Готовый перевод The Cruellest Game / Самая жестокая игра: One

Вам знакомо чувство, когда вы заходите в дом и сразу понимаете, что он пуст? Никого нет. Даже если кто-то должен был быть.

Так и было в тот день, когда это произошло. День, который навсегда изменил мою обычную простую и спокойную жизнь.

Я как раз только возвратилась к преподаванию. Работала всего раз в неделю, по четвергам в Оукхэмптонском исправительном колледже - ближайшем к нам. Не то, чтобы работы по дому и заботы о нашем сыне мне было не достаточно. Просто мне нравилось заниматься чем-то ещё, пока мой муж Роберт пропадал в командировках.

Это был четверг, третье ноября 2011 года. По пути с работы я заскочила в супермаркет. Большую часть овощей мы выращиваем дома. Осень в этом году выдалась мягкой и у нас на грядках еще оставались латук, порей, морковь и молодая брюссельская капуста. В кладовой уже хранились картофель и яблоки, а шпинат продержался бы всю зиму. Однако, как матери, имеющей сына-подростка, мне нужно было что-то посерьезней. Что-то вроде рыбы, курицы, цельнозернового хлеба. И как же мне было обойтись без парочки пицц, шоколадного торта и брикета мороженого из топленых сливок. Не могу отказать себе побаловать Робби.

Я совсем не изменилась с тех пор, как он родился. В конце концов, когда я думала, что потеряю его, то была уверена, что не смогу родить еще одного ребенка.

Робби, названный в честь своего отца-шотландца, Роберта, о чем указывало гэльское сокращение, был высоким пятнадцатилетним подростком с бледной кожей и копной черных волос. Таким же красивым, как его папа. По крайней мере, я считала их обоих красивыми.

Он как раз готовился к пробным выпускным экзаменам и я оставила его дома заниматься. В его школе считали, что пробные экзамены должны быть как можно более приближены к настоящим, и поэтому приостановили обучение и позволили ученикам работать в библиотеке или дома по будням, если в эти дни нет экзаменов.

Робби был тихим прилежным мальчиком. Некоторые могут подумать, что слишком уж тихим и прилежным. Он и вправду вел очень замкнутый образ жизни. В частности, его отец так считал. Но, похоже, Робби это устраивало. Он успешно занимался плаванием. Участвовал в школьных и районных соревнованиях. И пока мы так и не испытали тех ужасов детского взросления, о которых все говорят.

Весь путь домой прошел в пробках. Мы жили на старой ферме площадью в акр или около того на самой границе Дартмура. Ближайшая деревня, Блэкстоун, располагалась в восьми милях от нас. Ее нельзя было отнести к тем милым живописным деревушкам, куда летом стекаются туристы. На самом деле это было довольно мрачное место. Вереница разношерстных строений - пара домиков с соломенной крышей, несколько рядов маленьких коттеджей, шеренга отделанных галькой домов на две семьи, построенных еще в 30е годы, несколько современных бунгало. Все это вытянулось в одну линию, обрамляя дорогу, огибающую холм. По крайней мере там было тихо и мирно, что нас вполне устраивало.

Ферма Хайрайз зимой тоже могла бы быть мрачноватой. Даже хуже, чем деревня. Но, слава Богу, она была великолепной. Не по сезону солнечный день быстро перешел в оранжевый вечер и мне не терпелось добраться до дома засветло. Небо было ясным, хотя воздух уже щипал кожу, предвещая ночной мороз.

Конечно, это место было особенным не только благодаря его расположению, у самого дома, построенного еще в семнадцатом веке, было множество достоинств. Он был великолепен во всем. Мой муж Роберт, когда был дома, практически без остановки работал над убранством дома и уже полностью обновил кухню и уборные.

Он работал в нефтяной промышленности и слишком много времени проводил на буровых установках. Но мы оба понимали, что оно того стоит. Он был старшим буровым инженером в "Amaco Limited UK". Очень важная, испытывающая на прочность работа. Роберт часто говорил о том, какую ответственность он берет на себя и насколько это психологически тяжело. Он занимался наиболее сложными этапами добычи нефти на Северном море и та оплата, которой вознаграждался его опыт и иногда нечеловеческие условия работы, позволяла нам наслаждаться жизнью в полной мере.

Ничто не доставляло ему такого удовольствия, как работа над домом в выходные дни. "Все, чего я хочу, Марион, это создавать собственный рай для своей семьи, — часто говорил он, — Это делает меня таким счастливым."

Он практически голыми руками построил спортивный бассейн, чтобы Робби мог позволит себе тренироваться дома. Мы верили в то, что он сможет добиться успеха в плавании.

Роберт любил наш сад, большую часть которого превратил в лужайку, засаженную кустарником, чтобы он не требовал большого ухода, когда мужа нет дома. Однако, грядки с овощами и оранжерея все таки требовали большего внимания, поскольку нуждались в поливе вне зависимости от времени года. Я тихо проклинала красный свет светофора, потребовавший от меня остановиться перед ремонтируемым участком дороги на трассе А30.

Один из двух переулков с моей стороны был закрыт. На обочине стоял знак ограничения скорости до 50 миль в час и знак наличия камеры слежения. Я начала раздражаться, поскольку мне пришлось снизить скорость почти до полной остановки.

Похоже, меняли покрытие и расширяли полосы движения, и такими темпами они не успели бы закончить до Рождественских каникул. Я написала Робби, что задержусь. Мы постоянно поддерживали связь, писали смс, звонили друг другу по нескольку раз на день, если не находились дома, но в тот день не связывались с самого утра. Я заменяла заболевшего учителя и осталась без обычных перерывов, а Робби был с головой погружен в учебу, на следующий день ему предстояло сдавать сразу два экзамена. Вообще-то, его учителя уверили меня, что он все сдаст с легкостью. Он был очень умным. И добросовестным.

Я сказала ему, что на ужин будет пицца. Много пиццы. У Робби был чудовищный аппетит. Я не переставала удивляться, насколько много он ел и каким худым оставался. Но затем он начал расти и быстро. Казалось, он собирался переплюнуть своего отца, который был ростом метр восемьдесят восемь.

Я продолжала поглядывать на телефон в надежде, что он ответит. Он почти всегда так делал. Но потом я еще раз напомнила себе как усердно он занимается перед предстоящими экзаменами, тем более выпускными.

Я ехала по прямой и поэтому позволила себе представить, как он сидит за столом, который сделал его отец так, чтобы он точно вошел в тот неудобный угол слева от древней трубы дымохода. Он должно быть поглощен занятиями, нависая над клавиатурой в позе, которой я настоятельно советовала ему избегать, чтобы не повредить спину. Одна его рука поддерживает щеку, а другая держит карандаш, который Робби задумчиво грызет, выплёвывая опилки на пол.

Я улыбалась, когда парковала свой полноприводный "Лексус" во дворе дома. Мысли о Робби всегда вызывали у меня улыбку.

Было почти 5 часов вечера и солнце еле выглядывало из-за горизонта, но старый дом с высокими трубами и угловой крышей оставлял эффектный силуэт.

Наша собака Флорри, бордер-колли, вприпрыжку бежала ко мне со стороны дома. Ей позволялось находиться в доме, хотя мы не пускали ее в спальни, поскольку она постоянно линяла. В любом случае, она была пастушьей собакой и поэтому предпочитала проводить время в саду, особенно в хорошую погоду. Вдоволь набегавшись, она ложилась на мягкую подушку, которая лежала на крыльце.

Как только я вылезла из машины, собака обвила мои ноги, требуя почесать ей шею. Обвешанная покупками, я вступила на мощеную террасу, построенную Робертом. Флорри неотступно следовала за мной.

Дверь в сарай, где мы держали наши велосипеды, была приоткрыта, и я толкнул ее ногой, когда шла мимо.

Входная дверь была открыта и я смогла открыть ее локтем, не выпуская покупки из рук.

Флорри проскользнула мимо меня, направляясь на кухню. Пора было ее кормить, желудок собаки работал как часы. Сейчас ее волновала только еда.

Ступив в вымощенный камнем коридор, я, как всегда, позвала Робби.

Ответа не было, поэтому я позвала снова. Громче. Его комната была на последнем этаже. Он мог меня не услышать. Но мне почему-то казалось, что причина не в этом. Я помолчала. Тревожно. Покупки тянули руки вниз. Причина точно не в этом.

А потом я ощутила пустоту в доме. Как будто я физически ощущала, что Робби здесь нет.

Тем не менее, я видела велосипед Робби, когда закрывала дверь в сарай. Он был основным его транспортом, когда мы с мужем не могли подвезти его. Ферма находилась слишком далеко, чтобы ходить куда-либо пешком.

В любом случае, Робби крайне редко уходил куда-либо без нас, и конечно, всегда предупреждал, если отлучался. Он бы позвонил или послал смс.

Нет. Он наверху в своей комнате, слишком погружен в книгу или компьютер, чтобы услышать, как машина подъезжает к дому или как я его зову.

Я пожурила себя за слишком богатое воображение и потащила покупки на кухню. Скинув пакеты на столешницу, вырезаную Робертом из Дартмурского гранита, размяла затекшие руки. Облегченно вздохнула, сняв черные блестящие школьные туфли. Они были почти новые, на высоких каблуках, от которых я почти отвыкла, так что было не особо удобно носить их весь день. С большим удовольствием я сунула ноги в мягкие тапочки.

Мне показалось, что в кухне зябко, и, когда я тронула печь, то поняла, что мне не кажется. Она была еле теплой. Печь топилась твердым топливом, хотя это и необычно для наших дней. Мы использовали дрова, для чего Роберт сам распиливал платаны, ясени, сосны, растущие на нашем участке. Изредка Роберт забывал наколоть новых. Я отворила печь. Лишь слабый огонек еле теплился на дне. Я быстренько подобрала горсть деревяшек из коробки, сунула в печь, захлопнула дверцу и стала надеяться, что огонь разгорится сам и мне не придется чистить ее и разжигать по-новой. Так же я напомнила себе отчитать Робби, хотя знала, что от этого не будет толку.

Тем временем Флорри ткнулась своим влажным носом в мою ногу и умоляюще посмотрела на меня. Я стояла именно там, где ей было нужно. Я выложила большую часть банки собачьих консерв в миску, добавив сухого корма.

Затем я щелкнула выключателем на чайнике, чтобы сделать чай и начала распаковывать покупки. Но я продолжала бороться с необъяснимым и подавляющим чувством беспокойства. Я подошла к лестнице и крикнула изо всех сил.

—Я вернулась, Робби. Чашечку чая?

Ответа не было.

Я поставила ногу на первую ступеньку и уже собралась взлететь на второй этаж. Вот, чего я хотела. Но не смогла. Вместо этого я приказала себе собраться. Я вела себя глупо. Очень глупо.

Чайник закипал. Я вернулась в кухню и заварила две кружки крепкого горячего черного чая. Я так и не закончила раскладывать покупки - слишком спешила. И все же, я продолжала говорить себе, что скоро буду пить чай, сидя в старом кресле-качалке в комнате Робби, тихо наблюдая за его работой, пока он не будет готов спуститься к ужину.

Я часто так делала. Он не был против. Хотя большинство мальчиков его возраста это ненавидят, я говорила с парой матерей. Но Робби был другим. У нас были другие взаимоотношения. К тому же, я никогда его не прерывала. Я просто тихо сидела рядом, смотрела в окно или перелистывала один из его спортивных журналов, пока он сам не начинал со мной говорить.

На лестничной площадке был резкий поворот, откуда вторая лестница вела в комнату Робби. Флорри пообедала и, наконец, смогла думать о чем-то другом, кроме еды. Она поднялась по лестнице и прошмыгнула мимо меня в тот момент, когда я поворачивала за угол. Я пролила немного чая, поэтому отпила из обоих кружек и постаралась задержать дыхание.

Наверно не стоит наполнять кружки до самых краев, когда собираешься быстро подниматься с ними по изогнутой лестнице.

Это казалось нелогичным, но я продолжала волноваться, пока шла в комнату Робби, чтобы увидеть его в привычномй обстановке, посмотреть как он поворачивается и улыбается мне, тепло и приветливо, как делал всегда. Поэтому я торопилась.

Ещё раз я приказала себе собраться и замедлила шаг, так как добралась до последних ступенек.

Дверь в комнату Робби была приотрыта, возможно, Флорри толкнула ее, и теперь скулила внутри. Позже я поняла, что где-то в подсознании я отметила этот звук, который не был похож на её привычное "приятно тебя видеть". Но, если быть честной, я на самом деле не знала, верила ли я в это или нет.

Обычно я стучала перед тем, как войти в комнату сына. Хотя я знала, что мне всегда рады и в нашем доме нигде не было замков, даже в уборных. В мои пятнадцать никто не проявлял ко мне столько уважения, а я старалась вести себя с Робби уважительно, с любовью и всеми материнскими заморочками.

Однако, пока в руках были кружки, постучать я не могла.

Вместо этого я окликнула.

—Робби, чай готов. Руки заняты. Я вхожу. Хорошо?

Я толкнула дверь одной ногой, осознавая, что ответа до сих пор не было. От него не было ни звука с того момента, как я вошла в дом. Дом, я чувствовала наверняка, был пуст. В доме не было ни одной живой души.

Дверь широко распахнулась на хорошо смазанных петлях. Все в доме работало как часы. Роберт следил за этим.

Я сделала всего один шаг в просторную мансарду с ее высоким сводчатым потолком и древними черными балками.

Я невысокого роста. Первым, что я увидела, были ноги Робби. Он был обут в кроссовки, которые я ему подарила на прошлый день рождения в мае. Это были настоящие черные "Адидасы" с узкой белой и красной полоской. Сначала, я думаю, что смотрела только на кроссовки прежде, чем осмелилась поднять взгляд выше.

Мой сын был подвешен на центральной балке, которая пересекала комнату, спиной к окнам, через которые открывался потрясающий вид на деревню, его лицо, его бедное искаженное лицо было направлено ко мне.

Флорри сидела под ним, таращась вверх. Она продолжала скулить и сейчас я смогла чётко увидеть признаки горя. А еще страха.

Робби висел на веревке, обвязанной вокруг шеи. Это был один из тех длинных сверхпрочных нейлоновых шнуров, желтых и блестящих, которые нам пришлось купить вместе с другим снаряжением, когда они с отцом вдруг решили отправиться на пару дней в кемпинг на велосипедах.

Шнур глубоко проник в плоть под подбородком Робби, и вокруг него возвышались две отекших складки кожи. Лицо его уже было опухшим, неестественного серовато-фиолетового цвета, язык бесстыдно высунулся изо рта. Его глаза, его прекрасные бледно-голубые глаза, были широко открыты, слегка выпучились и смотрели прямо на меня.

Комната была наполнена неприятным запахом. Я сразу узнала его, Робби, должно быть, потерял контроль над своими внутренностями.

За его спиной компьютер, его сокровище - iMac, лежал на полу, экран разбился на множество осколков, словно его небрежно сбросили со стола. Этот стол, так любовно собранный его отцом, был передвинут. Теперь он был расположен прямо под местом, где висел Робби.

Казалось логичным, что Робби стоял на столе, чтобы прикрепить веревку к перекладине, потом сунул голову в петлю и спрыгнул. Его голова была под острым углом, почти опустившись на плечо. Я сразу поняла, что его шея сломана. Это было как-то совершенно ясно даже для такой как я, которая никогда раньше не видела ничего подобного.

Действительно, я обозрела всю страшную сцену за считанные секунды, поглощая ее, поначалу, с клиническим любопытством.

Осознание происходящего пришло только через несколько секунд. Для меня было слишком осознавать тот факт, что мой красивый мальчик висел передо мной мертвым.

Когда ко мне, наконец, пришло осознание, мое тело пришло в состояние мускульного коллапса. Мои кулаки, сжимавшие две чашки чая, невольно открылись. Кружки упали на деревянный пол, разбившись на куски. Горячий чай попал мне на ноги, сжигая кожу сквозь войлочный материал моих тапочек.

Однако я слышала, как кричу. Не от боли, от чистого безумного опустошения. Флорри пробежала по моим ногам и сбежала по лестнице еще быстрее, чем поднялась. Она не могла понять, что видела, но внезапно захотела уйти.

Я все кричала, кричала и кричала.

Моя жизнь, мой мир закончился. Висящий на перекладине, которая когда-то была частью корпуса корабля, который отплыл в Америку, на веревке, которая защищала палатку от ветров Дартмура, гротескно качался напротив окон, в которых уже угасал солнечный осенний день.

Мой мальчик был мертв.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/72031/393623

Переводчики: Junazzz, Ksenia09