с вами, Мэтьюрин. Насколько я понял, великолепное дело. Хотя подозреваю, вы не много увидели, из орлопа-то.
В дверь тихо вошел человек в черном и прошептал что-то в царственное ухо. Герцог встал.
- Меня ждут, нужно ехать в Виндзор рано утром. Но вот что я вам скажу, доктор. Дайте Обри знать, что когда он будет в городе, я с удовольствием его повидаю. Мои наилучшие пожелания, и буду очень рад услышать всю эту историю лично от него, когда он приедет в Лондон.

- Еще пять минут, и я бы разозлился. - признался сэр Джозеф, вытирая губы некоторое время спустя. - Я, может быть, даже оскорбил бы королевскую особу. Теперь, Мэтьюрин, если вы не так голодны, то очень обяжете меня, если расскажете все в деталях, помня о том, что я не моряк.

Слушал он внимательно, присматриваясь к используемым для объяснения хлебным коркам. В конце он вздохнул, покачал головой и отметил:
- Как сказал герцог, великолепное дело.

- Думаю, получилась бы превосходная шлюпочная экспедиция, если бы не чертовы канонерки и не стоячая вода. Эти несколько минут позволили команде "Дианы" на берегу и солдатам спуститься к причалу. Иначе мы наверняка смогли бы вывести ее вовсе без кровопролития.

- Бой, видимо, оказался очень жестоким, пока не отцепили сходни. Вы не упомянули число потерь вроде бы, и я забыл спросить, охваченный общим восторгом.

- Никого не убило, но многих ранило, и некоторых - тяжело.

- Надеюсь, вы сами не пострадали?
- Ни царапины, благодарю, но Обри получил пулю в дюйме от позвоночного столба, рядом с седалищным нервом.

- Боже милостивый! Вы мне не сказали, что он ранен.
- Ну, сейчас от раны мало что осталось, хотя она едва не оказалась последней в его жизни. Мы извлекли пулю очень аккуратно, и небольшое входное отверстие заживает, как я и надеялся. Еще у него пара резаных ран, на бедре и предплечье. И они стоили ему половины крови - он столь активно действовал.

- Да что вы говорите, Мэтьюрин! Бедняга, боюсь, он испытывал ужасную боль.

- Во время извлечения пули и незадолго до него было поистине ужасно. Но до этого, знаете ли, люди на удивление мало чувствуют в разгар битвы. Я видел чудовищные ранения, о которых пациент даже не подозревал.

- Что ж, - сказал Блейн, размышляя, - это некая форма самоуспокоения, полагаю. Но смею заметить, потеряв так много крови, он достаточно бледен?
- Его лицо словно из пергамента.

- Так намного лучше. Не считайте меня бессердечным, Мэтьюрин, но бледный герой гораздо более интересен, чем румяный. Его можно перемещать?

- Безусловно, его можно перемещать. Разве я не привез его обратно в Эшгроу, где он теперь медленно прогуливается среди своих роз, опрыскивая мылом тлю?

- А можно ли его потихоньку доставить в Лондон, как вы думаете? Я спрашиваю, потому что мне кажется, сейчас самый подходящий момент представить его взору публики, а еще лучше - взору людей, принимающих решения. Но вы, наверное, думаете, что такое путешествие будет чересчур?

- Вовсе нет. С каретами на мягких рессорах, которыми аккуратно правят на современных дорогах, можно весь путь проехать на мягком сидении. Нет, я держу его почти только на одной каше, запретил пить вино, крепкое спиртное и солодовые ликеры, за исключением одной ложки портвейна перед сном, кроме того, он иногда выказывает признаки нервной раздражительности, обычной для выздоравливающих, и в крупных сборищах я не рекомендую ему участвовать.

- Я мог бы ограничиться десятью персонами.

- А я бы дал ему определенную дозу лекарства, гарантирующую благотворное спокойствие, а может, и блестящую речь. И все же до какой какой степени врач имеет право управлять судьбой пациента в вопросах отличных от чисто медицинских? Возможно, вы позволите мне немного подумать об этом.

Они взяли кофе в библиотеку, и, когда они сели, Стивен сказал:
- Раздражительность больного может проявиться очень рано. Мы видели яркий пример такого в Шелмерстоне. Захваченные корабли отправились в Плимут, где их должны были законно признать таковыми, и "Сюрприз" остался один, когда шлюп королевского флота встал в переполненной людьми гавани.

Его намерениями было сопроводить "Сюрприз" и указать ему путь к доку, где по приказу порт-адмирала, его должны были починить на королевской верфи. Но матросы, многим из которых предъявлялись различные обвинения, в частности в дезертирстве, не знали этого, и были полны решимости заставить шлюп отплыть подальше. Ни одного из офицеров на квартердеке не было, все они ушли с трофеями.

Капитан Обри как раз составлял рапорт, но как только услышал шум, выскочил на палубу в осатанелой ярости и заставил их замолчать: "Проклятые увальни... салаги... вас даже на маргейтскую баржу не возьмут... в жизни с вами в море не выйду... каждому по сотне плетей... будь прокляты ваши глаза... чтоб у вас руки и ноги отвалились... содомиты все до единого... вы должны подпустить шлюпку к борту и поднять юного джентльмена на борт по фалрепам... будто бы не знают, что положено королевскому мундиру... шайка каторжников... через час ноги вашей на корабле не будет".

- Они сильно расстроились?

- Вовсе нет. Они прекрасно знали, что им надлежит выглядеть огорошенными, изумленными, шокированными своим увольнением. И они изо всех сил пытались изобразить эти эмоции. Он их все-таки простил и посоветовал тем, кому лучше не показываться в Плимуте, сразу сойти на берег.

- Значит, фрегат чинят на верфи. Что ж, благородно со стороны Фэншоу. Повреждения сильные?

- Мортирный снаряд снес маленькую уборную с левого борта, не больше. Особого значения это не имеет - есть еще одна с правого борта, и ее отсутствие позволит установить некую разновидность крана, очень нужную.

Сэр Джозеф кивнул и после паузы продолжил:
- И все же меня не покидает мысль, что если Обри отправляется сейчас в Южную Америку, как я понимаю, вы собираетесь признать его годным к службе?

- Как только закончим с ремонтом и загрузим достаточно припасов, то он может спокойно отправляться в плавание, особенно с таким помощником, как Том Пуллингс.

- Очень хорошо. Но если он сейчас отправится в Южную Америку, то выйдет из поля зрения публики. Он уплывет в забытье, и даже если победит все французские и американские корабли в этой части света ценой своей правой руки и глаза, то не успеет вернуться домой, дабы извлечь выгоду из своей славы. Если можно так сказать, от общественного признания и его официальных последствий. За два-три месяца ореол славы рассеется.

Никогда ему уже не увидеть столь благоприятного стечения обстоятельств. Он упустит отлив!

- И правда, - согласился Стивен, - это крайне серьезное обстоятельство. - Всю морскую жизнь его сопровождали эти слова, в прямом и переносном смысле. Иногда их произносили с такой силой, будто они касались первостепенного, непростительного греха. Фраза приобрела мрачную важность, будто заклинание или проклятие. - Очень плохо, если он пропустит отлив.

К редко используемой столовой сэра Джозефа никто бы не придрался. Пусть и старомодная - орех вместо атласного или красного дерева, но зато никакой мегере не найти ни пылинки. Двенадцать сверкающих глубоких кресел выровняли по линейке, скатерть белела, будто свежий снег, и отличалась такой же гладкостью - миссис Бэрлоу не допускала складок, чья жесткость так часто портила гладкую поверхность льна. И конечно же, все серебро сияло.

Но все же сэр Джозеф ерзал, поправляя то вилку, то нож и постоянно спрашивая миссис Бэрлоу, уверена ли она в том, что блюда окажутся горячими, и хватит ли всем пудинга ("Джентльмен его исключительно любит, как и лорд Пэнмур"), до тех пор, пока ее ответы не стали все короче и короче. А потом заявил:

- А может, стоит поменять всю расстановку?

Джентльмен ранен в ногу, без сомнения, ему нужно позволить вытянуть ее на подставке для ног из библиотеки. Для удобства он должен сидеть с краю стола. Но какая нога и с какого краю?

- Если это продлится хотя бы еще пять минут. - пробормотала миссис Бэрлоу про себя, - я выброшу весь обед прямо на улицу - весь черепаховый суп, омаров, закуски, пудинг и вообще всё.

Но прежде чем прошли пять минут и Блейн успел в порядке эксперимента переставить пару кресел, начали прибывать гости. Интересное собрание - помимо двух коллег из Уайтхолла, четверо состояли в Королевском обществе. Один оказался политически активным епископом, остальные - сельскими джентльменами со значительными владениями, которые либо контролировали собственные округа, либо представляли в парламенте графства. А из двух гостей из Сити один был хорошо известен как астроном.

Ни один не принадлежал к оппозиции, но с другой стороны, никто не занимал серьезных должностей и не гнался за отличиями. Никто не зависел от Кабинета министров, а члены Палаты общин могли позволить себе воздержаться или даже голосовать против правительства по вопросам, в которых они не соглашались с официальной политикой. Что же до тех, кто не входил в парламент, то их советы все равно высоко ценились руководством страны.

В подобных случаях сэр Джозеф нанимал официантов у Гантера [*], так что величественный швейцар возвестил о прибытии девяти джентльменов, а затем произнес: "Доктор Мэтьюрин и мистер Обри". Собравшиеся нетерпеливо посмотрели на дверь, и рядом с худощавым Мэтьюрином увидели исключительно высокого и широкоплечего человека, бледного и строгого. Черный сюртук на нем сидел свободно.

Частично бледность и суровость вызвал невероятный голод - желудок Джека привык к флотскому времени обеда, на несколько часов раньше, чем модно в Лондоне. Но раны тоже повлияли на цвет лица, а строгость служила исключительно защитой от малейших признаков неуважения.

Блейн поспешил к нему с поздравлениями, благодарностью за визит и тревогой, не вызывают ли раны мистера Обри больших неудобств, не хочет ли он подставку для ноги. За ним последовал, и быстрее чем позволено правилами этикета, полный розовощекий мужчина в вишневом сюртуке. Лицо его буквально излучало добрую волю и дружелюбие:

- Вы меня скорее всего не помните, сэр, - произнес он с исключительно дружественным поклоном, - но я имел честь как-то раз повстречать вас у постели моего племянника Уильяма, мальчика моей сестры Баббингтон, когда его ранило во время вашего славного боя в четвертом году, одного из ваших славных боев в том году. Тогда меня звали Гарднер, сейчас Мейрик.

- Прекрасно помню вас, милорд, - заверил Джек. - Мы с Уильямом вспоминали вас не далее как две недели назад. Могу я вас поздравить?

- Не надо, не надо, - воскликнул лорд Мейрик. - Поздравлять нужно не меня. Перейти из одной палаты парламента в другую - мелочь по сравнению с захватом фрегата, как мне кажется.
Он добавил еще несколько очень любезных фраз, и пусть его слова почти потонули в приветствиях от знакомых Джека и представлении незнакомцев сэром Джозефом, но очевидная искренность их не могла не радовать.

За лордом Мейриком никто из гостей не последовал - им не хватало его простоты, но их душевные, неподдельные поздравления удовлетворили бы и человека с гораздо большим самомнением, чем у Обри. Его замкнутость и суровость (до последних месяцев совершенно неестественные) почти исчезли, чему поспособствовало шерри сэра Джозефа, разлившее в его страдающем от голода пустом брюхе приятное сияние.

Дядя Баббингтона настаивал на том, чтобы уступить первоочередность, и Джек сидел по правую руку от Блейна в приятном настроении и в предвкушении черепахового супа, который его натренированный нос давно уже почуял. Епископ благословил трапезу, обещание стало реальностью - зеленое спинное и янтарное брюшное филе плавали в собственном соку. Некоторое время спустя Джек признался Блейну:
- Классики могут до посинения трепаться об амброзии, но они не знают, о чем говорят. Они никогда не ели черепахового супа.

- А разве в Средиземноморье нет черепах, сэр? Вы меня удивляете.

- Да, там есть черепахи, но только логгерхеды или те, из которых добывают черепаховый панцирь. Настоящая черепаха с кулинарной точки зрения - это зеленая, а чтобы ее найти, нужно отправиться в Вест-Индию или на остров Вознесения.

- Остров Вознесения, - воскликнул лорд Мейрик, - какие перспективы приходят на ум! Какие океаны бесконечности! В юности я жаждал странствий, сэр. Я жаждал увидеть Великую китайскую стену, смертоносный анчар, разлив и спад легендарного Нила, крокодила в слезах, но по пути в Кале понял - не выйдет.

Мое тело не выносит подобных перемещений. Я дождался в этом проклятом городке исключительно спокойного дня, совершенно безмятежного, и тогда меня отвезли назад, все еще полумертвого и в печали. С тех пор я путешествовал, сражался, страдал, выживал и завоевывал только посредством Уильяма. Какие истории он мне рассказывал, сэр! Как вы с ним на четырнадцатипушечной "Софии" захватили тридцатидвухпушечный "Какафуэго"...

Он продолжил далее весьма точно рассказывать о сражениях Обри (а на долю Обри их выпало необычно много), пока два сельских джентльмена на другой стороне стола не начали смотреть на Джека с уважением и даже удивлением, поскольку достижения его оказались необычными, и рассказывали о них совершенно искренне.

- Мистер Обри, - пробормотал Блейн, прерывая повествование на том моменте, когда "Сюрприз" топил турка в Ионическом море. - Кажется, епископ хочет выпить за ваше здоровье.

Джек бросил взгляд вдоль стола - епископ и правда улыбался ему, держа в руке бокал:
- За вас, мистер Обри.

- С глубочайшим удовольствием, милорд, - ответил Джек, кивая, - пью за ваше величайшее счастье.

За этим последовало еще несколько бокалов с другими джентльменами. Стивен, сидевший через полстола на другой стороне, заметил, что на лицо Джека вновь возвращается румянец, возможно даже больше, чем хотелось бы.

Чуть позже Стивен также заметил, что его друг принялся рассказывать историю. Истории Джека Обри редко имели успех - его талант лежал не в этой сфере - но свои обязанности гостя он знал, и с искренним удовольствием взглянув на непосредственных соседей, начал:

- Когда я был мальчишкой, в наши края как-то назначили епископа, еще до доктора Тейлора. И когда его только назначили, он решил проведать своих подопечных, свою епархию. Всюду он побывал, и когда приехал в Троттон, то едва мог поверить, что такое малонаселенное место - знаете ли, там всего лишь несколько рыбацких хижин на берегу - может составить целый приход. Он спросил у преподобного Веста, отличного рыбака, кстати, он меня научил угрей ловить на крючок. Так вот, он спросил у преподобного Веста...
Джек слегка запнулся, а Стивен стиснул руки.

Имелся в этой истории момент, который мог ее испортить - в вопросе епископа слово "место" в произношении Джека могло послышаться как "мясо".
- Он спросил преподобного Веста: "Много ли у вас здесь душ?"
Стивен расслабился.
- И Вест ответил: "Нет, милорд, боюсь, одна лишь камбала".

Джек Обри, обрадовавшись тому, что его историю приняли благожелательно, что он смог рассказать ее и исполнил обязательства перед собравшимися хоть на некоторое время, сосредоточился на прекрасной баранине, пока разговоры его обтекали. Кто-то рядом с епископом рассуждал о странной французской привычке игнорировать британские титулы и традиции. Один из чиновников Уайтхолла согласился:
- Да, когда Андреосси был посланником Бонапарата, то письма моему шефу он адресовал "Сэру Уильямсону, эсквайру". Но что хуже, он завел интрижку с женой одного нашего коллеги, француженкой. Услышав где-то, что у герцога Девонширского дела обстоят очень печально, он ее послал к герцогине с откровенным, неприкрытым предложением десяти тысяч фунтов за секреты Кабинета министров. Герцогиня все рассказала Фоксу.

- Французы проиграют эту войну из-за невежества, - заметил его сосед. - Начали они с того, что отрубили голову бедному Лавуазье, заявив, будто республике не нужны ученые.

- Как вы можете говорить о французском невежестве, если сравнить их отношение к воздушным шарам с нашим? - воскликнул сидевший напротив него гость. - Вы же должны помнить, что они с самого начала организовали воздухоплавательный корпус, а сражение при Флерюсе они выиграли благодаря точной информации с воздушных шаров, поднятых на огромную высоту над неприятелем? Его численность, диспозиция, перемещения - все открыто взору сверху. А что мы делаем в этом направлении? Ничего.

- Против них выступило Королевское общество, - вступил в разговор епископ. - Отлично помню ответ на предложение короля оплатить некоторые испытания - я был там в этот момент. "Ничего хорошего из этих экспериментов ожидать не стоит", - ответило Общество.

- Часть Общества, - резко отозвался один из его членов. - Очень маленькая часть - комитет, в основном состоящий из математиков и антикваров.

Остальные члены Королевского общества не согласились ни с изначальным утверждением, ни друг с другом. Обри и Мэтьюрин, хотя и сильно привязанные к Королевскому обществу, большую часть времени проводили за границей. Они мало знали о кипящих внутри него страстях и еще меньше хотели об этом знать; в обсуждении они не участвовали. Стивен все внимание уделял своему соседу по правую руку, который успел совершить полет, причем замечательный, во времена первой вспышки энтузиазма, еще до войны.

По его словам, он тогда был слишком молод и беззаботен, чтобы записывать какие-то технические детали, но все еще сохранил то первое живое ощущение изумления, благоговения, восхищения и радости когда после медленного, унылого и раздражающего подъема сквозь туман воздушный шар поднялся к солнечному свету. Все пространство под ними занимали девственно-белые горы облаков, их гребни и вершины, а наверху - обширное небо, темно-синее, гораздо темнее, чем бывает внизу. Совершенно другой мир, и абсолютно беззвучный.

Воздушный шар ускорил подъем под солнцем - они видели его тень на море облаков - все быстрее и быстрее.
- Господи, - признался он, - я и сейчас отчетливо все вижу, как бы я хотел уметь описать это словами. Цельный драгоценный камень неба над нами, невероятный мир внизу и наш убегающий след на нем - странное чувство вмешательства.

Убрали со стола, приближалось время тостов, и Джеку стало страшно. Его ранения, последовавшая диета из хлеба и воды и отсутствие тренировок снизили устойчивость к алкоголю, и даже после умеренного количества выпитого его голова стала не столь ясной, как хотелось бы. Как оказалось, не было нужды бояться. После тоста за короля сэр Джозеф задумался, пытаясь соединить две половинки ореховой скорлупы, а его сосед по левую руку лорд Пэнмур произнес:

- Совсем недавно этот тост застрял в необычайно большом количестве глоток, воистину необычайно. Только вчера принцесса Августа рассказала моей жене, что до смерти кардинала Йорка [*] не могла поверить в свой титул.
- Бедная леди, - согласился Блейн. - Такие сомнения делают ей честь, пусть и граничат с государственной изменой. Но сейчас-то она может успокоиться. - Обратившись к Джеку, он спросил: - Рискну предположить, что тост у вас в глотке никогда не застрянет, сэр?

Но Джек слишком увлекся пересказом описанной Баббингтоном истории столкновения ЕВК "Леопард" с айсбергом в Антарктике и последующем ремонте на острове Отчаяния. Пришлось его отвлечь и повторить вопрос.
- О нет. Я всегда следую совету Нельсона в этом отношении, и во всех других, где позволяют силы. Я убежденно пью за короля.

Блейн улыбнулся, кивнул и вернулся к лорду Пэнмуру:
- Как вы посмотрите на то, чтобы перейти вместе с кофе в гостиную? Там проще перемещаться, и я знаю, что многие из присутствующих джентльменов хотели бы поговорить с Обри.

И действительно, многие общались с Обри. По мере того, как вечер переходил в ночь, Стивен заметил, как его друг все больше бледнеет.
- Сэр Джозеф, - наконец сказал он, - я должен увезти моего пациента и уложить его в постель. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы его слуга раздобыл портшез.

Искомого слугу, Береженого Киллика, уже сочли бы пьяным даже по флотским меркам - он пошевелиться не мог. Зато под рукой оказался трезвый Падин. Некоторое время спустя он привел два портшеза с ирландскими носильщиками (другие его бы не поняли). Во время задержки один из чиновников, мистер Соумс, отвел Джека в сторону и поинтересовался, где тот остановился и можно ли будет нанести визит - имеется пара вопросов, которые хотелось бы обсудить.

- Разумеется, я буду очень рад, - заверил Джек.
На следующий день он почти про него позабыл, пока хозяйка "Грейпс" миссис Броуд не объявила:
- К вам мистер Соумс, сэр.

Джек принял его с умеренной вежливостью, хотя вчерашняя непривычная еда и вино все еще давали о себе знать, будто после дебоша, да и рана на ноге жутко чесалась. К тому же его разозлила беседа с угрюмым, увиливающим Килликом - тот помимо всего прочего то ли потерял, то ли забыл упаковать обещанную Хиниджу Дандасу книгу, которую Джек хотел передать вместе с отправляющимся на Североамериканскую станцию другом.

Они обменялись несколькими репликами о вчерашнем вечере, славном вине сэра Джозефа, практически гарантированном дожде.
- Я испытываю некоторые затруднения, приступая к своему делу, - произнес мистер Соумс, обозревая рослую фигуру напротив. - Совершенно не желал бы утомлять вас.

- Вовсе нет, - заверил Джек холодно.

- Суть дела в том, что меня попросили неофициально обменяться с вам несколькими словами по поводу возможного благоприятного исхода, в случае удовлетворения ходатайства о помиловании по свободному усмотрению.

- Не понимаю вас, сэр. Помиловании за что?

- Что ж, сэр, за это... за это несчастное дело в ратуше, имеющее отношение к Бирже.

- Но сэр, вы же должны знать, что я объявил себя невиновным? Что я честью поклялся в том, что невиновен?

- Да, сэр, я прекрасно это помню.

- Тогда как, во имя Господа, меня могут помиловать за то, чего я не совершал? Как мне в голову может прийти просить о помиловании по свободному усмотрению, если я невиновен? - Разговор Джек начал в состоянии сильного и неопределенного раздражения. Сейчас же он побелел от злости. - Вы что, не видите, что если я попрошу о помиловании, то солгу? Скажу, будто меня есть за что помиловать?

- Все это лишь формальность, можно сказать, правовая фикция. И это повлияет на ваше восстановление на флоте.

- Нет, сэр, - ответил Джек, вставая. - Я не считаю это формальностью. Я осознаю, что ни вы, ни джентльмен, попросивший вас поднять эту тему, не предполагали оскорбления, но прошу передать мои наилучшие пожелания и объяснить, что я проблему вижу в другом свете.

- Сэр, вы не подумаете некоторое время и не посоветуетесь?

- Нет, сэр. В таких делах человек должен решать сам за себя.

- Чрезвычайно сожалею. Должен ли я добавить, что вы не будете обдумывать это предложение?

- Боюсь, что да.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/70250/377168

Переводчики: acefalcon, Blangr, Oigene