Готовый перевод The Truants / Прогулы: Глава первая

ПАМЕЛА МАРДЕЙЛ ПОНЕМНОГУ ИЗУЧАЕТ ИСТОРИЮ

Среди всех друзей Памелы Мардейл только двое догадывались, что с ней что-то не так. Причём эти двое не были её мамой с папой. Хотя, её мать как раз-таки и могла догадаться, будь она другой женщиной. Но вот в чем заключается парадокс: она была слишком увлечена составленим планов и схем, при этом зорко наблюдая за сиюминутными происшествиям, но совершенно не думая о последствиях в долгосрочной перспективе. Без сомнения, это было одной из причин её душевного спокойствия - что называется, меньше знаешь, крепче спишь. Остальные же и вовсе крайне маловероятно, что смогли бы что-нибудь заподозрить,

ибо Памела не показывала к этому никаких внешних признаков: зимой она охотилась в угодьях Крофт-Хила в Лестершире; во время, с позволения сказать "сезона" в Лондоне она появлялась повсюду; она словно жила в своём собственном мирке, где хорошее настроение и здоровый вид не были чем-то обязательным. И всё же, несмотря на все её старания, было две небольшие особенности, которые не могли укрыться от взора её окружения. Во-первых, Памелу больше интересовали разнообразные вещи, чем люди. А во-вторых, из людей она предпочитала общаться со стариками, а не с молодежью. Правда, стоит отметить, что сами по себе эти особенности не являлись чем-то из ряда вон выходящим.

А теперь, позвольте всё-таки вернуться к той парочке её друзей, которые подозревали что-то неладное: Алан Варрисден и школьный учитель из Рокебрюна - маленькой деревушки, раскинувшейся на склоне холма к востоку от Монте Карло. Учитель был ближе к истине, поскольку он не только подозревал, что-то неладное, но и догадывался о том, что именно произошло. Кроме того, он знал Памелу ещё ребёнком, что давало ему в известной степени некоторое преимущество. Вот как они познакомились:

Однажды, декабрьским вечером, он стоял, склонившись над парапетами на крошечном школьном дворе, как вдруг к нему подошёл слуга из Виллы Понтигнард.

"Господину Жиро будет удобно заглянуть завтра на виллу в полдень?" - поинтересовался слуга. "Мадам Мардейл желает поговорить с ним".

Господин Жиро обернулся и с удивлением посмотрел слуге в лицо.

"Разумеется" - ответил он. "Нет ничего проще. Я буду на вилле, ровно в тот момент, когда стрелки сомкнутся".

Слуга поклонился и без лишних слов удалился прочь со двора, зашагав вверх по узкой извилистой улочке Рокебрюна, оставив учителя в полном недоумении от проявленного к нему рвения. Господин Жиро понимал, что все эти снобы не считали его себе ровней, для них он был лакеем в маске учителя. Однако, он моментально овладел собой. Причина, по которой его вызвали, была ему совершенно понятна. Чувство гордости охватило Жиро с головы до пят. Разумеется, дело было в небольшой брошюрке об истории деревни, написанной им с такой робостью и кстати, изданной на последние деньги!, с она принесла ему признание и даже нашла отклик в сердце леди, живущей на вершине холма. Взглянув наверх и увидев белые стены виллы, сверкающие в сумраке, он вообразил себе дивный сад и тропинку через него вниз по склону холма, усеянную по обе стороны тёмными кипарисами.

"Значится, завтра в полдень", - повторял он про себя; он был охвачен дрожью от страха, при мысли, что скорее всего наделает кучу ошибок и промахов в своё завтрашнем поведении. А если мадам Мардейл пригласит его отобедать? Придётся есть незнамо какие блюда, да ещё каждое особой вилкой. А ещё придётся угадывать, когда нужно воспользоваться ножом, а когда нет. Он повернулся к парапету и начал уже было подумывать, а не лучше ли ему завтра с утра отправить записку, мол, внезапно возникшие школьные дела не требуют отлагательств, поэтому он с сожалением вынужден признать, что вынужден нарушить слово. Но он был молод, и когда его взгляд скользнул вниз по крутому склону скалы, на котором простиралась деревня, предвкушение вновь сменило страх. Он начал выстраивать свою жизнь, словно сказочный дворец, в основании которого лежало это приглашение.

Так он и шёл, погружённый в свои мечты, куда глаза глядят, как это часто бывает с задумавшимися людьми. Ноги его привели к железнодорожной станции на берегу моря, через которую ежедневно множество людей проезжало на пути к большим городам - на запад во Францию, в Париж, на восток в Италию, соответственно, в Рим. Его взгляд остановился на сигнальных огнях следующей станции, множество огней которой виднелось вдалеке, чуть правее. Эти волшебные огоньки сверкали и переливались, словно драгоценные каменья, найденные в пещере из восточных сказок. Они освещали террасу Монте Карло. По утрам, когда когда выпадало свободное время, учитель любил прохаживаться по этой террасе. Никем не замечаемый, он садился а скамейку и восхищался изысканной утонченностью женщин, одновременно завидуя манерам и хладнокровию сопровождавших их мужчин. Он не знал никого из них; однако, кое-кто знал его и даже слышал о его работе. О чём она и собираются побеседовать завтра в полдень.

Позвольте мне здесь сразу отметить, что под потёртым пальто у учителя не было совершено ничего лакейского. Завтрашний визит это скорее не шаг вверх, а шаг наружу. Прожив всю жизнь в этой деревушке, где скалы врезаются меж домами, а улицы представляет собой сплошные туннели, он всегда мучался видениями и грёзами о больших городах с их кипящими жизнью оживлённым площадями; он жаждал оказаться в давке и ощутить на себе толчки и пихания людей; он больше мечтал найти себе приличную компанию, которая хоть сколько нибудь будет отличаться от посетителей деревенской забегаловки, чем лежачий человек мечтает о глотке свежего воздуха. В этот миг над его головой зажглись звёзды. Небо было совершено чистым, и они сияли, как никогда раньше. Средиземное море, тёмное и безмолвное, охватывало его ноги. Позади был лес Кап-Мартин. Но он не замечал ни моря, ни звёзд. Его взгляд был устремлён к светящейся террасе и красным лампам под ней.

Г. Жиро сдержал своё слово с завидной пунктуальностью. Спустя всего пару секунд, после того, как секундная стрелка указала на каминную полку, он уже стоял в гостиной виллы Понтигнард и прежде, чем часы пробили двенадцать, и миссис Мардейл подошла к нему. Это была довольно высокая женщина, которая, несмотря на свои годы, сохраняла моложавый вид и юношескую элегантность. Однако, на лице у неё была такая недовольная мина, что Г. Жиро до смерти перепугался. С другой стороны, её изысканные манера и дружелюбная простота, с которой она поздоровалась с ним, понемногу начали его успокаивать.

"Вы уроженец Рокебрюна, месье?" спросила она.

"Нет, мадам. Мой отец пахал землю в Эг-Морте, там я и родился", - ответил он откровенно.

"И тем не менее, вы пишете, если можно так выразиться, с любовью уроженца". Г. Жиро собрался было пояснить свою точку зрения, но Г. Мардейл не стала выслушивать его объяснения, поскольку они её не интересовали. Она предложила ему сесть.

"Месье, гувернантка моей дочери - англичанка. И мне кажется, будет неправильно и даже грустно, если она, проведя здесь всю зиму, упустит такую прекрасную возможностттв совершенстве овладеть французским. Кюре рекомендовал мне обратиться именно к вам. Я хочу, чтобы
вы в свободное время вы вместе
с моей дочерью изучали историю на французском. Поэтому я и послала за вами, чтобы обо всём договориться".

У г. Жиро слегка закружилась голова. Наконец-то представился тот самый удобный случай, о котором он так долго мечтал. Это событие могло послужить началом его будущей карьеры - первый трудный шаг наружу. Хотя снаружи он выглядел, как учитель, но где-то в глубине души он всё ещё оставался учеником. Предложение было приятно с энтузиазмом, и тут же были заключены все необходимые договоренности. Теперь, три дня, а точнее, вечера, в неделю он будет проводить целый час на вилле Понтигнард.

"Ну, будем надеяться, что у вас всё получится", - без особой надежды в голосе сказала м. Мардейл, всем своим видом выказывая крайнее сомнение в успехе этой затеи. М. Жиро поспешил заверить её, что он приложит максимум усилий и всё будет сделано в лучшем виде, на что она возразила ему:

"Ах, месье, да дело вовсе не в вас. Вы не знаете мою дочь. Она не хочет ничего знать и не собирается учиться, она не выносит гувернанток, если те не подчиняются ей полностью, как рабы. А ведь ей всего пятнадцать и ей действительно нужно многому научиться".

Памела Мардейл и в самом деле довела свою мать до отчаяния. Г. Мардейл уже наметила для своей дочери идеальную карьеру. Она должна была стать образцом приличия в лучших традициях викторианской эпохи, одновременно быть украшением дома и великолепной хозяйкой, для того, чтобы в последствии удачно выйти замуж. Однако, слабым местом этого блестящего плана было то, что из расчётов была исключена сама Памела со своим характером. Во-первых, играла роль её страсть к лошадям, ну и во-вторых, абсолютное нежелание тихонько сидеть в гостиной. Когда она была совсем маленькой, Памела представляла, что лошади ведут себя, не как животные, а как люди. Доходило до того, что она и сама себя стала воображать лошадью в человеческом обличье.

Посетителям углдий в Крофт-Хилле временами обещали, что они могут лицезреть там Памелу. И действительно, иногда они видели девчушку в белом платьице, с длинными чёрными ногами и волосами, спадавшими на лоб. Она с диким ржанием выбанала из конюшни и начинала скакать по полю. И это была только четверть того, что она вытворяла. Она была уверена, что если её и хотят чему-то научить, то надлежащим образом уроки должны проводиться в конюшне сидя на ящике с кукурузой. На сохранившихся портретах девятилетней Памелы мы можем видеть довольно милую девочку, которая спокойно могла оказаться мальчиком с копной непослушных тёмных волос, с улыбающейся мордашкой и хитрющими карими глазами, не упускающими из виду ни одной возможности пошалить.

Мелкие неприятности, которые которые г. Жиро ожидал от встречи с г. Мардейл действительно произошли этим утром, поэтому учитель вернулся домой полный нехороших предчувствий. Предчувствия, однако, не оправдались. Молодой учитель был таким робким, таким застенчивым, что Памела оказалась совершенно обезоружена. При желании, она могла быть очень нежной, и это желание возникло у неё именно сейчас. К тому же она заметила, с каким тревожным усердием г. Жиро стремится оправдать выбор её матери, что решила стать добродетельной и прилежной ученицей, дабы помочь ему. Они быстро подружились, и однажды, когда они вытащили книги на улицу, чтобы позаниматься в саду, г. Жиро поведал ей историю о брошюре, благодаря которой они и познакомились.

"Вовсе не любовь к Рокебрюну побудила меня написать её", - сказал он. "Скорее, наоборот, моё недовольство. Я устал от скуки, мне надоели детские уроки, которые я вёл и мне осторчетела забегаловка, в которой ты проводил свободное время. Я долго бродил по Кап-Мартину и Ментону, вдоль Корниш до Да Турби и вверх к Мон-Эжл. Но и так я не мог избавиться от моих стремлений и мечтаний, которые были моими постоянными спутниками. Повсюду я видел следы древности, поэтому я и написал эту историю чтобы отвлечься. Она удерживала мои мысли вдали от большого мира".

Сад простирался от подножия скалы до вершины, на которой и стояла вилла. Они смотрели на запад, туда где солнце скрывалось за холмами. Оно лежало над Средиземным морем, а овраг уже покрывался темнотой, и вниз по склону тени деревьев удлинялись. У их ног, далеко внизу, где-то в глубине оврага среди олеандров взревел ручей. Памела взглянула на него, и её губы расплылись в улыбке.

"Большой мир", - произнесла она дрожащим от волнения голосом. "Хотела бы я знать, что это"..

Тот день заметно укрепил их дружбу, и впоследствии в промежутках между чтением они то и дело говорили о том единственном, что их объединяло, - о своём интересе к миру, лежащему за пределами их деревушки. Как-то так повелось, что говорила в основном Памела, и однажды она осознала сей факт.

«Вы всё время слушаете, месье», - сказала она. «Почему Вы стали таким молчаливым?».

«Вы знаете больше меня, мадемуазель».

«Я?», - удивлённо она воскликнула. «Я знаю только о лошадях». Затем она рассмеялась. «На самом деле, мы оба ничего не знаем. Мы можем только гадать и гадать».

И это было правдой. Представления о мире Памелы были такими же фантастическими, такими же сказочными, как и его, и вместе с тем они существенно различались, как он быстро понял. Инстинкты её класса, её традиции, влияние её друзей, были слышны в её голосе так же хорошо, как и в её словах. Согласно ей мир был великолепным цветущим садом удовольствий, в котором лошадям отведено огромное место. В его же представлении мир – это место, переполненное людьми, в котором необходимо бороться, и борьба эта облагораживала тебя.

«Но это такое удовольствие, строить догадки», - продолжила она, - «почему Вы перестали?»

«Я скажу Вам, мадемуазель. Я начинаю гадать Вашими глазами».

Свисток поезда, парижского поезда, через неподвижный воздух достиг их ушей.

«Ну», - сказала Памела, нетерпеливо пожав плечами, - «мы оба узнаем правду когда-нибудь».

«Вы да, мадемуазель», - сказал школьный учитель, внезапно вернувшись из своих грёз.

Памела кинула на него быстрый взгляд. Мысль, что он останется позади, что он будет всю свою жизнь слушать певучий галдёж детей в классе, объясняя снова и снова с бесконечной усталостью элементарные вещи, пока он не станет таким же потрепанным и изношенным как учебник, который он держит, никогда не приходила ей в голову до сего момента. Беспокойство, омрачившее его лицо, отразилось на её сочувствием.

«Но Вы не останетесь здесь» - сказала она мягко. «О, нет! Дайте мне подумать», - и она стала думать со свойственными детям привычкой манкировать препятствиями и оптимизмом. На следующий день она поделилась гениальным результатом своих размышлений с месье Жиро.

Он пришёл в сад с лихорадочным блеском в глазах и перекошенным лицом.

«Вы больны?», - сказала Памела. «Мы не будем работать сегодня».

«Ничего страшного», - ответил он.

«Расскажите мне», - сказала она.

Месье Жиро посмотрел на долину.

«Двое путешественников прибыли вчера в Рокебрюн. Я встретил их по пути домой отсюда. Я разговорился с ними и показал им деревню, и довёл их коротким путём через спуск к железнодорожной станции. Они из Лондона. Они говорили о Лондоне и Париже. Это хорошо, что гости редко приезжают в Рокебрюн. Я не мог спать всю ночь», - и он сжал и разжал кулаки.

«Ганнибал пересёк Альпы», сказала Памела. «Я прочитала это в Вашей книге», - и затем она показала на него пальцем, точно так же, как школьный учитель мог бы показать на одного из своих учеников-тугодумов.

«Послушайте», - сказала она. «Я всё продумала».

Учитель принял позу внимательного ученика.

«Вы станете депутатом.»

Это было решением проблем. Памела не видела трудностей. Ему, конечно, понадобится костюм для официальных мероприятий, которых, как она понимает, будет предостаточно. Лошадь также была бы полезна, но это уже не так важно. В лошади ему с сожалением отказали. Он обзаведётся ею позже, сначала ему надо избраться, неважно как. Если коротко, он уже не хуже любого депутата. А от депутата до Президента Французской Республики, в конце концов, не так же и далеко. «Хотя я не вполне уверена, что я одобряю республики», - сказала она серьёзно.

Однако, это было лучшее, что она могла сделать, планируя его будущее, и школьный учитель слушал, смотря на мир её глазами. Таким образом прошло три зимы, а Памела понемногу изучала историю.

К концу третьей зимы учебники по истории были отложены. Памеле теперь было восемнадцать, и она с нетерпением ждала своего первого сезона в Лондоне. И, без сомнения, платья и шляпки занимали в её мыслях больше места, чем устройство судьбы школьного учителя. Угрызения совести из-за своей забывчивости овладели ею за день до её отъезда. Это было весеннее утро, и учитель увидел её, спускающуюся по узким тёмным улочкам по направлению к нему. Она была выше среднего роста, но без неуклюжести, с длинными конечностями и лёгким телосложением, и её походка была походкой самой молодости.

Её тёмные волосы ниспадали на лоб двумя тяжёлыми волнами и были уложены на затылке. Её стройная шея возвышалась над её крепкими плечами, а глаза горели предвкушением. Хотя её волосы были тёмными, она не выглядела жёлтоватой. В её лице было не меньше свежести и чистоты, чем в её глазах, нежный румянец, похожий на цветок плодового дерева, разукрасил её щёки. На той старой грязной улице она сияла как как яркий цветок, и Жиро, как только он увидел её, почувствовал сразу, что он не может больше занимать место в её жизни, и смиренно повернул в сторону. Но она побежала за ним и догнала его.

«Я уезжаю завтра», - сказала она, пытаясь скрыть радость в глазах и дрожь в голосе. И она потерпела неудачу.

«Значит, прощайте», - ответил он.

«Ненадолго. В декабре я вернусь в Рокебрюн».

Школьный учитель улыбнулся.

«Я буду ждать с сегодняшнего дня до тех пор, пока этот месяц не настанет. У вас будет много чего мне рассказать».

«Да, не так ли?», - воскликнула она; и затем, чтобы её нетерпение не ранило друга, она добавила: «Но я не забуду наших тихих вечеров на террасе в саду».

Воспоминания, однако, не были достаточно сильными чтобы контролировать мысли или их высказывание. Возможно, позже, спустя годы, она вернётся в своих мыслях на ту террасу и к размышлениям, которым они предавались, и сказочным дворцам, которые они строили, с завистью к невежеству и высоким мыслям юности. Сегодня она была озабочена тем, чтобы взять будущее в своих руки. Можно было вообразить, что она выглядит почти также, как на портретах своего детства.

«Новости из большого мира», - воскликнула она. «Я принесу их обратно. Мы обсудим их в Рокебрюне и скорректируем наши догадки. Я ведь буду знать».

На самом деле они никогда не обсуждали ее новости, но она не могла этого предвидеть. Она продолжила идти с улыбкой на её лице: со всей уверенностью и смелостью, и ожиданием; блестящим образом юности. Жиро, наблюдая за горделивой посадкой её головы, за легкой пружинистой походкой, за красотой и нежностью, которые она воплощала, прошептал молитву о том, чтобы ей не причинили вреда, и чтобы никакая печаль не омрачила ее лица.

На следующее утро она уехала, и школьный учитель потерял то единственное, что ему доставляло радость в этом мире. Он стал жить воспоминаниями. Он снова начал совершать долгие прогулки по Корниш-роуд. Время медленно тянулось. Он жаждал новостей, но новости не приходили, и когда в декабре он заметил, что ставни на вилле Понтигнард открыты, а также явный переполох слуг в доме, он почувствовал, что после долгого времени темноты открываются ставни его единственного окна во внешний мир. С того момента он часто стал бывать на маленькой станции. Ни один «Рапид», идущий из Франции в Италию, не приходил в его свободное время, но он был там, чтобы наблюдать за пассажирами. Миссис Мардейл приехала первой, а через ещё две недели Памела вместе со своей горничной вышла из экипажа.

Жиро смотрел на неё, дрожа от нетерпения. Вернулась не просто подруга, вернулся инструктор, с новыми дивными знаниями, которые добавились к старым.

Затем наступил первый ужасающий момент разочарования. Было вполне очевидно, что она увидела его, когда выходила на платформу. Её взгляд встретился с его, однако она отвернулась без малейшего признака узнавания и занялась своим багажом. Мир испортил её. Это было его первой мыслью, но позднее он пришёл к более верному пониманию. И действительно, как только эта мысль окончательно утвердилась в его сознании, она обернулась снова и, протянув руку, подошла к нему с улыбкой на лице

«Вы в порядке?» - спросила она.

«Да», - ответил он.

И они пошли по длинной лестнице, ведущей в Рокетбрюн, говоря о банальностях. Она не сообщила ему ничего нового, ничего такого, что он жаждал узнать, и они совсем не говорили о карьере, которую они вместе наметили для него. Жиро показалось, что в одно мгновение все их долгие разговоры на террасе, их планы и предположения стали частью приятного, очень дурацкого и далёкого прошлого. Он осознал огромную пропасть между ними. С неподражаемой девичьей быстротой адаптироваться к новому окружению, она за несколько месяцев своего отсутствия приобрела лёгкость, лоск и броню дамы света. А он был по-прежнему сельским школьным учителем, крестьянин, мучимый тщетными надеждами, подпитываемыми пустыми мечтами, и в этот момент он очень ясно увидел себя. Её молчание о их планах помогло ему увидеть себя таким образом. Даже если бы она всё еще верила в ту воображаемую карьеру, она определённо не стала бы о ней говорить. Одним словом, он всё ещё смотрел на мир её глазами.

«Вы должны заглянуть на виллу», - сказала она. «Я буду ждать с нетерпением Вашего прихода».

Они находились на маленькой площади рядом со школой и он понял эти слова как намёк на увольнение. Она медленно, как уставший человек, в одиночестве поднялась на холм. Жиро, наблюдая за ней, не мог не сравнивать её с девушкой, которая легко шла вниз по той улице несколько месяцев назад. Его осенило, что хотя знания были приобретены, что-то было утеряно, что возможно более ценное, - упругость походки, живой блеск глаз.

Жиро не пошёл на виллу по собственной воле, но он был приглашён на обед через неделю, и после обеда Памела и он вышли в сад. Инстинктивно они спустились к обрыву, который нависал над равниной и белым среди потоком олеандров в глубине. Они действительно подошли к скамейке, на которой они обычно сидели прежде, чем Памела осознала, куда направляются их шаги. Она резко отпрянула и подняла голову.

«О нет, не здесь», - воскликнула она и быстро отодвинулась с выражением боли на лице. Жиро внезапно понял, почему она отвернулась на железнодорожной станции. Здесь они мечтали, а реальность показала, что мечты были горькой ложью, такой ложью, что само место, где они мечтали, стало ассоциироваться с болью. Ей просто необходимо было побыть наедине с собой ту первую минуту, когда она вышла из экипажа.

«Внешний мир, должно быть, полон огромных проблем», - сказал Жиро печально.

«А как Вы это узнали?», - спросила Памела, улыбнувшись.

«От Вас», - ответил он просто.

Ответ был неожиданным. Памела остановилась и изумлённо посмотрела на него.

«От меня? Но я ничего не сказала, совсем ничего».

«Но я знаю. Как ещё я мог это узнать, кроме как от Вас, так как только через Вас я вижу мир?».

«Полон огромных проблем?», - повторила она небрежным тоном. «Вовсе нет. Вы серьёзны, мой друг, сегодня, а Вам не надо таким быть, разве я не вернулась?».

Школьный учитель не поддался на её заверения. В ее манерах появилась серьёзность, а в лице-женственность, более чем естественная в её годы.

«Давайте для разнообразия поговорим о Вас», - сказала она.

«Ну, и что же нам обсудить?», - спросил Жиро, и они оба почувствовали себя скованно.

«Мы должны забыть о тех прекрасных планах», - продолжил он наконец. «Не так ли? Я думаю, что я это тоже узнал от Вас».

«Я ничего такого не говорила», - перебила она быстро.

«Точно», - улыбнувшись, сказал он. «Школа Рокебрюна на будет посылать депутатов в Париж».

«О! С чего Вы взяли?», - спросила Памела, но в её голосе не было уверенности. Жиро не из того теста, чтобы

«достичь большего, чем то, что уготовлено было ему по праву рождения».

У него были амбиции, но это всё, что у него было.

«Во всяком случае», - повернувшись к нему, продолжила она серьёзным тоном, - «мы всегда будем друзьями, что бы ни случилось».

Эти слова прозвучали похоронным звоном для стремлений школьного учителя. Они передали так много, намного больше тем то, что действительно было сказано. Он воспринял их достаточно мужественно.

«Это хорошо», - ответил он искренне. «Если я останусь здесь на всю свою жизнь, у меня всё ещё будут воспоминания тех лет, когда я учил Вас истории. Я буду знать, хотя и не буду с Вами видеться, что мы друзья. Это много значит для меня».

«Для меня тоже», - сказала Памела, смотря прямо ему в глаза, и эти слова для неё значили не меньше, чем его признание для него. Хотя для обоих они были словами прощания. И они ими действительно были. Они были прощанием со временем, проведённым на террасе, они закрывали дверь их дома мечтаний.

Жиро перегнулся в тот вечер через парапет на маленькой площади Рокебрюна. Далеко внизу лежало тёмное и тихое Средиземное море, сияла терраса Монте-Карло, а красные сигнальные огни указывали путь в Париж. Но он больше не думал о своих рухнувших планах. Он думал о девушке на вилле, которая была поражена неким слепым ударом судьбы, которая выросла женщиной раньше своего времени. И он испытывал острое сожаление из-за этого превращения, для него оно означало потерю в общей сумме вещей, которые заставляли его радоваться.

Конечно, это были только его подозрения. Но они скоро оправдались. Памела заболела, и эта болезнь продолжалась всю зиму. Прошло два года, и она на некоторое время совсем исчезла из поля зрения Жиро. Она больше не приезжала на виллу Понтигнард, а жила с отцом и лошадьми в своем доме в Лестершире. Её мать одна приезжала в Рокебрюн.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/73107/403051

Переводчики: Lugneta, Gellstauzer