Готовый перевод Robin Wasserman - Frozen / Робин Вассерман - Замерзшие: 1. THE FIRST DAY

**Когда придут последние дни, мои буду отстойны.**

Лия Кан мертва

Я – Лия Кан.

Следовательно, поскольку такую логическую задачу может решить даже тупой ребенок, я – мертва.

За исключением одной мелочи: это не так.

– Не паникуй.

Это был голос моего отца.

Это был он, но и не он. Он звучал странно. Приглушенный и звенящий, но каким-то образом в то же время, слишком чистый и отчётливый.

Боли не было.

Но я знала – прежде, чем узнала что-либо ещё, – я знала, что она должна быть.

Что-то приоткрыло мои глаза. Окружающее напоминало калейдоскоп - формы и цвета вращались без всякой системы, без всякого смысла, без значения. Мои глаза снова закрылись и не осталось ничего. Ни боли, ни ощущений, никакого понимания относительно того лежу я или стою. Это было не так, как если бы я не могла пошевелить ногами. Это даже было не так, как если бы я не могла чувствовать свои ноги. Это было так, что с закрытыми глазами, я не смогла бы сказать - есть у меня ноги или нет.

Или руки.

Или хоть что-нибудь.

*"Я мыслю, следовательно я существую"*, – подумала я с приступом головокружения. Я бы хихикнула, но я не чувствовала своего рта.

Я запаниковала.

*Парализована.*

Там была машина, это я помнила. И шум похожий на крик, но не совсем. Не как животное или человек.

И огонь. Что-то горело. Был запах чего-то горелого. Я помнила это.

Я не хотела это вспоминать.

Я не могла двигаться. Не могла говорить. Я даже не могла открыть собственные глаза.

*Они не знают, что я в сознании*. В своей голове я слышала стук сердцебиение, которого больше не чувствовала, ощущала воображаемые легкие сжимающиеся в ужасе, различала солёный вкус невидимых слёз. *Они не могут узнать.*

Для моего отца; для моей матери, которые, как я представляла, [прижимались друг к другу?] снаружи, плакали и не могли войти внутрь; для докторов, которых мой отец, несомненно, доставил сюда со всего мира; для Зои, которая должна была оставаться в машине, должна была оставаться одна...

Для всех них – я оставалась без сознания. [Ни о чём не подозревающая.??]

Я могла представить как уходит время, как голос доктор [ну не перекрикивает же] рыдания моей матери. *Всё ещё нет реакции. Всё ещё нет движения, нет звуков, нет моргания глаза. Всё ещё никаких признаков жизни.*

Мои глаза снова открылись, на этот раз на куда большее время. Цвета плавали вместе, собираясь в размытые формы, словно в воде. У верхней границы моего зрения я могла разобрать что-то выпуклое и похожее на плоть, пальцы придерживающие мои веки раскрытыми. И зависшую надо мной тусклую, неясную фигуру, говорящую голосом моего отца:

– Я не знаю, можешь ли ты меня слышать сейчас.– Его голос был ровным, а слова жёсткими. – Но я уверяю тебя, что с тобой всё будет в порядке. Постарайся быть терпеливой.

Мой отец убрал руку от моего лица и веки захлопнулись снова, оставляя меня позади чёрного занавеса. Он остался. Я знала, потому что могла слышать его дыхание, но только не своё собственное.

Как все прошедшие дни, я была опустошена. [как это перевести?]

В последний день, который я выбрала бы - последний день, который я заслужила, - было бы больше шоколада. Значительно больше. Темного. Молочного. Белого. Горько-сладкий. С оливковым маслом. С карамельной начинкой. Трюфели. Ганаш. Там также был бы сыр, мягкий, текучий, который пропитывает комнату запахом, когда капает тебе в горло. Я бы весь день лежала в постели, ел пищу, которую я больше не могу есть, слушала музыку, которую я больше не слышу, чувствовала колючий хлопок простыней. Наволочка, вначале прохладная на ощупь, медленно расцветает теплом на моей щеке. Спертый воздух с шипением выходил бы из вентиляциии, разметывая мою челку по лбу. И Уокер, потому что, если бы я знала, я бы заставила его подойти, я бы сказала, "к чёрту родителей, забудь про мою сестру, только будь здесь, со мной, сегодня" - я бы чувствовала пушистые волосы на его руках и подростающую колючую щетину на подбородке, которую, несмотря на мои требования, он все еще ленился брить чаще раза в неделю. Я чувствовала бы кончики его пальцев на моей коже, щекочущие касания, такие легкие, что это почти обидно, словно он обещал и отказался давать [какая-то идиома?]. Я бы ощущала перечную мяту на его губах и знала бы, что это знаит, что этим утром он предпочёл жевательную резинуку зубной пасте. Я бы заставила его впиваться его грубыми[не совсем] ногтями в мою коже, не только потому, что я не хотела, чтобы он отпускал, но и потому что, с последним настоящим удовольствием, я бы хотела получить последнюю боль.

*Это не могло случиться!*

*Не со мной.*

Я лежала там. Я пыталась быть терпеливой, как отец и просил. Я ждала пробуждения.

Ага, я знаю: абсолютное клише. Это должно быть сон. Вы говоришь это себе, и может даже ущипнете себя, хотя вы знаете, что это никуда не годится, что это простое действие доказывает - это не сон. Во сне вы никогда не сомневаетесь в реальности. Во сне люди исчезают, появляются здания, сцена сменяются, ты летаешь. Ты падаешь. Всё это может имеет смысл. Вы отвергаете странное только когда бодрствуете.

Так что я ожидала пробуждения.

Огромное потрясение: оно не наступало.

Стадия первая: отрицание. Проверяю.

Я изучуила пять стадий принятия, когда умер мой дедушка. Не то, чтобы я прошла через них. Не то, чтобы я огорчалась на самом деле, не из-за типа, которого я встречала лишь дважды и которого мой отец, кажется ненавидел, а мама, бывшая единственной дочерью умершего, заявляла, что едва помнит его. Она всё равно плакала, и отец мирился с этим, – по крайней мере несколько дней. Мы все мирились. Он принёс ей цветы. Я не зактила глаза, даже когда она трижды постучала по стакану за ужином, ??? с тем же ?? неловко хихикнула??. И тогда Зои излазила сеть и откопала пять стадий горя.

Отрицание. Гнев.Торг. Депрессия. Принятие.

Поскольку я была мертва, или хуже чем мертва, – похорошена заживо в собственном теле, которое могло бы быть гробом с тем же успехом, за исключением того, что лишала меня удовольствия задохнуться, – я подумала, что должно быть мне позволительно горевать.

Нет, не горевать. Это не было верным словом.

*Ярость.*

Я ненавидела всё и каждого. Машину, за то, что она разбилась. Моё тело, за то что горело и сломалось. Зои, за то, что отправила меня вместо себя[посмотреть контекст]. За то, что она живая, дышащая, развлекающаяся где-то там вне темноты, в теле которое работает. Я ненавидела Уокера, за то что забыл меня, как он наверняка сделал, за девушек которым он мог назнать свидания и которых он мог обнимать*. За девушек с которым мог извиваться** в посетили, за руки, что обнимали их и шептали обещания, что она будет единственной. Я ненавидела докторов, которых топали внутрь и наружу, приоткрывали мои глаза, слепили меня их фонариками размером с ручку, прищурившись, глядя, ожидая какой-то реакции, которой я не могла им дать, пока я кричала в своей голове: "Я очнулась!", "Я живая!", "Услышьте меня!", "Помогите мне!" и так, пока веки не закрывались, оставляя меня в темоноте, снова.

*трахаться?
**хм. слово не то

Отец оставался на моей стороне, единственный кто говорил со мной – бесконечная монотонная литания: "Будь терпеливой, Лия". "Попытайся очнуться, Лия". "Попытайся двигаться, Лия". "Всё будет хорошо, Лия". "Работай над этим, Лия". "Ты будешь в порядке, Лия". Я хотела верить ему, потому что я всегда хотела ему верить. Я хотела верить ему, что он сможет исправть это, как он мог исправить что угодно другое. Я хотела верить ему, но я не могла и потому ненавидела его сильнее всех.

Дальше следовал торг. Там не было никого, кого можно умолять, но я умоляла. Во-первых – очнуться – открыть глаза, сесть, спустить ноги с кровати, пойти прочь и забыть всё это. Но это, очевидно, не происходило. Тогда я шла на компромисс: просто позволь мне открыть глаза, позволь мне говорить, позволь мне двигаться и чувствовать. Пусть это будет не навсегда. Позволь мне поправиться.

И затем, позднее, когда ничего не менялось, когда не осталось надежды: "Позволь мне открыть глаза". "Позволь мне говорить". "Позволь мне сбежать".

Это было до боли.

Подобно докторам, она не пыталась подкрасться ко мне. Она взорволась вспышкой звезды в темноте. Я жила болью. Она была всем, была вне времени, вечна – а затем она ушла.

Это было началом.

Интенсивное удовольствие, распространяющееся тепло возростающее до почти нестерпимого жара. Жалящий холод. Опаляющий жар. Страдание. Бурлящее счастье, от которого хочется только смеяться. Страх – нет, даже ужас. Ощущения охватывали меня из ниоткуда, исчезая также быстро как появлялись, без причины, без системы, без предупреждения. И – никогда не оставаясь слишком далеко, чтобы вернуться на свидание – боль.

Я никогда не спала. Я могла чувствовать как время проходит, могла сказать по тем вещам, которые доктора бормотали друг другу, что дни проскальзывали, но я никогда не теряла сознания. Я теряла контроль, когда накатывали волны, теряла разум и саму себя в бездонных ощущениях, но они никогда не смывали* меня, как я того хотела. И в моменты между ними, когда оставались только темные воды и когда я снова была собой, я возвращалась к торгу.

Позволь мне уснуть.

Позволь мне умереть.

– Я сделаю это, но ты будешь мне должна, – скзаал я Зои. До этого.

Она проигнорировала меня, скручивая волосы в свободные пучки и подрезая их чуть выше шеи. У неё были светлые волосы, как и у меня, за исключением того, что мои были блестящими, крепкими и подскакивали у плеч, когда я смеялалась, а её были спутанными, тонкими и, что бы она не делала, выгляделе немытыми. Я всегда говорила ей, что она такая же красивая как я, но мы обе знали правду.

*** full hairs ??

– Попробуй ещё раз. Ты мне должна, – наконец сказала она, натягивая выцветшую коричневую рубашку, в которой она выглядела как картошка Я не упоминала об этом. Наши родители выбрали девочек, выбрали светлые волосы и голубые глаза, заплатили дополнительные кредиты, чтобы гарантировать пристойно низкие индексы массы тела и пристойно высокие IQ, но было не просто выявить ген лени – независимо от оплаты, не было гарантии, что Зои не профукает все генетические преимущества, которые получила. – Или ты хочешь, чтобы я рассказала отцу, где на самом деле ты была в эти выходные? Я уверена, ему понравится узнать, что когда ты говоришь "готовлюсь к экзаменам", ты на самом деле подразумеваешь "*****"...

***** странная фраза

– Я же сказала, что сделаю это, Зои. – Она ненавидела это имя. Я выхватила ключ-карту из её руки. – Так я узнаю где ты будешь, пока я меняю подгузники и вытираю сопли вместо тебя?

– Нет.

Ни одна из нас не должна был работать. Учитывая размер кредитного счета наших родителей, ни одна из нас не нуждалась в работе. За исключением того факта, что наш отец был большим сторонником продуктивности.

"Arbeit macht frei", обычно говорил он нам, когда мы были детьми. Это по-немецки, на языке моих пра-пра-прадедов. "Робота сделает тебя свободной".

Мне было двенадцать в тот день, когда я повторила это одному из моих учителей. Она ударила меня. А потом она рассказала мне, откуда появился этот лозунг. Нацисты проповедовали его своим заключенным. Прямо перед как заставляли работать их до смерти.

– Древняя история, – прокомментировал мой отец, когда я принесла ему эту новость. – Срок давности *на обиды* истёк через столетие.
Он уволил учителя.

Мне не приходилось работать, потому что я занималась атлетикой. "Победитель", – говорил мой отец каждый раз, когда я приносила домой очередную награду с трека. – "Рабочий." Он никогда не приходил на награждения, но выставлял призы за первые места на книжной полке в своём офисе. Призы за вторые места стояли в моей комнате. Остальные выбрасывались.

Зои не занималась спортом. Насколько я знала, она не занималась ничем, только зависала на стоянках с её унылыми друзьями и **болталась в ???**, каких-то новых *******
– Объясни мне, что так круто выглядеть как бабушка? - спросила я однажды у неё.

**** - вот эта часть пока не сформировалась. Что-то из специфики времени типа чатиков или виртуальных комнат.

– Я не делаю что-то от того, что это круто. – Бросила Зои. – Ты так делаешь.

Просто замечу, я не делаю что-либо потому что это круто.

Это круто, потому что это делаю я.

Поэтому каждый день я пробегаю по десять миль на треке, пока Зои по решению отца работала в дневном отделении, вытирала сопли и меняла грязные подгузники, за исключением дней, когда она сваливала это на меня.

– Замечательно, – сказала я Зои. – Но я уверяю тебя, это был последний раз.

Так и вышло.

Координаты уже были забиты[запрограммированы] в машину. Наш отец проверил бы эту ночь, чтобы убедиться, что она ездила туда, куда должна была, но он не мог узнать кто из сестер был в ней. Я ткнула в "TotLand"* и запрыгнула на заднее сиденье. Уокер не мог дожаться, когда ему будет восемнадцать и он сможет водить самостоятельно, но я этого не понимала. Я бы предпочла ** и уделять внимание себе, слушать музыку***, связаться с Уокером и напоминать ему о ночной вечеринке, пробежаться по сети, чтобы убедиться, что никто из моих друзей не выложил чего-нибудь стоящего, что не стоило пропускать (что в общем-то невозможно, поскольку по общему мнению, если я что-то пропускала – это не было ценным).

* TotLand? очередная отсылка к немецкому? Это их с сестрой юмор - обозвать место назначения "Страной мертвых" (или вроде того)?
**curl up ???
*** [mag - это что? магнитола? или она имела в виду что-то другое?]

Я перестала пытаться.

Перестала думать. Я проплывала сквозь дни в сером тумане, будрствующая, но не пробуждающася, неподвижная, но безразличная.

Так что, когда это всё таки случилось, это было не из-за меня. Я не пыталась. Я даже не знала, что я делала. Это просто... случилось. Глаза закрыты, глаза закрыты, глаза закрыты...

Глаза открыты.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/71867/391411

Переводчики: Mortis_X