Готовый перевод The Fruit of Creation / Плод сотворения(созидания): Древо слоновой кости

//-------------------------------------------------------//

The Fruit of Creation

-by Sunken EldritchSpires-

//-------------------------------------------------------//

//-------------------------------------------------------//

Древо слоновой кости

Некоторые пони воспринимают/ощущают рай явственнее, чем другие.

На землях Нефан-Ка стоит старое древо, чья растрескавшаяся кора была покороблена и изломана могучей магией давно минувших времён. Его порода была чуждой этому миру, и не походило оно ни на одно добропорядочное дерево ни из одного известного леса. Древлие и непостижимые, без малого десять тысячелетий эти безжизненные останки мрели в небесах, и которые, как говорят, были немыслимо стары ещё до владычества Дискорда и его изгнания в царства камня.

Как оно простояло столь долго – никто не осмеливался сказать, но диковинные вещи творились в обители этого старца. Издали были видны зарницы да слышны стоны разбиваемых колоколов, и твердили жеребцы Улмара, что место это было дурным и гнусным, где сами хрустальные голоса пони звучали, аки воронье карканье. Но случилось так, что усмирело оно с той поры, и ныне сей древний страж стоит, тихо и безмолвно, внимая пошептам хаоса и бою барабанов.

Говорят, что хоть и нет никого, кто памятует пору юности мира подлунного, было некогда это пристанищем единорога, Аханита-Механиста. С поры его падения имя сие было известно лишь по преданиям алхимиков, ведунов, да изобрётчиков, кои веками корпели над тайными древними знаниями, что остались после его ухода из-под этих небес. Никому не ведомо, отчего, иль как исчез он из сего мира; лишь немногие легенды, уцелевшие с былых времён, бают о поре, что была пред тем, что известно средь автохтонов как «ужас света».

Поговаривают, что он владычествовал над необъятной подземной цитаделью машин, химикалиев и огня, и что все страшились его безмерно, ибо полагали тёмным колдуном. Его мифическая эпоха тысячелетнего господства была пленяща и ужасающа, потому как гуляла молвь о том, что он отыскал эликсир жизни, ибо памятен был тем, что становился младее, нежели старее, с каждым опаданием червонной листвы.

Цитадель ту населяли древние латунные автоматоны да дивные механические фигуры, созерцание коих пони в своих внеразумных страхах и скудоумии находили тошнотворным. Шептались также, что Механист творил молитвы странному богу, кой восседал на вершине златой пирамиды, и что естество того абсолюта было чуждым тем, кто шептал сие, неземное, аки вино рая, и ужасающее, словно первоначало золотых штормов.

И древние низринулись в пучину безраздельных тайн

В сады заветные потерянного рая,

В чертог стальных бутонов

и серебряных озёр,

и зефира ночи, чей поцелуй ласкает седые кручи,

Дабы узреть сует и неземных мистерий благодать

И сделать шаг средь цветов сотворенья.

— Узрите, — в те дни шёпотом возводили они хулу. — Поганый волшебникъ Аханитъ покинулъ своё обиталище, и наружно годовъ ему меньше, чемъ преже — что за мрачные тайности онъ уразумеваетъ въ той облечённой тенями цитадели, нависающей надъ симъ градомъ?

— Узрите, — в те дни шёпотом возводили они хулу. — Поганый волшебникъ ​Аханитъ​ покинулъ своё ​обиталище​, и наружно годовъ ему меньше, ​чемъ преже​ — что за ​мрачные​ тайности онъ уразумѣваетъ въ той облечённой тѣнями цитадели, нависающей надъ симъ градомъ?

— Вестимо, сие есть нечестивая магия, ибо всякий кропающий средь машинъ и субстанций боле, чемъ межъ жеребцовъ и кобылъ, не иначе какъ самъ отчасти машина и безумецъ. Вы сами знаете, о чёмъ онъ читаетъ проповеди древнимъ звёздамъ прекрасной Лу́ны! Еретикъ и прохиндей онъ, что пришёлъ, дабы отвести насъ въ то тёмное место, въ коемъ все души стенаютъ въ почернелыхъ ямахъ!

— Вѣстимо, сіе ​есть​ нечестивая магія, ибо всякій ​кропающій​ средь машинъ и субстанцій болѣ, ​чемъ​ межъ жеребцовъ и кобылъ, не иначе какъ самъ отчасти машина и безумецъ. Вы сами знаете, о чёмъ онъ читаетъ проповѣди древнимъ звѣздамъ прекрасной Лу́ны! Еретикъ и прохиндей онъ, что пришелъ, дабы отвести насъ въ то тёмное мѣсто, въ коемъ ​всѣ​ души стенаютъ въ почернѣлыхъ ямахъ!

— Да, ты узрелъ его поганые загадочные наречия въ техъ проклятыхъ журналахъ, где чуждые сему миру предметы нарисованы да странные знаки начертаны — существо сие въ меньшей степени заурядный жеребецъ, но въ большей — ужасъ изъ мира, что лежитъ вовне. Мы веримъ въ это, мы ведаемъ это!

— Да, ты узрѣлъ его ​поганые загадочные​ нарѣчія въ тѣхъ проклятыхъ журналахъ, гдѣ ​чуждые​ сему ​міру​ предметы нарисованы да ​странные​ знаки начертаны — существо сіе въ меньшей степени заурядный жеребецъ, но въ большей — ужасъ изъ ​міра​, что лежитъ вовнѣ. Мы вѣримъ въ это, мы вѣдаемъ это!

Так шёпотом молвили те чудные создания, таясь от взоров, когда старческая фигура Аханита нисходила из каменного царства механизмов и шестерней на напоённый свежестью воздух древлей Эквестрии. Он сознавал, что принёс с собой познания сего царства, дабы преобразить дряхлую и разлагающуюся пустошь в рай вечной юности, прогресса и могущества, кое не ведомо было даже расам былых времён. Он мог бы возродить древнее царство Элизия посредь древ слоновой кости и смиренных садов потерянного мира.

Там будут террасные сады, полнимые цветами

И башни высокие платиновой славы

И храмов мрамор чистоты кипенной

Внутри божественной премудрости

Журчанье рек, берущих бег от древних зорь

Дабы в поднебесье петь во славу света утреннего

Дабы хранить Пайата путь

Средь тех чудес весельчаки будут обитать

Свирелью вызывая к жизни мягкие мелодии вещей, что были в оны дни:

Поколе сребрянные создания будут стоять на страже той тропы

И хранить Пайата путь

Чуждые творения алхимии

И непорочные леса слоновой кости сосен

Со златыми иглами наполовину божественными

Раскинулись по яко ртуть живой земле

Средь говорливых ручьёв да прикровенных зорь

Дабы хранить Пайата путь

Нет нужды в королях иль императорах

Каждый молвит слово своё

И каждое — ценности равною

Мудрые путеводные длани непорочных душ

Выше древних шпилей потерянного Сарната

Во вратах Пайата

Он достиг апогея — наконец-то ключ был его и только его, и мог он отверзть новый мир для своего рода. Без боли. Без вины. Без смерти. Новая утопия — поелику мир сей доказал свою суровость, лютость и холод — дабы прославить свою расу и вознестись на небеса — ибо разве не этого обещал его наставник?

И посему починял он и латал безудержно среди позабытых сфер Мираадиуса, и мастерил мудрёные машины да автоматоны, с тем чтобы служили те новому Раю, кой пробудится, едва лишь воспрянет весна. Представали пред его очами дива дивные из древних царств, и речи вёл он с тем, что грезит меж звёзд, дремля на протяжении эонов, дожидаясь пробуждения, дабы баять на трансцендентном языке творения. Существа из Тах-залл поведали ему о том, что пребывает за пределами царства снов, и сошёл он среди суетных земных богов рода пони, дабы рассказать им о потерянном царстве, воскресающем в сей миг.

Новый Элизий стряхивал с себя росу реальности, и должен пойти он ныне, и отворить врата трансцендентности, и ознаменовать сего загадочного непостижимого мира величавости начало творения.

То должно было стать нощью, в кою Аханит-Механист воздел бы златой шар творения и изрёк то, что расплело бы петли реальности и вобрало лучезарный свет, святой свет.

— Узрите творение, славную песнь языка Гаиана! — он возвестил, благоговеньем полнимый.

Повсюду вокруг его древней цитадели селяне собрались, и возопили они, и брань изрыгнули супротив его помысла, яко алкали они жизни бренной да жестокой, нежели блаженств неземных, кои он мог явить чародеянием. По разумению Аханита, были они боле умами простецов да гадов ползучих, чем умами, понимающими блаженство и великость гипериона божественного могущества. Скудоумцы да выродки те, кто ставил своей целью обережение их мерзотного мира и всех его пагубных прельщений, поелику не могли и отказывались понимать, постигать. Зрили они в нём тварь безумную, своими злочестивыми путями смерть и хаос в мир несущую.

Они не допустят сего.

И потому пришли они за ним в час, когда он изваял первую ветвь лесов слоновой кости древним могуществом божественности и водворил её в лоно заповедной да святой, яко ртуть живой, земли рая, и воздели они клинок, дабы умертвить его.

На сыру землю истекла

Алая вода

Чёрная, как грех

Как грехи глупцов

Обрушились они на него

И сожгли Элизия дар

Воротились они, торжествуя

Копыта липки, аки Синяя Борода

И возгласили они, что бились за правое дело

Не ведая горя, кое они принесли

Затворив Пайата путь

Из-за пламенных мечей, всюду секущих

Рай был потерян

Один остался, дабы обратить взгляд назад на то, что сотворили они с Механистом, лежал кой в багряном на древе слоновой кости — тело то одиноко среди серебрёных козней его да неотмирных ваяний. Златое яблоко творения покоилось подле него, запятнанное грехом тех, кто не мог постичь, и свет уходил из сего пламенеющего царства.

Всё его, что смогли, вместе с древом уже предали они огню, и сияние померкло из-за неудачи шара творения. Но иссреди того свечения пришло то, что привело глупца на грань дионисического безумия и потрясением обратило его волосы снегом. Ибо то, что пришло из сияния, было не из мирских царств иль сновидцев грёз, но богом, непостижимым и старым немыслимо, словно леса, старцем прошлого вселенной да преходящих измерений серебряного сука́. Сигилы плясали на его звёздорождённом облике и средь глаз божества, три длинных оленьих рога венчали главу его в древнем величии эры, обагрённой да осквернённой кровью невинных.

Потерянно он воззрился на павшего зачинателя рая, и любяще поднял его в своих конечностях. Безмолвно взошли они в рай, дабы Аханит мог узреть велелепие Элизия да свет Пайата — один лишь раз.

Заутра сгинула цитадель Механиста средь светящихся туманов, и никто не смог отыскать ничего, кроме сего изломанного и сгоревшего древа, что ныне высится на той земле, где гений был сражён. Ничто иное, как обрывки остались от его трудов, и жеребцы науки оплакивали его кончину, ибо боле не мог никто сравниться широтой ума с ним, и во веки веков не представится боле подобной возможности.

Последнее сказание сего дивного рассвета остаётся неисполненным, ибо сказано, что как только десять тысячелетий минует с поры, как корни впервые объяла земля, то древо слоновой кости последний златой плод породит — но лишь на день. Всякий вкусивший сей плод познает рай, и умы их вновь начертают путь сотворенья. Но ежели все упустят сей плод, то их путь рая будет потерян навеки посредь бьющегося сердца хаоса, когда плод станет серебряным да пустым.

Тем не менее, в седых веках затеряна гибель Аханита и древ посадка, и никому ныне не ведомо, когда — и наступит ль вообще сия пора — мы узрим тот златой плод сотворения, да сделаем шаг средь Пайата холмов, и его взмывающих шпилей прекрасных, и слоновой кости лесов. Но мёртвое древо разметало листья свои сквозь тысячи лет и знает обитателя внутри владения своего. Возможно тот маг, кой живёт внутри, заставит серебряный рассвет разгореться в последний раз…

И тем приведёт нас к Элизию.

Манускрипт Серебряного Рассвета. Фрагменты.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/72772/399499

Переводчики: alexs201181, psychoshy