Готовый перевод Heinz Konsalik. Kosaken liebe / Хайнц Конзалик. Казацкая любовь: Главы 1-4

Хайнц Г. Конзалик

Казацкая любовь.

Глава первая.

При их въезде в Москву звонили колокола.

Все привыкли, что в Москве часто звонят колокола. Либо царь молился о божьей милости, либо казнил перед Кремлём шпионов, бунтарей, надоедливых бояр, предателей и доносчиков. И при этом всегда звонили колокола, как будто повседневная жизнь москвичей состояла из праздников.

Звон продолжался и пока они ехали по Москве: люди на обочине дороги смотрели на них, как на чудо или что-то невероятное. Они снимали шапки, кланялись, а потом начинали судачить. «Ты видел это, брат? У них сани обиты соболем, на лошадях серебряная упряжь, колокольчики на тройке из чистого золота, а высокие шапки украшены драгоценными камнями. Какое богатство! Какая гордыня! Разве так можно? Разве можно быть богаче царя? Дозволено ли это показывать? Помоги, боже, этим богатым господам с Пермской земли...»

Кремлёвская стража беспрепятственно пропустила сани. Одетый в мех чернобурки мог свободно въехать в Кремль.

За Кремлёвской стеной из Воскресенской церкви до них донеслось пение монахов, а дорога от церкви до дворца была заполнена стрельцами. Когда сани остановились, из двери вышел князь Шуйский. Слуги взяли лошадей, от которых шёл пар, и откинули толстые лисьи покрывала с саней. Из саней вылезли и потянулись на морозном воздухе трое мужчин в длинных, отороченных соболем одеждах.

Приехали братья Строгановы.

— Князь Шуйский! — воскликнул Яков, старший. — Ты первым встретился нам — это хорошее предзнаменование! Как дела у царя?

— Он молится. — Князь Шуйский показал на церковь. — Вчера у нас было девяносто четыре казни. Царь считает, что поступил правильно.

Пение монахов усилилось. Строгановы замолчали и посмотрели на позолоченные луковицы куполов. Но молчали они не из-за почтения... Пока хор воздавал хвалу Богу, братья, молча, прикидывали, насколько царь был перед ними в долгу. Сколько золота, серебра и меди, меха и шёлка, парчи и звонкой монеты они заплатили ему за то, чтобы никто не мог сказать: "Посмотрите на Строгановых! Их богатство растёт с каждым днём, как на дрожжах. Однажды они лопнут от богатства и власти! Сколько принадлежит царю, а сколько Строгановым... Нет разницы!"

— Хотите зайти в церковь? — спросил князь Шуйский. Он спустился по лестнице и поднял меховой воротник.

Братья замешкались, но затем покачали головами. Пение священника и монахов стихло, зазвонили колокола. Царь Иван IV, Грозный, получал благословение. Митрополит Московский делал это лично, потому что даже самый высокий иерарх церкви имел только одну голову на плечах. Его предшественника подвергли пыткам, кастрировали и ослепили — пример, следовать которому не предписано священным писанием.

— Ваши гонцы прибыли позавчера, — сказал князь Шуйский братьям. Они обменялись традиционными поцелуями. — Кажется, царь обрадовался.

— Ему нужны деньги, — беззаботно рассмеялся Григорий Строганов. — Мы привезли ему сто тысяч рублей золотом.

— Он примет вас. — Князь Шуйский подтолкнул братьев к двери, которая вела коротким путём из дворца в церковь, и которую царь открывал, по меньшей мере, три раза в день, чтобы послушать пение священников и монахов. До сих пор каждый царь, чем старше он становился, возвращался в лоно церкви... Однако было странным и то, что цари с возрастом становились более жестокими. Порывая с миром, они разрушали его...

— Заходите быстрее! — сказал Шуйский. — Молитва заканчивается. Если царь увидит вас снаружи, а не в церкви, то не будет приветлив с вами.

Они быстро прошли через несколько больших комнат и длинных коридоров, через залы со сводчатыми потолками, витыми колоннами и обтянутыми материей стенами, и оказались в вестибюле зала приёмов. Там уже находилась группа бояр, которые вежливо поприветствовали Строгановых, но держались на значительном расстоянии. С тех пор, как первый великий Строганов, Аника, настолько разбогател на солеварении, что построил дворец и даже завёл немецкого семейного лекаря; с тех пор, как его назначили поставщиком царского дома, когда он подарил драгоценные меха германскому императору Максимилиану, а английской королеве Елизавете — огромную накидку из соболя, когда для перин цариц стал поставлять мягкие, почти невесомые перья, с тех пор никто по-настоящему не знал, сколько власти Иван IV предоставил сыновьям Аники.

Братья также поставляли всё, что требовалось: лосося, сёмгу, щуку и икру, шкуры сибирских оленей, меха соболя, белки, горностая, бобра и лисицы. Они даже нашли жемчуг на реке Икса, что было невероятно, но они его показали! Они ввозили в Россию итальянское вино: на торговой ярмарке в Коле они обменивали меха на бочки с вином. Вино было редкостью в суровой России, но его продажа царю и боярам окупалась...

Не создавать завистников! У Строгановых это было главным правилом. Все князья и бояре беспокоились за своё будущее. Поэтому Строгановы делали им маленькие подарки, благодеяния — чтобы завести друзей и получить их поддержку!

Царь постарел, стал тенью самого себя, скрюченным, сгорбленным человеком, который не мог забыть, что по вспыльчивости убил своего старшего сына. Цесаревич был неженкой и умственно отсталым. Кто сядет на трон после Ивана, если он внезапно умрёт? Кто станет править великой святой Русью? Здоровяк Борис Годунов? Умный Шуйский? Дмитрий, сосунок?..

Какое напутствие дал Аника Строганов своим сыновьям? Заботиться о доходах — забыть о расходах! Это было ничем иным, как приобретение для себя власти, независимо от того, кто правит в Кремле. Всем царям нужны деньги! А без Строгановых царская казна была полупустой. Великолепие России происходило из далёкой Пермской земли, из центра торговой династии, какой мир ещё не видел, против которой немецкие Фуггеры из Аугсбурга выглядели мелкими торговцами!

Все ожидающие забеспокоились. Охрана дворца, здоровяки-белорусы в высоких шапках, которые делали их ещё выше, встали у входов. Царь вернулся из церкви. Группа женщин, закутанных, как кающиеся монахини, пролетела по коридору стайкой синих ночных птиц: царица с её придворными дамами.

Бояре перешёптывались, братья переглянулись. Дверь в зал приёмов распахнулась. Борис Годунов появился в длинном шитом золотом кафтане, от которого все ещё исходил запах ладана. Он подошёл к Строгановым и пожал им руки. Обнять их на виду у бояр было бы неверно, потому что они были не благородного происхождения, а всего лишь купцами. Их, поднявшихся из серой "людской массы", уважали, но не относились, как к своей ровне.

Потом, в своих палатах, Годунов обнимет их, как и Шуйский. Строгановы относились к этому равнодушно, потому что знали свою цену лучше, чем Борис Годунов свою.

— Царь милостив и выслушает вас, — громко сказал Годунов, чтобы услышали все находившиеся в приёмной. — Боже, благослови царя!

— Благослови его Бог! — пробормотали братья Строгановы хором. "Достаточно внешних формальностей", — подумали они и прошли мимо Годунова в зал приёмов. Здесь они опустили головы. За ними закрылись большие двери. По приказу Ивана Грозного их оставили наедине с ним. Годунов и Шуйский остались снаружи; доказательство того, как высоко царь ценил братьев! Остаться наедине с царём было подобно благословению...

То, о чём рассказывали в далёкой Пермской земле, в Орле на Каме, в резиденции Строгановых, теперь они увидели сами: сидящего на троне царя, с изнурённым лицом, бледного и сгорбленного, с выделяющимся на лице крючковатым носом, который, как острый клюв орла, готов был клюнуть изо всех сил. Его седую голову покрывала остроконечный шапка из соболя, подбитая мехом верхняя одежда была из французской парчи — поставленная Строгановыми. Борода царя растрепалась, как будто его тащили за неё через всю Москву. Иван опирался на посох, длинный резной шест с железным наконечником, украшенный золотом и серебром, проклятый шест, которым он избивал и убивал, колол и пронзал. Символ его неограниченной власти, которая склонялась только перед одним: перед Богом.

Это было самым ужасным в Иване Грозном: он убивал и при этом молился.

Братья стояли с опущенными головами и исподлобья косились на царя. Они были поражены его видом, но думали об одном и том же. Сегодня, возможно, удастся сделать так, что не только Строгановы, а вся Россия станет ведущей державой мира. Сегодня день, когда может родиться самый богатый и славный народ на Земле: народ Великой России!

— Мои торгаши! — громко сказал Иван.

Братья подняли головы. Приветствие указывало на то, что у царя хорошее настроение. Раз Иван назвал их "торгашами", значит, расположен к шуткам. В противном случае он назвал бы их "волками, воющими перед домом, которых я кормлю, а они гадят мне под дверь в знак благодарности ..." Отец Аника в своё время рассказывал, как трудно разговаривать с царём. Значение имел только результат. Заботиться о доходах — забыть о расходах!

— Вы - душа России, государь, — сказал Яков, старший из Строгановых. — Бог мог бы забыть, что эта душа смертна...

— Чего вы хотите? — Царь указал на мягкую скамейку. Братья послушно, как ученики, уселись и сложили руки. Теперь заговорил Григорий, потому что лучше владел дипломатическим мастерством:

— Мы всё доставили, великий царь! Сто тысяч рублей золотой чеканки, две тысячи белок, девятьсот чернобурых лисиц...

Иван пристально посмотрел на братьев. Его пронзительный взгляд в последний год стал совсем невыносимым. Все, кто встречался с этим взглядом, замолкали, потому что видели в нём беспощадность.

— Всё это вы привезли из своей Пермской земли?

— Нет. — Семён Строганов, семейный стратег, попытался выдержать взгляд царя. Это ему удалось, но сердце бешено заколотилось.

— Знаете, Государь, это чужие охотники приносят нам мех. По скалам и через ущелья высоких Уральских гор, с земли, которую они называют Мангазеей.

— Мангазея! — Иван наклонился вперёд, сильно опираясь на посох. — Опять эта Мангазея! Ещё твой отец рассказывал мне о ней.

— Мы это знаем, Государь, — сказал Яков, самый расчётливый. — Нам также известно, что у тебя был план вторгнуться в эту землю с оружием, чтобы завоевать её для России. Это невозможно. Для армии нужна дорога. Она должна снабжаться. Нельзя отправлять людей и лошадей в дикую местность, которую никто, кроме нескольких лесных охотников, да охотников за пушниной не знает. Нас отделяет непреодолимая цепь скал высокогорного Урала. Через него нет дороги, только узкие тропы через ущелья на головокружительной высоте. А за ними...

— Мангазея, — продолжал Семён, — это страна, которую нельзя описать, её богатство трудно представить.

Царь резко стукнул посохом по каменному полу, покрытому шкурами.
— Разговоры! Разговоры! — сердито сказал он. — Где дела?

Григорий Строганов, дипломат, наклонился вперёд.
— Царь, мы собрали последние сведения о Мангазеи. Там живут разные племена, узкоглазые, как китайцы или татары. Летом там так жарко, что люди живут в реках, потому что иначе у них от жары лопает кожа. Однако зимой там так холодно, что они с трудом могут найти какую-нибудь пищу, и если они не убьют северного оленя или не поймают рыбу, когда на реках толстый лёд, они едят друг друга. Вот почему их называют "самоедами". Другие народы в этой стране имеют рты сверху головы и не могут говорить. Один народ замораживает себя на зиму и не нуждается в еде, а под весенним солнцем снова оттаивает.

— Это всё сказки, — сдержанно произнёс Иван, — ничего такого там нет, торгаши.
Но братья видели, что выпущенная стрела попала царю в сердце.

— В Мангазеи есть и другие вещи, царь: народы, которые держат огромные стаи чёрного соболя — как скотину на убой! Ценного чёрного соболя, чтобы съесть просто так! Чернобурых лисиц они доят, как коров, а белых медведей научили ловить для себя рыбу в реках. Вся страна кишит пушным зверем, рыбой самых ценных пород, золотом и серебром, солью и медью, свинцом и драгоценными камнями!

— Так почему эта земля лежит у моей двери, и никто её не захватит? — крикнул царь. Он вскочил и ткнул посохом Якова Строганова, но тот был так далеко от Ивана, что царь не смог его достать. — Торгаш, ты же не для того приехал в Москву со своими братьями, чтобы рассказать мне о людях, которые доят чернобурых лисиц!

— По ту сторону Урала есть царь... — начал спокойно Семён, стратег. Это прозвучало так неожиданно, что другие два брата вздрогнули. Хоть это и было правдой, но они намеревались сообщить об этом Ивану более осторожно. Но Семён, видимо, оценил ситуацию иначе.

Иван Грозный в упор посмотрел на замолчавших братьев. Его орлиное лицо под остроконечной шапкой едва заметно дёрнулось.
— Царь... — закричал он хриплым голосом. — Какой ещё царь, кроме меня? Он действительно называет себя царём?

— Он называет себя "правителем земли", — ответил Григорий, дипломат. — Его настоящее имя - Кучум. Он наследник Чингисхана. Кучум приказал распространять везде: "Я первый царь над всей Сибирью!" Уже несколько месяцев воины Кучума под предводительством его племянника Маметкула приходят в Пермскую землю, совершают набеги на наши поселения, уничтожают соляные варницы, топят наши струги на Каме, но когда мы отправляем на защиту свою охрану, они бесследно исчезают в непроходимых горах Урала. Они угоняют наших женщин и детей, сжигают поселения, натравливают на нас другие народы, которые торгуют с нами, и проводят конные игры, на которых привязывают пленных к столбам и на полном скаку отрубают им головы! Мы начали повсюду строить небольшие крепости, чтобы наши поселенцы могли укрыться. Кучум собирается вторгнуться в твоё царство, государь...

Иван Грозный молчал, и некоторое время смотрел на Строгановых. Эти секунды казались вечностью; но в эти секунды решался вопрос о будущем России - завоевание Сибири, или Мангазеи, как ещё называлась эта огромная неизведанная земля.

"У этих торговцев много силы, — подумал Иван IV. — И из года в год они становятся ещё более сильными. Когда-нибудь эти тайные правители России, станут сильнее царя. Можно ли это допустить? Нужно ли снова - как это часто было в прошлые десятилетия - предоставить Строгановым особые права, освободить им с царской милостью путь на восток, предоставить им Сибирь, которую они действительно откроют для России, но чьи сокровища останутся у них в карманах? Действительно ли эта сказочная Мангазея стоит того, чтобы торговец - хотя и украдкой - мог смотреть на царя свысока? Не преувеличены ли все эти сообщения о стране за Уралом?"

— Вы хотите получить право на использование для себя завоёванную от моего имени новую землю... — резко сказал Иван.

— Мы просим о милости открыть Мангазею для России, — ответил Яков Строганов. — Больше ни о чём, великий царь.

— Этого достаточно, если знать Строгановых! — Иван махнул рукой, и братья вскочили с мягкой скамейки.

— Я позову вас, если моя воля совпадёт с Божьей волей.

— Надо спешить, царь! — Семён Строганов низко поклонился. — Каждый день в Пермской земле сгорает посёлок.

— В России каждый день что-нибудь где-нибудь горит...— ответил равнодушно царь. — Я обещаю вам подумать о Мангазеи.

Встреча закончилась. Строгановы покинули зал приёмов, не очень довольные, но и не разочарованные. Они знали от своего отца Аники, что Иван всегда медлил, прежде чем предоставить право.

Так было с правом на соль, на освоение Пермской земли и Камы, на обустройство поселений, которые превратили дом Строгановых государством в государстве. В конце концов, Иван всегда уступал: Россия будет существовать вечно, а Строгановы нет, и это важно. Россия могла прирастать с помощью Строгановых...

— Мы останемся в Москве и подождём, — сказали братья князю Шуйскому, когда сидели в гостевом крыле Кремля, ели жареную курицу и пили итальянское вино. — Царь, который сядет на трон после Ивана, сможет называть себя правителем половины мира!

Князь Шуйский запомнил эту фразу. Как и Годунов, он рассчитывал на то, что придёт время, когда его коронуют на царство. Наследники из рода Ивана недолго сидели на троне - так наверняка будет и после смерти Ивана...

Братья Строгановы оставались в Москве до весны, заводили новые деловые связи, дарили подарки расположенным к ним боярам и князьям или подкупали тех, кто ещё не был на их стороне. Они узнали от Годунова, что Иван отправил гонца к сибирскому царю Кучуму с требованием платить ему, единственному истинному царю, дань. Их обрадовал ответ Кучума, который нагло написал, что он, сибирский царь, свободный правитель Кучум, велел сказать великому князю: кто хочет мира, может заключить с ним мир. Но кто хочет войны, может её получить! Кроме того, гонца, который возвращался с ответом, Маметкул на российской границе пинками прогнал из страны.

— Всё получится, — удовлетворённо сказал Яков Строганов. — Иван не склонится перед дикарём...

30 мая 1574 года Иван IV снова принял братьев Строгановых. Яков и Григорий прошли в Кремль в торжественной одежде; Семён вернулся в Орёл, чтобы позаботиться о делах предприятия. Сейчас, весной, охотники за пушниной принесли свою зимнюю добычу на торговые станции...

— Я долго думал, — сдержанно произнёс царь. Лишь блеск его орлиных глаз показывал внутреннюю борьбу за самообладание. — Я даю вам разрешение завоевать землю до реки Тобол, поставить там крепости по своему усмотрению и освободить народы, угнетаемые этим, так называемым, сибирским царём Кучумом. В качестве награды за вашу великую службу я даю вам на вечные времена право разрабатывать железные, свинцовые и медные рудники, свободно торговать с киргизами и бухарцами и укреплять страну, строя поселения.

Строгановы низко, почти до самой земли, поклонились. "Он забыл о самом главном, — подумали они. — О поддержки царской армией! Нам своими силами завоёвывать Сибирь?"

Царь махнул рукой. Борис Годунов вышел с братьями из зала и подождал, пока закроется дверь. Затем сказал тихо:

— Не забудьте и о моём участии в этом деле. — И Строгановы поняли, кто станет новым царём...

Глава вторая.

Прошло пять лет. Строгановы ничего не делали, несмотря на исключительную жалованную грамоту. Они не получили от царя военной помощи, а идти против сил Кучума в одиночку было безумием. Кроме того, Маметкул прекратил свои разбойничьи набеги, торговля шла без помех. Так зачем воевать, если всё шло мирно?

За эти пять лет умерли Яков и Григорий Строгановы, оставив Семёна с их сыновьями Максимом и Никитой. А у нового поколения появился свой план завоевания Мангазеи. Иван Грозный правил более жестоко, чем прежде. Строгановы покорно отправляли налоги в Москву, и никто не заводил разговор о Сибири. Царь занимался проблемами с Литвой и Польшей - они были серьёзнее! А Мангазея оставалась мечтой!

Но не для молодых Строгановых, двоюродных братьев Никиты и Максима. Они слушали, и услышали - кто в России об этом не слышал? - о странном народе, который жил на Дону и назывался казаками. О них ничего толком не знали. Как-то они сражались на стороне царя и показали себя самыми смелыми воинами, потом прошли как разбойники по стране, жгли, грабили, насиловали и сражались со своими бывшими царскими боевыми товарищами. Народ их любил за то, что они жили свободно. В Кремле их называли ворами, грабителями, убийцами, бандитами и дезертирами. Они сражались против турок на Азовском море - это нравились царю, - но они также нападали на торговые судна на Волге, а затем исчезали на своих быстрых лошадях в бескрайней степи...

— Только казаки могли бы потягаться с всадниками Кучума, — сказал Никита Строганов после того, как собрал достаточно сведений о людях на Дону и в степях Каспийского моря. — Убивать, вешать или преследовать — это их жизнь! Если покорять Мангазею, то только с ними. Нам надо позвать их...

Семён, последний оставшийся в живых из трёх братьев, восхищался сообразительностью своих племянников и гордился ими. Пять лет пролежала в шкафу грамота Ивана, которая могла бы сделать Строгановых самыми богатыми людьми в мире. Невозможность осуществить эту мечту причиняло ему боль. Но до этого времени он не видел другого выхода, кроме похода царских войск в Сибирь.

— Я напишу письмо казакам, — сказал он племянникам. — Кто у них вожак?

— Самый известный - Ермак Тимофеевич, приговорённый к смерти местным воеводой, но так и не пойман... — Максим Строганов заглянул в свои бумаги. — Настоящее наказание Божье для народа на Волги, но люди на Дону называют его "смелым братишкой". Что ты хочешь написать им, дядя?

— Что Бог нуждается в них! — тихо сказал Семён. — Это хорошо звучит.

Никита, сидевший на покрытом шкурой стуле, откинулся назад, и засмеялся. По своей натуре он был весёлым человеком.
— Они никогда не грабили и не разбойничали для Бога.

— Но мы им заплатим. — Семён позвонил. Вошёл писарь с чернильницей из серебра и перьями. — Если бы ваш дед Аника дожил до этого... — тихо и растроганно сказал Семён. — Сибирь была самой большой мечтой его жизни — мы её осуществим!

Деревня Благодарная располагалась где-то на Дону, среди берёзовых рощ, вишнёвых садов и зарослей шиповника. Здесь стояло несколько деревянных домов, мимо проходила хорошая дорога, грядки обнесённы заборами и даже имелась небольшая церковь.

Перед ней - медленные воды Дона, за ней - бесконечная степь, над ней - бескрайнее голубое небо... Здесь должны были бы жить люди, которые понимали, что такое "вечность".

Но этого не получилось. Благодарная испытала всё, что означало бренность: трижды была сожжена царскими войсками и восстановлена в четвёртый раз, выдержала карательные экспедиции, пережила казни казаков, которых поймали, слышала клятвы мести тех, кто возвращался, когда опасность миновала.

Сейчас здесь царило спокойствие. Казаки перенесли свои набеги на юг и грабили кочевников, которые искали новые пастбища у Азовского моря. Это мало беспокоило царя, но и добыча была маленькой. Ермак считал пока слишком опасным начинать ссору с Москвой: молодняк ещё не подрос, чтобы заполнить поредевшие ряды казаков. Те казаки, что выжили в прошлых схватках, хотели покоя и отдыха. Чтобы полностью не огрубеть и не потерять навык, время от времени совершались набеги. Безделье - самое страшное для настоящего казака.

В один из апрельских дней 1579 года в деревне Благодарная появились три запылённых всадника и спросили дом Ермака Тимофеевича. Поскольку такие вопросы незнакомцев всегда означали беду, то сначала их стащили с лошадей, опустошили карманы, о чём хороший казак никогда не забывает, и допросили на ярмарочной площади, расположенной между Доном и церковью.

Заявление о том, что они привезли Ермаку письмо от купца Строганова, ничего казакам не говорило. На Дону о Строгановых ничего не знали.

Но в этот апрельский день всё изменилось.

Незнакомцев оттащили в дом Ермака, бросили в угол и отправили гонцов искать Ермака. Он сидел на берегу Дона, ловил рыбу и беседовал со своим другом Иваном Матвеевичем Мушковым, который лежал на спине, строгал кусок дерева и вспоминал о былых набегах.

— Письмо? — спросил Ермак, когда гонцы нашли его. — Мне? От Строганова? Неужели на свете есть кто-то, кто написал мне письмо? Времена действительно меняются, Иван Матвеевич. В прежние времена ко мне отправляли палача!

— Мир мельчает, Ермак Тимофеевич, — уныло произнёс Мушков, бросив оструганную деревяшку в реку. — К нам уже обращаются, как будто мы такие же идиоты, как городские жители!

Тем временем в доме Ермака письмо взял священник. Он был единственным, кто умел читать; этому его обучили в монастыре, из которого он сбежал семнадцать лет назад, чтобы принять участие, как казак, в некоторых знаменитых разбойничьих набегах Ермака на Чёрном море. Тем не менее, к изумлению Ермака, он остался священником, построил в деревне маленькую церковь и присоединялся к новым набегам только для того, чтобы приобрести в других церквях различные иконы и статуи святых, кресты благословения и сосуды. Таким образом, в церкви деревни Благодарная находился самый красивый иконостас, сосуды, украшенные драгоценными камнями и богатые облачения для священников.

— Действительно письмо! — воскликнул Ермак, когда священник поднял бумагу и помахал ею над головами других. Мужчины, что были в деревне, столпились в доме Ермака, чтобы стать свидетелями сенсации: кто-то, где-то там, на севере, пишет в деревню Благодарная! Это был действительно знаменательный день для истории России и мировой истории!

— Тихо! — крикнул Олег Васильевич Кулаков, священник, своим оглушительным басом. — Читаю вслух! Ермак Тимофеевич, письмо пришло от Семёна Строганова из Орла на Каме...

— Да хоть с луны, его всё равно никто не знает! — сказал, усаживаясь, Ермак. Он внимательно посмотрел на трёх посланников, которые всё ещё лежали в углу комнаты, испуганные, со страхом в глазах, бледные, как простыня. — Чего хочет этот Семён на Каме?

— Он пишет: "Казачьему атаману Ермаку Тимофеевичу, дано 6 апреля 1579 г., Орёл. Дорогой, единый во Христе брат Ермак..."

— Идиот! — громко сказал Ермак.

— Но начало звучит хорошо! — Священник строго посмотрел на Ермака. — Читаю дальше: "Мы слышали о тебе и твоих делах, о героизме, о преследовании и наказании, и с верой в Бога, мы надеемся убедить тебя, что лучше оставить недостойное христианского воина занятие, перестать быть грабителем и стать воином белого Царя, не искать больше бесславных опасностей, а примириться с Богом и Россией".

— Точно идиот! — сказал Ермак ещё громче. Он посмотрел на трёх посланников и наклонился вперёд. — Кто такой этот Семён Строганов, а?

— Самый богатый человек в России, — робко ответил один из посланников.

— Это интересно. Читай, поп, дальше!

"У нас есть крепости и земли, но мало людей. Приходи и помоги нам защитить Великую Пермь и восточную границу христианского мира..."

— Крепости и земли ... — задумчиво повторил Ермак. — И за пределами границы находится неизведанная страна. Нужно подумать об этом предложении. Что бы мы там ни делали, мы будем делать это для царя. И для христианского мира! — Он вытянул свои немного кривые ноги и посмотрел на Мушкова.

Его глаза блестели. Кама или Чёрное море, Урал или Волга - спокойствие закончилось, а с ним и безделье, безмятежная жизнь, скука, которая точила казака, как червяк. Можно сесть на коня и с криком, от которого стынет кровь, совершать набеги на поселения... Неизвестная, богатая земля... Она должна быть богатой, потому что казаки там ещё не были.

— Мы проголосуем! — громко сказал Ермак, поняв радостный взгляд Мушкова. — Никого не станем принуждать покидать деревню. Кто хочет поехать со мной, пусть приходит вечером на ярмарочную площадь! — Он вскочил, прошёлся по комнате, воодушевлённо похлопывая руками, и повернулся к двери. — Пошлите вербовщиков вверх и вниз по Дону. Созывайте людей на Волге. Я беру всех, у кого есть смелость!

Это было коварное предложение. У какого казака нет смелости? Кто после такого предложения рискнёт остаться в деревне и копать грядки?

— Братья, на Каму! — раздался сзади него голос Мушкова.

— А где гарантия? — воскликнул священник, размахивая письмом.

— Какая гарантия?

— Что в нас нуждаются! Что мы будем сражаться за христианский мир!

"Что мы сможем наполнить наши карманы, — подумали все.— Кто это гарантирует? Умная голова у священника! Разве это глупое письмо является гарантией?"

— Мы едем к Семёну Строганову. А его три посланника будут нашими проводниками. — Ермак рассмеялся, указывая на три все ещё испуганные фигуры в углу. — Если он нас обманет, мы сдерём кожу с них и с самого Семёна Строганова! Ермака Тимофеевича не зовут ради забавы!

— Да здравствует свобода! — крикнул Мушков. — Братья, по коням! Казаки идут...

В середине мая Ермак собрал свою армию. На его призыв прискакали казаки со всех сторон, оставив дома и жён, детей и родителей. К новым приключениям в неизвестной волшебной стране!

540 всадников собралось на ярмарочной площади деревни Благодарная, лошади стояли голова к голове. Они растянулись вдоль берега Дона, потому что площадь у церкви была слишком маленькой. Священник, Олег Васильевич Кулаков, одетый в чёрную рясу поверх казачьих штанов, скакал по узким проходам вдоль рядов и благословлял людей и коней, окропляя их святой водой и распевая "Господи, помилуй!". Это был торжественный акт, у многих на глазах появились слёзы, и они молились с настоящим усердием. После окончания церемонии Ермак вскочил в седло и поднял руку.

— Казаки! — крикнул он. — На север!

И поскакал мимо трёх строгановских посланников и Мушкова, который командовал первым отрядом.

— На север! — заревело 540 глоток. Деревню Благодарная накрыло огромное облако пыли.

Последним из деревни выехал священник. Он закрыл церковь и прикрепил на дверь бумажку с надписью: "Закрыто по воле Бога!" Но никто в деревне не мог её прочитать.

Казачий переход длительностью несколько недель - это нечто иное, чем обычный переезд людей и лошадей в другую местность. Путь от Дона до Камы длинный, и ни один истинный казак не проедет по нему без разбоя и грабежа. "Прокормиться землёй...", - называл это Ермак.

Деревни, через которые они проезжали, оставались позади опустошёнными и с опозоренными женщинами и девушками. Сопротивляться бесполезно, что-то прятать опасно, убегать тщетно. Набег 540 казаков — это естественное событие, которое следовало пережить, как налёт саранчи или колорадского жука. Его можно было только предупредить.

Поэтому впереди армии Ермака, по большой дуге, скакали крестьянские гонцы, избегая встречи с казаками и предупреждая лежащие на пути деревни.

И так до деревни Новая Опочка. Она лежала в верховье Волги и управлялась деревенским старостой Александром Григорьевичем Люпиным.

Люпин был хоть и не сильным человеком, но достаточно храбрым. Когда к нему прискакали гонцы из последней разграбленной Ермаком деревни, он поднял тревогу. Собрав мужчин и женщин, он вооружил их палками, железными прутьями, вилами и всем, чем можно было бить и толкать. Кроме того, он решил организовать засаду: половину людей спрятал на берегу Волги. Они должны были напасть сзади, когда впереди начнётся бой. Казаки не смогут быстро повернуть лошадей, если их зажмут с двух сторон.

Новая Опочка.

Позже, когда Иван Матвеевич Мушков рассказывал об этой деревни, то говорил, что её создал дьявол, но над ней, должно быть, Бог повесил покрывало. "Мы должны были обойти её стороной, — говорил он позже. — Когда я увидел на улице толпу крестьян, то понял, что не будет ничего хорошего".

Так и случилось. Ермак и Мушков, которые ехали впереди, смотрели скорее с издёвкой, чем с беспокойством, на людей, которые стояли у них на пути.

— Сейчас они получат! — весело сказал Мушков и придержал лошадь. Казаки остановились и расхохотались. Это ревущее облако, вылетевшее из 540 глоток, пролетело над тихой землёй и опустилось на смелых крестьян.

— Не обосритесь! — сквозь зубы сказал Люпин. — Сейчас вы смеётесь, но через несколько минут застоните...

— Этих глупцов можно пощадить, — сказал Мушков, вытирая слезы от смеха. — Как ты думаешь, Ермак?

— Никак! — Ермак поднял подбородок. Затем вынул саблю и высоко поднял её.

— Сейчас начнётся! — глухим голосом сказал Люпин крестьянам. — Братья, мы будем защищаться!

Казаки начали штурм. Ужасный крик наполнил воздух. То, что не сделали 540 лошадей и казаков своими саблями, сделал крик. Жители Новой Опочки побросали оружие и разбежались в разные стороны.

На дороге остался стоять только Люпин, и Ермак, промчавшись мимо него, лишь задел его лошадью. Староста покатился по земле, упал в канаву и поэтому две тысячи лошадиных копыт, пронёсшихся над ним, не растоптали его.

Через полчаса деревня горела. Прежде чем бросить внутрь дома пучки горящей соломы, казаки выносили шкуры и мешки с зерном, дешёвые украшения и копчёное мясо, бочки с огурцами и квашеной капустой. У кого было желание, те охотились на женщин. Они валили их на землю перед горящими домами и насиловали.

Мушков ехал по деревне и искал девушку по вкусу. Перед домом с резной дверью он, наконец, нашёл её... худощавое белокурое создание вышло навстречу с толстой дубиной и, ничего не говоря, ударило его по голове. Мушков настолько этому поразился, что пропустил и второй удар, но от третьего уклонился. Схватив маленькую дикую кошку за шею, он потащил её в сад и с силой встряхнул. Девушка царапалась и кусалась, пнула его ногой в пах и ударила головой в грудь. Ей удалось освободиться и побежать, но Мушков в три прыжка догнал её и поймал, как ловят убегающую курицу.

Они, вцепившись друг в друга, покатились по земле, уткнулись в забор сада и остановились. Мушков оказался сверху, прижимая девушку обеими руками к земле. Неожиданно он почувствовал под руками молодую, ещё не зрелую грудь. Девушка смотрела на него большими голубыми глазами. В них не было страха, только дикая решимость.

— Убей меня! — тихо сказала она. — Сначала убей меня. Если ты этого не сделаешь, я сама потом это сделаю...

— Меня зовут Иван Матвеевич Мушков..., — сказал он. До конца своих дней он не мог объяснить, почему тогда это сказал. Ему просто нужно было это сделать, глядя ей в глаза.

И она ответила:
— Я - Марина Александровна Люпина...

— Марина..., — Мушков ослабил хватку. Вокруг полыхал пожар, раздавались крики женщин и весёлый смех казаков. Ржали лошади. — Я возьму тебя с собой! — вдруг сказал он.

—Тебе это не удастся! — закричала она.

— Ты моя добыча!

— Тогда держи её крепче, дьявол!

Они снова начали бороться и кататься по земле. Марина укусила Мушкова за плечо и сдалась только тогда, когда её длинные волосы запутались в кусте так, что она не могла больше двигаться. Почувствовав, что не сможет освободиться, она закрыла глаза и осталась лежать неподвижно.

— Чего ты ждёшь? — спросила она слабым голосом. — Бери же...

И Мушков ответил странным для него самого голосом:
— Не бойся, Марина. — Он медленно и почти с нежностью распутал ей волосы. — Сколько тебе лет? — спросил он.

— Четырнадцать, — ответила она.

— Твоя деревня сгорела, — сказал он. — Я возьму тебя с собой, Марина.

— Нет! — закричала она. Но оставалась лежать неподвижно.

Глава третья.

Деревня Новая Опочка сгорела полностью.

Казаки, разогнав нагайками женщин с детьми, стариков и больных, расположились на краю деревни. Они пели, кричали, грелись у пламени горящих домов, которое грело лучше любого костра. Привязав лошадей, они жарили над горящими брёвнами свиней и телят, по кругу шли деревянные ковши с вином из берёзового сока. За такую жизнь казак готов умереть: свобода, как он её понимал! Мир принадлежит тем, кто его завоюет! А перед ними лежал новый мир, который ждал их. От огромного богатства Строгановых им была обещана земля Мангазея, о которой рассказали три посланника. Три посланника, которые с ужасом смотрели на переход казаков на север, на Каму...

— Горный хребет, — сказал Ермак, когда они обсуждали, что может произойти с ними через несколько недель, — и какой-то узкоглазый неизвестный народ? Желтолицых мы хорошо знаем и били их. А камень остаётся камнем, даже если он высотой в тысячу вёрст. Разве нас испугают камни, братья?

От разрушенной Новой Опочки ничего не осталось. Крестьяне окрестных деревень называли её жителей кучкой идиотов. Кто сможет противостоять 540 казакам? Нужно было дать им беспрепятственно пройти, напоить лошадей, обеспечить припасами, с горечью в сердце смириться с тем, что та или иная женщина забеременеет... Только так можно выжить и это было самым главным. Сражаться с казаками? Святой Стефан, неужели Александр Григорьевич Люпин настолько глуп, что решился на это?

Мужчины Новой Опочки сидели на берегу Волги и смотрели на свою сгоревшую деревню. Женщины возвращались одна за другой, поддерживая больных и стариков, или тащили на спине плачущих детей. Большинство женщин были избиты, их одежда разорвана. Как во время конных игр перепрыгивают с одной лошади на другую, так и казаки перепрыгивали с женщины на женщину — адская оргия. Под треск огня и грохот обрушивающихся домов.

В Новой Опочке уцелела только небольшая церковь. Олег Васильевич Кулаков, священник из деревни Благодарная, зашёл в неё и представился своему коллеге.
— Бог создал человека, значит и казаков, — сказал он со странной логикой и перекрестился. Его ряса пахла дымом, казачьи сапоги испачканы, борода испачкана сажей. — Брат во Христе, давай помолимся, чтобы грешные души встретили любящий взгляд на небесах.

Оба священника опустились перед иконостасом на колени и молились, а в это время снаружи горела деревня, и визжали женщины.

— Видишь, брат, — сказал позже казачий священник, когда люди Ермака сидели и пели песни у сгоревшей деревни, — мы сохранили твою церковь. Слава Богу! Поэтому дай мне в дальнюю дорогу в неизвестное твой пасхальный крест...

Священник из Новой Опочки застонал, достал украшенный дешёвыми жемчужинами крест тонкой ручной работы и бросил его к ногам своего коллеги.

— Пусть чёрт будет в каждом твоём благословении! — крикнул он.

— Аминь! — ответил Кулаков благочестиво и смиренно.

Спасшийся Люпин бегал по берегу Волги среди женщин.
— Вы видели Марину? — с тревогой в голосе спрашивал он. — Что случилось с моей доченькой? Моё солнышко! Моё золотое облачко! Вы не видели её? Почему она не возвращается? Почему никто из вас не принёс её? Она мертва? Скажите мне, не скрывайте правду, я сильный человек и выдержу! Кто видел Марину? Кто?..

Он расспрашивал всех, но ни одна из вернувшихся женщин ничего не знала о Марине. Было известно лишь, что дом старосты тоже сгорел. Впрочем, все находили это справедливым, из-за его безумной идеи оказать сопротивление казакам. Мужчины больше не разговаривали с ним, и он был рад, что они не утопили его в Волге. Он ни у кого не вызывал жалости. Кто-то потерял Марину, а кто-то Ольгу или Елизавету. И было понятно, что через девять месяцев родится много ублюдков — это тоже надо пережить и вытерпеть. Трудно жить в России: приходилось всё претерпевать.

Люпин бегал, как недорезанный кабан, плакал и надеялся, что появится кто-нибудь, и скажет, наконец: "Твоя Мариночка мертва! Казаки заездили блондиночку до смерти..."

Но не нашлось никого, кто бы так сказал. Никто больше не видел Марину, а издалека было видно, что в Новой Опочке бушевал огонь, и уцелела лишь церковь. Никто не верил, что Люпин услышит что-нибудь о своей дочери...

— Я пойду и поищу её, — сказал вдруг Люпин, когда наступила ночь. — Не удерживайте меня!

Но никто и не думал его удерживать. Есть две вещи, которые могут сделать из мужчины глупца: героизм и отеческая любовь. Первая у Люпина была уже позади... Зачем останавливать его, если он хочет попробовать вторую? Мужчины просто смотрели на него, довольные тем, что сами остались живы и их жёны были с ними. Они построят новую Опочку и снова добавят к названию "Новая" - в девятый раз, как говорится в хронике, хранящейся в маленькой церкви. С этой точки зрения казачья чума лишь внесла разнообразие в монотонную жизнь на Волге. Буря, пронёсшаяся мимо. Но церковь сохранилась... Не было ли это знаком Божьим?

Ночью, когда от деревни осталась лишь большая, тлеющая куча пепла с призрачно торчащими балками, Люпин действительно пополз назад, чтобы отыскать свою дочь.

Казаки спали; только у лошадей сидела охрана и развлекалась с несколькими женщинами, которых они удержали. Тихо подкравшись, Люпин рассмотрел их при свете костра. Марины среди них не было, её светлые волосы он увидел бы издалека.

Прижавшись к земле, Люпин некоторое время лежал рядом с лошадьми, и смотрел, что осталось от деревни. Его сердце сжималось. "Там, в огромной пылающей куче пепла, лежит она, — подумал он. — Она сопротивлялась, защищая свою честь, пока её не убили. Она была настоящей Люпиной... Не сдаваться, пока не проломят череп! Я горжусь ею, хотя моё сердце истекает кровью".

Он зарылся головой в траву, вдохнул запах земли и с отчаянием почувствовал, что потерял дочь.

— Ты не сможешь больше убежать, — сказал Мушков и встал на колени перед Мариной. — Все женщины уже ушли из деревни, и если ты сейчас побежишь одна - ты не знаешь моих товарищей! Если они увидят такую девушку, как ты, они сами меня убьют! Ты в безопасности, пока остаёшься со мной.

Они лежали в канаве у садового забора. Вокруг стало тише, но жар горящих домов почти обжигал их. Казаки, со своей добычей, собирались вместе. Они образовывали группы, показывали друг другу трофеи и располагались вокруг огня. Ермак Тимофеевич ходил среди них и искал своего друга и заместителя Мушкова, но в ответ получил только пожатие плечами.

— Сколько у нас убитых? — спросил он.

— Ни одного! — ответил священник, который вернулся из церкви.

— Раненых?

— Несколько. Большинство из них были поцарапаны, укушены и избиты женщинами. Одному на голову упало бревно, но он сейчас сидит здесь и ест копчёное мясо!

— Тогда пропал только Иван Матвеевич! — Ермак засунул большие пальцы за пояс, на котором висели кинжал и кавалерийский пистолет. — Ищите среди обломков! Если с ним что-то случилось, за него будут повешены пятьдесят крестьян!

— Я могу спасти тебя, — сказал в это же время Марине Мушков, — если возьму в качестве добычи! Посажу в мешок и привяжу к вьючной лошади. Это единственный способ. Иначе они убьют тебя, Марина. Они разорвут тебя, как хищные волки...

— Почему ты хочешь меня спасти? — спросила она.

— Я не знаю.

Мушков уставился на огонь. Он действительно этого не знал - это был честный ответ. Почувствовав неуверенность, он задумался. "Я не тронул её, — подумал он. — Я не сорвал с неё одежду и не набросился на неё, как на других женщин. Что случилось со мной? Почему я лежу рядом с ней в садовой канаве, вместо того, чтобы позабавиться, а потом прогнать? Я лежу здесь, разговариваю с ней и беспокоюсь о том, чтобы мои друзья не увидели её... Кажется, у меня что-то с головой".
— У нас говорят, "никогда не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь", — ответил он. — Значит так: я забираю тебя с собой, и ты останешься живой. Прими это, как есть.

— Ты такой же грабитель и убийца, как и другие...

— Я казак.

— В чём разница?

Мушков выпрямился. Жара вокруг была почти невыносимой, но в то же время это была их защита. Здесь их никто не найдёт... Канава была как пещера, окружённая стеной огня.
— За такие слова любой казак повесил бы тебя на ближайшем дереве, — резко сказал он.

— Так сделай это, Иван Матвеевич!

— Ого! Ты запомнила моё имя?

— Как я могу забыть имя дьявола!

В некотором удалении послышались голоса, и Мушкову показалось, что выкрикивали его имя. Но шум огня и треск горящих брёвен заглушали все остальные звуки. "Меня ищут, — подумал Мушков. — И если меня найдут, то я не смогу защитить её. Как она этого не понимает?"

Он положил руку ей на плечо и прижал сильнее к земле. Внезапно он почувствовал то, чего никогда не чувствовал за все те годы, в течение которых ездил по всей стране с Ермаком и другими казаками, участвуя в кровавых битвах: страх!

Страх за девушку, которая была ещё совсем ребёнком.

Голоса стали громче. Теперь он ясно расслышал своё имя и увидел бегающие фигуры, которые искали его среди обугленных развалинах. Мушков прижался к Марине и приложил ей палец к губам. Тихо! Она поняла его, посмотрела на него с недоверием и, в тоже время, с благодарностью, а затем спрятала лицо в его руки.

Казаки пробежали дальше. Их крик "Иван Матвеевич! Иван Матвеевич!" затих...

— Спасибо, — сказала Марина через некоторое время и подняла голову. Мушков прикусил нижнюю губу и почувствовал себя дураком.

— Худшее ещё впереди, — сказал он. — Или добыча, или ничего. Ермак приказал, чтобы с нами не было ни одной женщины!

— Тогда оставь меня здесь. — Она повернулась на спину, и Мушков снова увидел её маленькие груди и узкие бедра, полные губы и длинные белокурые волосы, испачканные сажей. "Ей четырнадцать лет, — подумал он. — Через год она станет похожа на золотую розу, а год пройдёт очень быстро. Чёрт, Иван Матвеевич, ты берёшь её с собой!"

— Ни один казак не упустит добычу, которую захватил! — грубо сказал он. — В противном случае ему придётся плюнуть на себя!

— Ну, так плюнь, Иван Матвеевич!

— Ты поедешь со мной, переодевшись мальчиком. Точно! Я скажу Ермаку: "Посмотри на парня! Я вытащил его из огня, пока он не поджарился. Разбить ему череп? Ха, я собирался это сделать. Знаешь, что он крикнул? Возьми меня с собой, казак! Я всегда хотел стать казаком, я не родился крестьянином. Жить в Новой Опочке скучно до тошноты. Возьми меня с собой! Когда он так крикнул, я убрал оружие и подумал про себя: "Неплохо. Из него что-то получится! Пусть идёт с нами!"" Так я и скажу Ермаку. Он посмотрит на тебя, подумает, что ты очень молод, но если ты проедешь перед ним верхом... — Мушков озадаченно замолчал. — Ты вообще-то умеешь ездить верхом?— спросил он растерянно.

— Как казак, — тихо ответила Марина. — До того, как вы приехали в Новую Опочку, у нас было четыре лошади!

— Ты проедешь перед ним, и он проворчит: "Это у паренька называется ездить верхом? Так петух сидит на курице! Иван Матвеевич, научи его сидеть в седле, как настоящий казак!" Ха, и мы победили, и никто после этого не спросит, что находится под одеждой!

— А если я откажусь всё это делать? — спросила Марина.

—Тогда ты обречена. — Он с испугом посмотрел на неё. Её большие глаза на красивом лице были полны решимости. — Ты хочешь умереть?

— Не бывает мальчишек с такими длинными волосами...

— Мы их обрежем.

— Мои волосы!

— Что важнее: волосы или жизнь?

— Было бы проще, если бы ты ушёл один...

— К чему столько слов? — Мушков схватил Марину за волосы, выхватил из-за пояса острый кинжал и резким движением обрезал половину длинных белокурых волос. "Это позор, — подумал он, — но они отрастут. Это точно. В мире всё когда-то кончается, только волосы растут снова и снова. Никто не знает, почему так происходит. Голова ведь не удобренная земля, чтобы волосы росли, как трава на лугу..."

Он продолжал срезать белокурые волосы, подрезая их так, чтобы Марина стала похожа на парня, и, как ни странно, она вела себя спокойно. Присев на корточки в садовой канаве, подсвечиваемая последними огнями горящей деревни, она вопросительно смотрела на Мушкова. "Почему ты не убил меня? Ты действительно думаешь, что я могу поехать с вами на север? Что я должна стать казаком, грабителем и поджигателем, обидчиком и вором, разбойником и разрушителем? Что я должна показать твоему Ермаку, как я умею ездить верхом? Что я должна изображать парня? Мушков, ты считаешь, что только казаки имеют гордость?"

— Так, — сказал Мушков, когда работа была закончена. "Как ужасно она выглядит, — подумал он. — Но как бы она выглядела, если бы попала в руки моих друзей?" Он глубоко вздохнул, как будто простонал; затем стряхнул последнюю прядь светлых волос с пальцев. — Какой красивый мальчик ... — Это прозвучало задумчиво. — Надо испачкать тебе лицо сажей...

— Я всегда хотела быть мальчишкой, — ответила Марина, обеими руками проведя по обрезанным волосам. — Им многое дозволено.

— Чёрт, не говори ерунды и стань им на самом деле! — сказал Мушков. — Может быть, всё изменится, когда мы доберёмся до Строганова.

Они немного подождали, потом поползли и нашли среди вещей, которые казаки повытаскивали из шкафов и сундуков и разбросали у домов, мужскую одежду, сапоги и засаленную крестьянскую шапку.

— Переоденься! — сказал Мушков, когда они всё это собрали.

Марина не двинулась. С одеждой в руках она стояла у стены сарая, которая уцелела при пожаре, потому что была построена из массивного камня.

— Здесь? Перед тобой?

— Я отвернусь, если ты пообещаешь, что не сбежишь!

"Я схожу с ума, — подумал Мушков с испугом. — На свете не было ещё казака, который смотрел бы в сторону, когда девушка раздевается! Ну вот, теперь он есть! И зовут этого кретина Иван Матвеевич Мушков! Чёрт возьми, что происходит со мной..."

Он действительно отвернулся, сунул большой палец левой руки в рот и с силой прикусил. "Это не может долго продолжаться, — подумал он. — Когда-нибудь мне придётся побить её, чтобы укрепить уверенность в себе. Она делает из меня мышь, но должна знать, что я - медведь!"

— Ты готова? — спросил он строго.

— Ещё нет! Сапоги слишком большие ... В них нельзя ездить верхом.

— У нас нет времени, чтобы найти по размеру! — проворчал Мушков. — Как подходят остальные вещи?

— Посмотри сам.

Он обернулся и увидел грязного крестьянского парнишку. Шапка на голове была единственной вещью, которая немного подходила по размеру, но одежда была слишком широкой и большой, а брюки были засунуты в сапоги, которые, должно быть, принадлежали какому-то великану. Это выглядело нелепо, но всё же сердце Мушкова забилось. "В таком виде она поедет со мной, — эта мысль пронзила его. — Никто не узнает, что спрятано под одеждой. Так она и будет ездить с нами - некрасивый худой паренёк, который должен подрасти, чтобы стать казаком. Даже если Ермак рассмеётся, а когда он смеётся, это значит жизнь или смерть ... Всё зависит от звучания этого смеха!"

— Так и оставайся, — сказал он вслух. — И если я потом ударю тебя по заду , не слишком сильно, но так, чтобы все это видели, то не удивляйся! Людям привычнее, когда я гоню перед собой пленника нагайкой, а не иду с ним рука об руку.

— Значит и ты? — спросила она, сильнее надвинув шапку на глаза. — С нагайкой на пленников? У меня всё меньше радости от тебя, Иван Матвеевич!

— Идём! — сказал громко Мушков.

— А когда ты освободишь меня?

— При первом удобном случае.

Она снова посмотрела на него большими глазами, а он уставился в землю и обозвал себя "слабаком", потому что он не овладел этой девушкой, как это было раньше, от Волги до Каспийского моря.
— Не смотри так! — внезапно закричал он, потеряв самообладание.

— Как хочешь. — Она пожала узкими плечами под слишком широкой рубахой. — Я больше не буду на тебя смотреть.

Она пошла впереди, и зарево пожара осветило её фигуру, вокруг которой болталась рубаха - умилительно хрупкая фигура в больших сапогах, как одинокий цветок в вазе.

"Я взял на себя заботу о ней, — подумал Мушков и побежал сзади. — Была ли в этом необходимость, Иван Матвеевич? Получится так - проклятие! - что всё равно я её изнасилую и прогоню! Я свободный казак! Хо-хо, свободный..."

— Сейчас ты получишь первый пинок, Марина, — сказал он, приблизившись к ней вплотную. — Прости, но так надо. Казаки уже смотрят на нас.

Отстав на шаг, он пнул её ногой. Хоть удар был не сильный, но достаточный, чтобы Марина упала. Некоторое мгновение она лежала неподвижно. Сердце Мушкова почти остановилось, и он подумал: "Я раздробил ей кости". Но Марина поднялась и стояла в своих больших сапогах.

— Мы ещё поговорим об этом! — прошипела она через плечо.

Мушков кивнул. "Хорошо, хорошо, — подумал он, — мы поговорим об этом. Хвала Иисусу Христу, она жива! Иди дальше, Мариночка... В следующий раз я пну слабее..."

Всё было так, как и ожидал Мушков: Ермак вместе с казаками рассмеялся при виде паренька, который очень хотел стать казаком. Они окружили Мушкова и его добычу, погоготали над огромными сапогами парня, и только потому, что он был мальчиком, не стали обсуждать, кинуть ли его в воду или в пламя горящей деревни.

— Казаком надо родиться! — крикнул Ермак, будучи в хорошем настроении и толкнул своего друга в ребро. — Казаком нельзя стать!

— Я умею ездить верхом, как вы! — сказала Марина. Её звонкий голос вполне мог сойти за мальчишеский. — Мой отец был конником у царя!

— А где твой папаша сейчас? — крикнул Колька, один из урядников отряда.

— Не знаю.

— Нверное сидит у реки и наложил от страха в штаны! — крикнул Мушков, чтобы внести свой вклад и сделать ситуацию более реальной. — Давайте, приведите лошадь! Пусть он покажет нам, чему научился у отца. Царский конник! Вот потеха, братья! Мы посмотрим, как козёл скачет на осле!

Ермак свистнул, и махнул рукой. Из табуна стоящих лошадей вывели кобылу и поставили её перед Мариной. Казаки засмеялись ещё сильнее и стали подталкивать друг друга. Это была Люба, лошадь Ермака! Когда она чувствовала под собой другого седока, а не крепкие бёдра своего хозяина, то становилась коварной, как весенний лёд. Создавалось впечатление, что у того, кто садился на неё, трещали все кости...

— Садись! — крикнул Мушков нарочито грубо и дал Марине лёгкий пинок. Она отлетела к Любе, и казаки заревели от восторга. "О, Боже, — подумал Мушков, — это был такой слабый пинок, а она чуть не залетела в седло. Как к ней прикасаться, не причинив вреда? Как взять в руки эту нежную маленькую птичку?" Он этого ещё не испытывал, потому что не было такой возможности...

Марина села в седло. Это было не сложно, гораздо сложнее было удержать сапоги. Она согнула ступни и старалась удержать их на ногах.

Ермак вытянул подбородок. Теперь Люба должна показать свой характер! Сначала она вскинет спину, затем передок, и если седок удержится, то почувствует, как она взлетает в воздух всеми четырьмя ногами. Никому не удавалось удержаться на ней, даже Мушкову, а он был наездником, под которым любая лошадь становилась послушной. Только не Люба!

Марина сидела в седле и смотрела вокруг. Казаки притихли и уставились на неё. Мушков засопел.

— Что мнеь делать? — спросила Марина Ермака, который не мог понять, что происходит с его лошадью. Люба не двигалась и только дёргала ушами. — Кто даст мне пику и подержит кусок мяса? Я на полном скаку выбью его из рук!

— Пошла! — крикнул сердито Ермак, и пнул свою любимую Любу в бок. Лошадь вздрогнула, оглянулась, но не двинулась с места.

— Вперёд, лошадка, — нежно сказала Марина и положила руку между ушей лошади. Люба рванулась вперёд и её копыта забарабанили по степному полю так, будто нужно было добраться до Москвы за один день.

"Теперь она сбежит, — с тревогой подумал Мушков, увидев, как Марина исчезает в ночи. — Иван Матвеевич, идиот, ведь она ждала этого: вырваться на свободу, а кто скачет на Любе, того больше не догнать! Потерял, всё потерял! Она перехитрила меня, маленькая белокурая бестия..."

Но внезапно из ночи появилась тень всадника, который проскакал в огне горящей деревни и сделал круг так близко от Ермака, что казаки затаили дыхание, ожидая, что Люба задавит его. Но этого не произошло и после очередного круга, проскакав мимо казаков, Марина остановила кобылу перед нахмурившимся Ермаком.

— Как он скачет? — воскликнул довольный Мушков. — Хорошая у меня добыча? Ермак Тимофеевич, я в этом возрасте не умел так скакать, а ведь я прирождённый казак!

"Она вернулась, — подумал он счастливо. — Боже, все святые и все черти, спасибо вам! Она не сбежала. Эта девушка сидит в седле на лошади Ермака и смеётся - шапка набекрень на потном, испачканном сажей лице. О, Господи, если бы они знали, что этот сорванец - девушка! Почему ты вернулась, Марина?.."

— Слезай! — резко сказал Ермак. Он вытащил из-за пояса пистолет , взвёл курок и потянулся к сумке с порохом. При этом он, не отрываясь, смотрел на Любу, которая пританцовывала под молодым парнем, дрожа от волнения. — Слезай, говорю!

Казаки от ужаса молчали. "Он не сделает этого, — подумали они. — Нет, Ермак не сделает то, что казак делает только в случае крайней необходимости: он не застрелит свою лошадь!"

Марина тоже поняла, что задумал Ермак. Она осталась в седле, подъехала к нему ближе и в упор посмотрела на него.

— Стреляй и в меня! — произнесла она громко. — Эта лошадь - чудо. Чудо не убивают!

— Она меня предала! — Ермак глубоко вздохнул. — Предала! — воскликнул он. — Моя лошадь! Первое, что ты должен запомнить: предательство - это смерть!

Он навёл пистолет и быстро оглянулся. Казаки, молча, смотрели на него. Стоявший рядом с ним Мушков поднял руки.

— Кто-нибудь осмелится остановить меня? — крикнул Ермак. — Эта скотина не стоит съеденного сена!

— Многие люди не стоят и капли воды, но продолжают жить! — Спокойно возразила Марина. — Стреляй, Ермак, если тебе после этого станет легче!

Прошло несколько тягостных секунд молчания и ожидания. Затем Ермак сдул порох с полки и спустил курок.

— Слезай, парень! — сказал он. — Как тебя зовут?

"Боже, как её зовут? — Мушкова окатило холодом. — Мы подумали обо всём, но только не о мужском имени..."

— Борис... Степанович, — спокойно ответила Марина, слезая с лошади. — Могу я поехать с вами?

— Пусть тебе дадут лошадь. — Ермак посмотрел на свою лошадь. — Она, как все женщины, — резко сказал он. — Они обо всём забывают, когда молодой парень скачет на них. — Затем сказал Марине: — Иван Матвеевич будет твоим учителем. Он тебя нашёл, значит, ты принадлежишь ему! Я решу, когда ты станешь казаком.

Он повернулся, и пошёл прочь. Какое-то мгновение Люба колебалась, затем поплелась за ним, догнала и пошла рядом. Ермак посмотрел на неё, поморщился, обнял за опущенную шею и пошёл дальше.

— Ты принадлежишь мне, — тихо сказал Мушков Марине. — Ты слышала это? Ты моя собственность...

— Я должна вернуть тебе два пинка, Иван Матвеевич! — сказала она так же тихо. — А теперь дай мне лошадь.

— Завтра, когда мы поскачем дальше.

Она пожала плечами в болтающейся на ней рубахе, подошла к одному из костров и легла на траву. Мушков лёг рядом с ней, но она вдруг молниеносно вытащила из-за его пояса кинжал и прижала к груди.

— Он будет моим любовником, где бы я ни лежала! — резко сказала она, но так тихо, что услышал только Мушков. — Ревнивым любовником, Иван Матвеевич!

Мушков вздохнул и отвернулся. Достать новый кинжал не трудно. С ними шли сорок вьючных лошадей, нагруженных оружием, боеприпасами и продовольствием. Недостатка не было ни в чём. А вот то, что Марина начала завоёвывать его по частям, делать глупцом, сверлило его и лишало спокойствия. "Я знаю её всего несколько часов и что со мной произошло? — думал он снова и снова. — Эту Новую Опочку построил сам чёрт!"

Он прислушался к дыханию Марины и вдруг почувствовал, что счастлив от того, что лежит рядом с ней.

Люпин сразу узнал свою дочь, когда она выехала в мужской одежде из дымящейся деревни. Какой отец не узнает свою плоть и кровь, даже если она в мужской одежде?

"Она жива, — подумал он, — но это ненадолго. Всё равно они её повесят, и я должен это увидеть, даже если буду не в состоянии помешать. Но она умрёт, как дочь Люпина. Да благословит тебя Бог, моя доченька. Небо открыто для тебя..."

Он лежал в траве, смотрел на казаков и ждал, когда они повесят Марину на одной из вишен. И вот, прижавшись к земле, Люпин с крайним изумлением увидел, как его дочь снова поскакала на лошади от казаков, но вскоре вернулась и начала спорить с атаманом. "Она сошла с ума, — подумал Люпин. — Боже мой, горящая деревня высушила ей мозги. У неё есть лошадь, она скачет прочь - и снова возвращается к казакам! Горе мне!"

Люпин остался лежать. Не было никакой возможности приблизиться к дочери. Позже она легла у огня среди казаков, а он лежал далеко от неё в сумраке ночи, ломая голову.

Только под утро, когда все казаки крепко спали, он пробрался в разрушенную деревню и добрался до церкви.

Здесь, перед иконостасом, храпел незнакомый священник в казачьих штанах и сапогах, а в помещении стоял сильный запах алкоголя. Местный поп сидел на ступеньках алтаря, уставившись в одну точку. Когда он увидел входящего Люпина, то поднял правую руку и благословил его.

— Батюшка, я не знаю, что мне делать! — прошептал Люпин и с испугом покосился на казачьего священника.

— Я тоже, — ответил священник. — Небосвод закачался. Небесный порядок рушится.
Он указал на храпящего коллегу, затем, молча, покачал головой.

— Бог далеко, — сказал Люпин. — А моя дочь Марина близко. Мне кажется, что казаки хотят взять её с собой.

— Бог пребудет с ней, — просто сказал священник.

— Было бы лучше, если бы я был с ней, — ответил Люпин. — У Бога своих забот полно. Я поеду за казаками и где-нибудь, когда-нибудь, как-нибудь освобожу Марину. Как долго это продлится, я не знаю. Вам придётся отстраивать Новую Опочку без меня.

— Обещаю тебе, Александр Григорьевич, — торжественно сказал священник.

— Тогда благослови меня, отче..., — Люпин опустился на колени, и пока пьяный казачий священник храпел, как сто быков, иногда громко выпуская газы, священник произнёс молитву перед дорогой, и три раза осенил крестом склонившуюся голову Люпина.

На рассвете казаки поехали дальше. Теперь их было 541 человек.

Мужчины, женщины, дети, старые и больные люди смотрели на них с берега Волги. Они не уходили с берега, и казаки проехали от них всего в нескольких сотнях метров. Жители Новой Опочки молились и благодарили Бога за то, что всё обошлось так благополучно.

Когда казаки скрылись в облаке пыли, одинокий всадник отъехал от уцелевшей церкви и последовал за ними. Поп стоял в дверях церкви и поднял руку. Она была пустой, потому что коллега забрал у него крест.

"Моя доченька - единственное, что осталось у меня в мире, — подумал Люпин, глядя на облако пыли на горизонте. — Лариса, жена, умерла от лихорадки два года назад, мой дом, моя деревня сгорели... Мир состоит только из моей дочери. Я буду следовать за ней хоть на край света..."

Это легко было сказать, но очень трудно сделать! Казаки задали такой темп, что Люпин едва поспевал за ними.

Кроме того, священник дал ему полудохлую клячу. Остальные лошади Новой Опочки убежали от огня в волжские степи и крестьяне, после ухода Ермака, много дней ловили своих жеребцов, кобыл и жеребят.

Кляча, на которой ехал Люпин, не смогла убежать с остальными, возможно, потому, что поняла, что не сможет выдержать бешеную скачку по степи. Поэтому она спряталась за церковью, и там, когда Люпин попросил дать ему лошадь, священник нашёл её.

— Она искала защиту у святого дома, — сказал благочестивый священник, положив руку на голову лошади. — Хотя это бедное создание даже не знает, что такое Святое Крещение. Бог всемогущ...

Люпин не мог долго выдержать темп скачки. Несколько раз он терял казаков из виду, но их путь можно было определить безошибочно. Утрамбованная степь или плачущие жители деревень, мимо которых проезжал Люпин, были надёжными указателями. "Что вы кричите и плачете? — говорил Люпин каждый раз, когда женщины выли, а мужчины, в бессильной злобе, грозили кулаками поднимающимся к небу клубам пыли. — Вас просто ограбили или избили. У нас они сожгли всю деревню и похитили мою дочь Марину! Братья, мне нужна новая лошадь! Посмотрите на эту клячу! Она спотыкается о свои ноги, а когда я бью его по бокам и кричу "Но! Пошла!", она таращит глаза и начинает дрожать! Разве я смогу так преследовать казаков? Дайте мне хорошую лошадь, братья!"

Только на второй день Люпину удалось получить лошадь, которая была не красавицей, но жилистым и достаточно выносливым животным. Люпин заплатил за неё хорошую цену.

С этого момента дело пошло лучше. Люпин догнал казаков и двигался на безопасном удалении от облака пыли, которое висело над землёй, как наказание от Бога, и иногда даже видел нескольких отставших от отряда казаков, которые на свой страх и риск бродили по округе и крали всё, что представляло какую-либо ценность.

На четвёртый вечер Люпин осмелился подъехать так близко, что мог видеть костры лагеря. Он привязал лошадь к дереву в берёзовой роще, подождал, пока не станет совсем темно и подкрался к лагерю.

Казаки вели себя так же, как в обычном военном походе. Рядом с каждым спящим казаком стояла или лежала его лошадь. Все были готовы в любой момент вскочить и вступить в бой.

Прошло почти три недели, как они выехали из деревни Благодарная, и не было ни одного царского гарнизона, в котором не подняли бы тревогу по этому поводу. Крестьяне приводили к воеводам своих опозоренных женщин. Воевода в Саратове был уже готов отправить на казаков карательную экспедицию, но потом прослышал, что Ермак и его дикая банда едут к Строганову, чтобы наняться на службу.

"Подождём и посмотрим, — сказал он своим стрельцам. — Народ - необразованное стадо, но мы-то знаем, кто такие Строгановы! Строганов может действовать по тайному поручению царя; так что лучше пока закрыть глаза и уши..."

Разве можно всё предвидеть! Ермак не знал, кто такой был Строганов. Для него поход на север был обычным казачьим походом, во время которого рано или поздно можно было встретить царское войско. Тогда всё могло принять серьёзный оборот: с погибшими в седле, что считалось честью или с погибшими на виселице, что можно назвать профессиональным риском. В любом случае речь шла о жизни и смерти.

Ермак объявил о военном положении, и казаки вели себя, как обычно в военных походах: лошадь и казак рядом, охрана по внешнему контуру лагеря, дозоры, конные патрули по окрестности! Никому ещё не удавалось застать Ермака врасплох.

Люпин это почувствовал. Он тихо, как червяк, полз по земле. Повсюду рыскали дозоры, и пару раз один из них проехал от Люпина так близко, что он мог бы схватить лошадь за ноги.

"Марина ещё жива, — думал Люпин. — Она не осталась ни в одной деревни, и не валялась на обочине. Так что она всё ещё с казаками - в мужской одежде! Хорошая, но опасная идея... Что она будет делать, когда казаки разденутся и поплывут через реку? И почему она не убегает? Можно было бы остаться в любой деревне - этого никто бы не заметил до тех пор, пока казаки не собрались бы вечером у костров".

Загадки за загадкой! Люпин лежал на земле, прячась за маленькими холмиками, и наблюдал за лагерем. Напрасно он искал Марину в толчее людей и животных. "Как близко я нахожусь от неё, — довольно подумал он. — И даже если весь мир будет состоять из казаков, я спасу её!"

Глава четвёртая.

Мушкову можно было посочувствовать: он уже десять раз проклял тот день, когда встретил Марину. Не потому, что между ними что-то изменилось, нет, это было бы причиной для радости.

Так получилось, что на сердце у Мушкова с каждым днём становилось всё тяжелее, когда он смотрел на Марину. А он вынужден был смотреть на неё, потому что она постоянно ехала рядом с ним. Ермак отдал её ему, она была его добычей, но это был первый случай в его жизни, когда он не мог воспользоваться завоёванным.

Только Мушков видел её красивые груди, когда дул встречный ветер и прижимал рубаху к её телу; только он знал, как действительно выглядели её золотистые волосы, когда они были длинными и развивались по лицу, как шёлк; только он знал про её стройные ноги в неуклюжих сапогах. Когда он думал обо всём этом, для него недоступном, то начинал вздыхать и угрюмо смотреть на дорогу.

По ночам Марина клала кинжал рядом с собой, и Мушков сказал ей однажды:
— Зачем? Я же знаю и не трону тебя!

— Ты можешь и забыть про то, что знаешь, Иван Матвеевич.

— Я клянусь тебе всеми святыми...

— Разве у казаков есть что-либо святое? — спросила она. — Ваш священник молится и обкрадывает церкви на одном дыхании. Я с кинжалом сплю спокойнее, братишка.

Мушков вздохнул, подолгу лежал рядом с ней под пахнущим лошадиным потом покрывалом и боролся с сердцем, в котором Марина сидела уже так прочно, как казак в седле. Он также боролся со своей казачьей честью, которая была - слава Богу, что никто этого не видел - задета Мариной. В такие часы Мушков начинал проклинать Новую Опочку. Он въехал в деревню, как свободный человек, а из горящих обломков выехал, как болван, которым девушка могла управлять щелчком пальцев. Такая перемена - и всё это на глазах ничего не подозревающего Ермака!

Кстати, о Ермаке Тимофеевиче! Он внимательно наблюдал за крестьянским пареньком Борисом, заметил в нём большие способности и однажды сказал об этом Мушкову, шокировав его:
— Иван Матвеевич, сорванец действительно ездит верхом, как дьявол! Он молодец!

— В общем-то, это так, Ермак, — ответил Мушков, думая совсем о другом.

— И умный! — добавил Ермак.

— И смелый!

— И послушный!

"Смотря как это понимать, — подумал Мушков, но, молча, кивнул. — Кинжал ночью между мужчиной и женщиной не является доказательством послушания..."

— Когда мы доберёмся до Строгановых, и он останется таким же, — продолжил Ермак, — то при формировании армии для похода в Мангазею, его можно будет назначить урядником. Как ты думаешь, Иван Матвеевич?

— Посмотрим, что из него получится, Ермак, — осторожно ответил Мушков. — Бывало и так, что из лебедя вырастала ворона.

— Иногда Борис похож на девушку, — произнёс задумчиво Ермак. Сердце Мушкова остановилось. Он вздрогнул от ужаса.

— На девушку? Ха-ха! — Мушков натянуто рассмеялся.

— Иногда, я сказал! — Ермак покачал головой. — Но когда он скачет, то... Это ещё незрелый юноша, Иван Матвеевич. Кровь с молоком. Но через год-другой он станет мужчиной, который нам нужен...

"Если чёрт поможет, то станет," — подумал Мушков. Сегодня он был полон философии.
— Посмотрим...

Через два года ей будет шестнадцать. Что такое два года для русского человека! У кого есть много времени, тот может быть с ним щедрым, как боярин со своим богатством. В этом смысле каждый казак - богач...

К счастью, такие разговоры с Ермаком были редкими. Они действовали Мушкову на нервы. Постоянное беспокойство о том, что кто-нибудь узнает, что Марины - девушка, изматывало его.

— Так дело не пойдёт, — сказал он Марине на девятый день их совместной езды на север. — Иногда мне надо будет тебя ударить или пнуть на виду у других. Это часть обучения.

— Не сдерживай себя, Иван Матвеевич, — спокойно ответила Марина. — Раз это надо для безопасности...

— Но я не могу! — пробормотал Мушков. — Если я ударю, то могу сломать тебе шею.

— А ты можешь не так сильно?

— Я ещё не пробовал. Но в любом случае после каждого удара останутся синяки.

— Бей, раз ничего другого не остаётся, Иван Матвеевич, — сказала она и посмотрела на него своими большими голубыми глазами.

Мушков ворчливо отошёл от неё. "Как она произносит моё имя! Это ласка и оплеуха одновременно! И этот взгляд... В нём можно утонуть. Кто выдержит целых два года?"

Он пошёл к священнику, затеял с ним ссору и успокоился лишь тогда, когда наругавшись, избавился от тяжести на душе.
— Спасибо, — сказал он, поворачиваясь, чтобы уйти. — Хватит.

Священник остановил Мушкова и стукнул кулаком по лбу.
— Здесь не хватало, Иван Матвеевич?

— Не здесь, батюшка, — прохрипел Мушков. — Глубже. Священнику этого не понять...

В лагере потрескивал в кострах огонь, излучая приятную теплоту в прохладный ночной июньский воздух, лошади фыркнули и скребли копытами землю, а казаки, за исключением нескольких наиболее стойких, игравших в татарскую настольную игру, лежали, укрывшись накидками, и храпели...

— Почему ты не убегаешь? — неожиданно спросил Мушков Марину. Эта мысль уже несколько дней занимала его. Для этого было много возможностей. Например, вчера, когда они проезжали через небольшой городок Угуновск, и были обстреляны несколькими смельчаками. Тогда она могла бы убежать, потому что, когда прозвучали выстрелы и Ермак поднял руку, чтобы начать атаку, никто больше не смотрел на крестьянского паренька Бориса. Но нет! Она скакала, как приклеенная, за лошадью Мушкова, и ему даже показалось, что она тоже кричала, как и все казаки; от этого свирепого крика кровь застывала в жилах.

— Я поставила перед собой задачу, — ответила Марина, потянув на себя накидку.

— Задачу? Ха-ха! Какую же?

— Сделать из тебя приличного человека.

— Чего ты хочешь? — удивлённо переспросил он. — Ты хочешь меня убить, Марина? — Мушков заскрежетал зубами. — Какой мужчина выдержит это, чёрт побери?

— В сущности, ты хороший человек, Мушков.

— Если чёрт виляет хвостом, то тоже выглядит миролюбивым.

— Я надеюсь, ты не будешь вилять! — Она потянулась под накидкой, и Мушков мысленно представил, как напряглись её груди. — Ты состоишь из двух частей, которые криво склеены.

— Что во мне кривое? — прохрипел Мушков.

— Ты этого не поймёшь...

— А ты понимаешь, да?

— Да!

Он уставился на неё, разглядел лежащий наготове под накидкой кинжал, и отвернулся.

«Я должен прогнать её, — подумал он со злостью. — Или мне, как хозяину, действительно придётся избить её! Ну что ж, я просто побью её...»

Как приятно думать о том, чего никогда не сделаешь.

Ночью Мушков не мог уснуть и снова пошёл к священнику. Батюшка опять оказался пьян и чистил различную церковную утварь, которую в этом военном походе ему «дарили» коллеги. Завтра наступит воскресенье... Перед отправкой в дальнейший путь нужно будет провести богослужение в поле.

— Уходи, Иван Матвеевич! — сказал священник и махнул пасхальным крестом. — Теперь я знаю все твои ругательства! Но я знаю больше!

— Только один совет, батюшка. — Мушков стоял так покорно, что священник пожал плечами.

— Слушаю...

— Батюшка, состою ли я из двух криво склеенных частей?

Сначала Олег Васильевич с изумлением уставился на Мушкова. Потом вспомнил, как сильно изменился Мушков после отъезда из станицы Благодарной. Казалось, что у него что-то с мозгами.

— Склеен-то ты хорошо, — сказал священник по-отечески. — И это самое главное.

— А что криво?

— Пока ты не стал дерьмом, на которое постоянно наступают, можешь спокойно с этим жить.

— Я не дерьмо, батюшка.

— Тогда будь благословен Богом! — Священник пнул Мушкова под зад, и немного успокоившись Иван Матвеевич пошёл в лагерь.

Марина крепко спала. Мушков осторожно и тихо наклонился над ней и посмотрел с любовью. Через слегка приоткрытые губы были видны её белые зубы. «Какая она красивая, — подумал он, — какая нежная! Чёрт, я должен завтра её ударить, чтобы никто ничего не подумал».

На большой Камской дуге возле станицы Челны Люпин, наконец, увидел свою дочь. И не только увидел, но и поговорил!

Это произошло 14 июня 1579 года, и, если бы у Люпина был календарь, он наверняка обвёл бы эту дату красным цветом — даже если это пришлось сделать кровью. Пережив утомительную езду, что уже было чудом, он чуть не заплакал от счастья.

Казаки расположились лагерем на берегу Камы. Чтобы обсудить перспективы, Ермак собрал командиров. Теперь он имел чёткое представление о Строгановых. В фантастические рассказы трех посланников с трудом верилось. Но послушав крестьян, теперь они точно знали кто такие Строгановы. Кто на Каме и её верховьях на пермской земле не знает, кто такие Строгановы?

Царь далеко, а Строганов здесь повсюду... Это истина, с которой можно жить, и жить хорошо. Удмурты и башкиры, населявшие эту землю, сначала угрожали оружием, когда Аника Строганов, получив от царя эту землю в подарок, прибыл сюда. Подарок сделать легко, потому что он не принадлежал царю. Царь овладел этой землёй только тогда, когда Аника появился на Каме и рассказал всем, что великий Белый Царь в далёкой Москве теперь защитит их через него, Строганова. Он начал разрабатывать землю, корчевать лес, и заключать договора с жителями, которые не умели ни читать, ни писать. В договорах говорилось, что Пермская земля и всё, что лежит слева и справа от Камы, принадлежит Москве, и что Строганов имеет на это все права.

Сначала люди задумались, потом, как говорится, стали боаться за оружие. Но Строганов собирался завоёвывать эту землю с дубиной в руке. Он предпочитал мирные и, следовательно, более успешные переговоры: он приглашал вождей племён к себе, показывал им свой новый, великолепный дом, построенный и обставленный по московскому образцу. Они, поражённые пышностью и словами: «Вы тоже будете так жить!», получали различные подарки и говорили своим людям: «Этот Строганов — прекрасный хозяин, и умный человек. Он сделает нашу жизнь счастливее!»

В принципе так и случилось, и последующие годы показали, что сделали с этой землёй инициативные Строгановы. Они построили крепости, куда люди могли спрятаться при набегах разбойников или других кочевников; у них была небольшая, но хорошо оснащённая частная армия, которая, правда, иногда приходила слишком поздно; и, прежде всего, они установили хорошие цены на меха, зверей и рыбу. Они создали торговые станции и составили твёрдый график для закупщиков. На него можно было рассчитывать, как на Луну: чиновники Строганова (Аника называл их на самом деле чиновниками!) появлялись пунктуально. И все понимали, что это значит при российском бездорожье, потому что жили на этой земле и знали коварство природы.

Так что даже сейчас, при Семёне Строганове и его двух племянниках Никите и Максиме все были довольны. Да благословит Господь прекрасных господ Строгановых...

— Это просто сказка, — сказал на совещании Ермак, после того, как они обобщили всю информацию. Рассказы трёх посланников оказались правдой. Действительность превосходила всё, что можно было услышать в России, а Россия всегда была богатой на чудеса и на ужасы. — Братья, мы пришли на землю, где текут молоко и мёд — молоко из меха соболя, а мёд из золота!

— Хвала Господу! — произнёс набожно священник.

Ермак строго посмотрел на него.
— Нет! Теперь другая ситуация, братья! Больше никаких набегов, никакого грабежа, никакого насилия над женщинами! Нас позвали на эту землю, чтобы защищать для царя империю от желтолицых орд с Востока. У нас святая задача! Ведите себя не как черти, а как люди!

— Это было бы ужасно, Ермак, — серьёзно сказал священник, — если мы станем вести себя, как нормальные люди. По сравнению с казачьим людом чёрт просто монашеский воспитанник!

— Тогда ведите себя, как избранные, какими мы и являемся. С сегодняшнего дня все победы только для царя!

— Далеко ещё? — спросил кто-то из середины.

Ермак почесал голову.
— Крестьяне говорят, что через десять дней мы будем у Семёна Строганова в Орле.

— А деревни, которые встретим по пути?

— Не трогать! Это приказ!

Командиры молчали. «Ермак приказал — это хорошо. Но как объяснить это другим? И что делать, если казак не подчинится? Об этом лучше не думать. Его, конечно, накажут, после чего он может стать калекой».

— А потом? — спросил другой казак.

— Посмотрим. Я переговорю со Строгановыми и узнаю, что мы имеем право делать, а чего нет. Обещаю вам, что они не смогут сделать с нами одну вещь: сделать нас цепными собаками! — Ермак выпрямился. Его глаза блестели. Он уже чувствовал себя личностью, и это нужно было признать. — Мы станем самыми известными казаками России! — воскликнул он, вдохновлённый собственными мыслями. — И ни один царь больше не скажет, что казаки — грабители и убийцы!

Наступал исторический момент. Мечта должна стать реальностью...

Когда казачьи командиры собрались у Ермака на совещании, а казаки обустраивали места для отдыха, три группы по десять человек отправились набрать воды в кожаные ведра. Другие казаки повели поить лошадей к мелководью, и среди ведущих этот большой табун на водопой была Марина.

На этот раз Люпину было проще. Ещё до этого совещания Ермак приказал казакам во время похода сильно не беспокоить крестьян, поэтому они больше не крали так нагло, как раньше, и реже развлекались с женщинами. Эта перемена была понятна Люпину — они пришли на землю Строгановых, царское государство в государстве. Люпин понял: раз Ермак сдерживает казаков, не за горами время, когда можно будет забрать дочь...

Он смешался с удмуртами, поглубже натянул шапку на голову и наблюдал, как казаки ведут лошадей к реке. Впечатляющая картина: около шестисот осёдланных лошадей с подвешенными мешками, набитыми добычей. Лошадей, не знавших расстояний и евших как гнилую солому с крыш домов, так и сочную траву. Лошадей, которые никогда не уставали и не болели; которые были такими же храбрыми, как и их всадники.

Люпин сразу увидел Марину. Она была последней среди казаков, ехавших на водопой, сидела на буланой лошади и одета не в безразмерную рубаху и смехотворно большие сапоги. На ней была настоящая казацкая форма, немного широковатая в груди, с широким кожаным ремнём вокруг талии и тёмно-красной папахой на подстриженных светлых волосах. На ремне как у настоящего казака висел кинжал, и когда она размахивала нагайкой и кричала «Но! Пошла!», то ничем не отличалась от остальных.

«Хорошая маскировка, — подумал с гордостью довольный дочерью Люпин. — У неё всё получается! Умница! Но скоро эта игра в прятки закончится... И мы вернёмся в заново отстроенную Новую Опочку».

Избегая встречи с казаками, он пробрался к водопою и стал ждать на берегу удобного момента. Марина стояла посреди табуна лошадей на мелководье. Топот, хрипы и чавканье, ржание и фырканье были такими громкими, что едва ли представлялось возможным услышать выстрел из пушки. Шестьсот лошадей подняли страшный шум.

Тем не менее, Люпин решил свистнуть знакомым всем жителям Новой Опочки своим знаменитым свистом. Он сунул два пальца в рот и дунул — раздался резкий свист! Многие пробовали так свистеть, но у них получалось жалкое шипение. Лишь священнику Новой Опочки, когда он украдкой упражнялся за иконостасом, однажды удалось пронзительно свистнуть, при этом старая женщина, молившаяся перед иконой святого Иосифа упала в обморок, полагая, что это свистнул святой. После этого священник оставил свои упражнения.

Люпин свистнул, и то ли случилось чудо, или дул благоприятный ветер, или существует такая вещь, как связь двух душ - во всяком случае, Марина повернулась и увидела на берегу мужчину.

Люпин украдкой махнул рукой и снял шапку, показывая седые волосы.

Он увидел, как Марина вздрогнула, прижала руку к сердцу, как осторожно огляделась, а затем медленно, чтобы никто не заметил, стала проталкиваться на своей лошади через массу других лошадей и подошла к нему.

Спрыгнув в нескольких метрах от Люпина, она отпустила лошадь и побежала к нему навстречу.

Дыхание Люпина стало прерывистым. "Боже мой, — взмолился он, — не дай моему сердцу остановиться от радости! Позволь мне пережить этот момент встречи. Марина, доченька!" Он стоял, как парализованный, и видел в Марине ещё ребёнка, но в ней уже проявлялась, как из тумана, женственность будущего образа. "Я так долго ехал, Боже, — подумал он — так долго ..., и теперь я должен умереть. Я мечтал об этой встрече сотню раз, и сейчас я упаду, как бык на убое. Марина, доченька!"

— Отец, — сказала она и остановилась перед ним, не в состоянии ни обнять его, ни прикоснуться к нему; она стала казаком.

— Сердечко моё..., — пробормотал Люпин. После этих двух слов туман рассеялся, он отчётливо увидел перед собой Марину и ожил. Чудо о чуде! — Доченька! Ты выглядишь, как настоящий казак.

— Боже мой, откуда ты здесь, отец?

— Я всё время ехал за вами, — тихо сказал Люпин. — Я всегда находился рядом с тобой, Мариночка. Ты была не одна. — Он не двигался, и тот, кто смотрел на них издалека, мог подумать, что парнишка задержал старика и строго его допрашивает. Мушков был на совещании, которое проводил Ермак, остальные занимались лошадьми.

— Всю дорогу. Отец! — Глаза у неё стали влажными. Она опустила голову и прикусила нижнюю губу. — Мне сказали, что ты мёртв.

— Кто сказал?

— Казаки. Я спросила про старосту деревни, а они засмеялись и закричали: "Старосту? Мы поджарили его в его же деревне!" Как я могла не поверить? Наша деревня сгорела, и я думала, что ты тоже сгорел. И я бы сгорела, если бы он не предложил идею с мужской одеждой...

— Кто?

— Мушков, Иван Матвеевич.

— Казак?

— Друг Ермака и его заместитель.

— Один из этих кровопийц спас тебя? — Люпин провёл руками по волосам. — Что он сделал с тобой, доченька? О, силы небесные, что ты претерпела?

— Он ничего мне не сделал. Он спас мне жизнь.

— Без... — протянул Люпин.

— Без, отец.

— Наверное, этому казаку во время карательной экспедиции отрезали это самое.

— Я не знаю, отец, но не думаю.

— Вполне может быть... — Люпин огляделся. Никто, казалось, не обращал на них внимания. — Если мы быстро упадём в траву и скатимся по склону к кустам, то никто не увидит. Там мы спрячемся до наступления темноты.
Он посмотрел на реку. День догорал мягким закатом. Земля освещалась рассеянным светом, от которого не было тени, как в первый день творения, когда Бог создал солнце.

— Давай быстрее, — сказал Люпин.

— Что?

— Бежим. Мы будем скакать всю ночь... Ермак должен ехать дальше и не отправится за нами в погоню. Нам удастся сбежать, Мариночка.

Марина посмотрела на стоящий в воде табун лошадей и на мерцающие огни костров. "Как трудно мне сказать, что он напрасно потратил столько сил и веры! Как трудно ему понять, что есть нечто большее, чем Новая Опочка, и что жизнь может быть наполнена страстным желанием познать просторы неизвестного!

Мы не деревья, отец, и не растения, держащиеся корнями за землю... Мы - молодые, а мир настолько велик за пределами Новой Опочки. И Иван Матвеевич здесь ... Ты его не знаешь, но он спас мне жизнь, поэтому должен стать для тебя, как сын...»

— Я не хочу бежать, отец, — тихо сказала она. — Мне нужно напоить лошадь.

Люпин вытянул голову, как будто не расслышал.
— Ты не хочешь... — сказал он глухо.

— Нет, отец.

— Ты добровольно с ними... — это было так ужасно, что Люпин онемел.

— Да, отец.

— Ты не хочешь вернуться в нашу вновь отстроенную деревню?

— Не сейчас. Позже, наверное...

— Мариночка... — лицо Люпина дрогнуло. Слезы покатились по его щекам, он не знал, что говорить и что делать. В отчаянии он провёл обеими руками по седым волосам. "Она остаётся с казаками! Моя доченька, моё единственное достояние, вся мою жизнь!"

— Что будет со мной? — наконец спросил он.

— Мы снова увидимся, отец.

— Это всё? Всё, что мне остаётся? Ждать..., ждать мою доченьку. Просто ждать, не зная, вернёшься ли ты... Разве это жизнь?

— А в Новой Опочке разве жизнь?

— Да!

— А для меня - нет, отец. — Марина прижалась к лошади. Та уже привыкла к ней и стояла тихо и неподвижно. Только уши двигались, и ноздри подёргивались при дыхании. — Что бы я делала в деревне? Ухаживала бы за садом, вышла бы замуж за крестьянина, родила бы детей, стояла бы у печки, и в какой-то момент умерла. Разве для этого подарена человеку жизнь?

— А что делала твоя мать? — пробормотал Люпин. "Моя ли это дочь? - подумал он. - Она ли это? Её глаза, нос, рот, ангельское лицо - это осталось. Но какие мысли теперь овладели её головой! Мариночка, что с тобой..."

Люпин всхлипнул и закрыл лицо руками, ожидая дальнейших объяснений.

— Моя мать? — повторила Марина. — Кем она была? Животным на двух ногах... Быки и лошади работали вне дома, а в доме работала она. В чём разница? Она даже не хотела думать сама, это была твоя забота, отец. Я не хочу быть такой.

— Ты хочешь вместе с казаками ехать по земле, убивать и жечь? — спросил Люпин тяжёлым языком. — Моя дочь хочет... — Он опустил руки и уставился на неё. "Почему у меня нет сил, чтобы убить сейчас тебя и себя? Как можно так жить дальше?"

— Я не буду грабить и жечь!

— Но они! — Люпин развёл руками. — Они!

— Какое мне дело до других? Речь идёт обо мне и о Мушкове.

— Этот казак! — Люпин тяжело задышал, словно толкал телегу по колено в грязи. — Ты в него влюбилась?

— Я не знаю, что такое любовь. — Она надвинула папаху глубже на голову. — Если это то, что я чувствую..., то ты прав.

— И что ты чувствуешь?

— Я чувствую, что должна сделать из Мушкова человека!

— Из казака?

— Да!

— Пусть небо простит меня, но у меня больше нет дочери, а лишь пустое яйцо. Из казака — человека? Скорее, ты сделаешь из волка собаку!

— Точно! — она слегка улыбнулась. — Мушков уже стал ручным. Каждому дереву нужно время, чтобы вырасти - человеку тоже. Ты меня не понимаешь, отец.

— Да, я тебя больше не понимаю, Мариночка. — Люпин повернулся к реке. Ночь медленно надвигалась на землю, солнце почти скрылось. — Может быть, я слишком старый. — Он втянул голову в плечи, как будто замёрз в этот тёплый июньский вечер. — Что теперь делать?

— Отправляйся домой, отец. Я вернусь.

— Когда, доченька?

— Через два, три года. Я не знаю, сколько времени потребуется, чтобы изменить Мушкова. Но я вернусь только с ним. Я приведу его с собой.

Люпин несколько раз кивнул. "Кого винить? - подумал он. - Бога? Судьбу? Царя, за то, что не перевешал всех казаков? Себя, за то, что хотел оказать сопротивление, и поэтому этот Мушков нашёл Марину? Что делать? Может броситься в реку и утопиться?"

— Хорошо, доченька, — устало сказал Люпин. Ему для этого потребовалось больше сил, чем удержать двух быков. — Я ничего не понимаю, но едь с Богом.

— Спасибо, отец. — Её голос внезапно задрожал. — Я не могу обнять тебя и поцеловать... Сейчас не могу.

— Конечно, нет. Ты же казак...

Она кивнула, повернулась, взяла лошадь за уздечку и пошла к табуну. Люпин смотрел ей вслед. Она шла в последних лучах заходящего солнца, всё ещё отражавшихся в воде. Невысокий, стройный казак в смешной красной папахе на светлых волосах. Мариночка...

— Я останусь с тобой! — громко сказал Люпин. Его никто не слышал, шестьсот лошадей всё ещё пили в реке. — Что мне делать в Новой Опочке? Ты уходишь от меня, доченька, но я пойду за тобой. Твой отец не бросит тебя. Что мне делать без тебя в этом мире? Я тебе ещё понадоблюсь, я это знаю.

Он наблюдал за ней, когда она ехала с первой группой в лагерь. Она сидела в седле, как будто выросла в нём. Он почувствовал гордость и сказал себе: "Этому она научилась у меня!"

Он наблюдал за ней, пока она не исчезла среди лошадей в наступивших сумерках. Тогда он вернулся на реку к крестьянам и прислушался к тому, о чём они говорили.

Ермак с казаками шли к Строганову, который позвал их от имени царя.

Казаков — от имени царя?

Люпин больше не понимал, что произошло с миром. "Каким-то образом, — подумал он — время перекатилось через меня. Лишь дочь поняла это: нет больше порядочных людей. Трудно привыкнуть к этому..."

Он сидел на берегу реки и только сейчас почувствовал радость от того, что дочь осталась живой.

Из лагеря раздались песни казаков. Пахло жареным мясом...

Мушков сидел рядом с Мариной у костра и с нетерпением ждал, когда приготовится еда.

— Сколько тебе лет? — вдруг спросила она.

— Думаю, лет двадцать восемь.

— Вдвое старше меня!

Мушков посмотрел на неё со стороны."Что опять случилось? — подумал он. — Когда она так спрашивает, это всегда опасно".

— К чему ты это? — спросил он резко.

Она засмеялась и откинулась назад на тёплую от костра траву.
— На самом деле ты уже старичок... — сказала она. — Но не беспокойся об этом...

Всю ночь напролёт Мушков не спал и думал над словами Марины, которые она сказала с такой лёгкостью и непонятной радостью. Старичок... - это слово укололо его, как колючка с зазубриной. В общем, эти бессонные ночи... Их было так много, что Иван Матвеевич похудел и стал похож на человека, которого постоянно бьют по затылку.

Это заметил и Ермак. Во время долгой поездки на север Мушков часто ехал рядом с ним и как будто спал в седле, смотрел по сторонам бессмысленным взглядом и, когда к нему неожиданно обращались, то вздрагивал, смущенно улыбался и не понимал, о чём идёт речь. Непонятное состояние...

— Ты болен, — сказал ему Ермак, когда они на следующий день поехали дальше и Мушков сидел на лошади, как мешок с пшеном. — Живот болит, да? Объелся, что ли? Или тебе не хватает пышной женщины, мошенник? — Ермак рассмеялся громким, здоровым, сильным, почти провокационным смехом.

Мушков горько усмехнулся.
— Женщины! — устало сказал он. — Ермак Тимофеевич, не напоминай мне о белом, тёплом женском теле! С ума можно сойти!

— Ах, вот в чём дело! Бери любую... Мы пройдим достаточно деревень, прежде чем доберёмся до Строгановых. Я приказал больше не грабить! Кого поймают, тех повесят! Но уложить женщину в траву — это голос природы. А природе нельзя запретить. Кроме того, им это нравится, трепетным голубкам. Всё равно, мужик или казак, был бы настоящий мужчина! Иван Матвеевич, ты раньше не был таким!

— Раньше! Когда я подумаю об этом, то наворачиваются слёзы! — Он выпрямился в седле, быстро оглянулся через плечо и посмотрел на Марину, которая ехала в третьем ряду. Её красная папаха светилась на солнце. На встречном ветру слишком широкая рубаха прилипла к телу и под ней обозначились упругие груди. Мушков испугался. Если сейчас кто-нибудь из этих мерзавцев, моих товарищей, внимательно вглядится, что будет с ней? Но, к счастью, никто не смотрел на этого стройного парнишку, которому разрешено ехать с казаками благодаря великодушию Ермака. Зачем рассматривать парня?

— Борис не даёт мне покоя, — сказал Мушков. — Было ошибкой брать его с нами.

— Твоя идея, Иван Матвеевич! — Ермак пожал широкими плечами. — Теперь справляйся сам. Побей его. Крестьянские парни понимают этот язык! Думаю, он станет хорошим казаком!

— Если бы это зависело от побоев... — Мушков отстал, пристроился рядом с Мариной и посмотрел на неё усталыми глазами. Она была наполнена счастьем, глаза сверкали, и в седле она держалась так, будто родилась с этим кожаным снаряжением между ног.

— Почему ты так сказала? — спросил он.

— Что, мой медвежонок?

Его сердце дрогнуло. Впервые она назвала его так, и он сейчас не знал, была ли это настоящая нежность или просто глупая насмешка, которая снова должна его расстроить. Чёрта знает этих женщин! Они рождаются с ядом и желчью на языке.

— Что я старик! В двадцать восемь! За это тебя надо на час оставить мокнуть в реке!

Она весело засмеялась, повернула лошадь в сторону и поехала вперёд к Ермаку. Мушков последовал за ней, с хмурым лицом и тающим сердцем. "Как я могу ударить или прогнать её, если хочу погладить? Это старый конфликт! Она не из тех женщин, которых бьют, и которые считают это доказательством любви, как это принято среди крестьян. Когда муж бьёт свою жену, как корову, то она думает: "Это он меня так любит!" Марина другая, она ответит ударом или ударит кинжалом, если я действительно подниму на неё руку..."

Ермак был в хорошем настроении. Они приблизились к владениям Строгановых. Повсюду была видна их хозяйская рука: чистые деревни с небольшими крепостями для защиты от набегов беспокойных вогулов и остяков, ухоженные поля и сады, несколько серебряных рудников, охраняемых собственной армией и окружённых частоколом из толстых, заострённых круглых брёвен, взять приступом которые даже для казака довольно проблематично.

У реки построены большие рыболовецкие станции; дороги обустроены. Плоские, широкие деревянные суда перевозили товары. Против течения, вдоль берега, тащили баржи длинные колонны бурлаков, цепочка людей, согнувшихся вперёд, с кожаной лямкой на плечах, повисших на канатах, которые при этом глухо и протяжно пели, шагая в ритм.

— Почему Мушков жалуется на тебя? — спросил Ермак, когда рядом с ним появилась Марина. — Он жалуется, только когда в чём-то разочарован.

— Не знаю, Ермак Тимофеевич, — сказала она и осталась рядом с Ермаком на том месте, которое занимал Мушков, как заместитель. То, что Ермак это допустил, для всех, кто видел, это было доказательством того, что у белокурого парня будет хорошее будущее среди казаков. — Он иногда так странно на меня смотрит.

— Мушков? Почему?

— Он хочет, чтобы я спал с ним...

Ехавший за ними Мушков всё слышал, заскрежетал зубами и удивился, что не свалился от ужаса с лошади. "Это чёрт, а не женщина" - подумал он. Ермак повернулся и неодобрительно посмотрел на него.

— Тебя нужно облить водой! — сказал он строго. — В следующей деревне ты выберешь себе женщину. Я хочу это увидеть! И Борис посмотрит!

Мушков вытаращил глаза, отстал и подождал, пока Марина не подъедет к нему.

— Я сделаю это, — прохрипел он, когда они снова ехали бок о бок. — У тебя на глазах я буду развлекаться с красивой женщиной. Я покрою её, как жеребец, а ты будешь стоять рядом и хлопать в ладоши! Сказать Ермаку, что я хочу спать с парнем! Это более унизительно, чем перед атакой наделать в штаны от страха. Ха! Клянусь, что в следующей деревне...

— Не клянись, мой медвежонок, — снисходительно сказала Марина. — Тебе придётся нарушить клятву. Если ты прикоснёшься к другой девушки, я вернусь в Новую Опочку.

— Это приказ Ермака! — крикнул Мушков вне себя. Она назвала его "мой медвежонок"... Было от чего прийти в отчаяние! — Приказы Ермака должны выполняться...

— Придумай выход, Иван Матвеевич. У такого старичка, как ты, большой опыт!

Она звонко рассмеялась, откинула свою чудесную головку назад и поскакала вперёд. Мушков сжал в руках уздечку, плюнул своей невинной лошади на гриву и тяжело вздохнул. "Она унижает меня - подумал он, но чувство, которое он при этом испытывал, было приятным. - Если так будет продолжаться, я стану косноязычным идиотом. Я, Мушков, заместитель героического Ермака! Силы небесные, защитите меня от этой женщины!"

24 июня 1579 года всадники Ермака достигли поселения Орёл на реке Каме, города, построенного Строгановыми, овеянного легендами города в далёкой Пермской земле, в котором было собрано самое большое богатство России.

О прибытии казаков стало давно известно от конных связных. Семён Строганов отправил навстречу казакам четырёх представителей, одетых в великолепные шитые наряды, чтобы приветствовать, как они сказали, "будущих освободителей земли от антихриста".

Земля, которую увидели казаки, сильно отличалась от тех мест, которые им раньше пришлось видеть. Вокруг простирались обработанные угодья, разработанные и обсаженные по точным планам. Строгановский кремль, крепкий каменный замок, стоял на высоком берегу реки и внешне выглядел мрачным и закрытым. А их церковь венчали четыре двойных креста, и поговаривали, что они сделаны из чистого золота, а не позолочены.

Сам город Орёл, построенный частично из дерева, частично из камня, имел широкие улицы, большие площади, две церкви и за каждым домом располагался сад. Жители города стояли у своих домов, и смотрели с любопытством, и немного со страхом, на казаков, которые добрались до Пермской земли.

На улице стояли только мужчины. Женщины оставались дома. Лишь иногда мелькал женский платок в тени домов. Немногие осмелились взглянуть на парней, которые снимали штаны так же быстро, как и запрыгивали в седло. Так о них шептали...

— Они попрятали своих женщин! — Ермак рассмеялся и повернулся к представителям Строгановых. Они смотрели с холма на город Орёл; сердитым голосом Ермак произнёс: — Мы что, армия святых? Здесь пятьсот сорок здоровых мужчин! Мужчин, говорю, а кастрированных олухов! Каждый из нас хочет иметь женщину, должен иметь женщину, иначе мы снесём вам крыши!

— Хозяин обо всём подумал. Вам понравится в Орле, — сказал один из представителей. Хозяин - Семён Строганов. Хозяин всей жизни здесь.

Ермак встал на стременах и посмотрел на кремль, реку, город и людей, стоявших на улицах. Рядом с ним на находились Мушков и Марина; за ним, голова к голове, колышущая, фыркающая, неспокойная, тёмная масса лошадей и людей, армия казаков. И далеко позади, как точка на широком горизонте, одинокий всадник с открытой рубашкой и седыми волосами, которые развевались на летнем ветру: Александр Григорьевич Люпин ехал за смыслом своей жизни...

— Женщин, достаточно еды, хорошие помещения для моих людей и наших лошадей, сумки с копейками... Я хочу получить обещанное, или мы не въедем в город, а возьмём его штурмом! — крикнул Ермак. Казаки заревели от восторга... Дикий и неистовый рёв налетел на город, как буря. Некоторые мужчины, стоявшие на улице, покачали головами и вздрогнули от этого крика. Разве не говорили им, что казаков нельзя сравнивать с другими людьми?

— Хозяин обеспечит всем. — Посланник, который это сказал, поехал вперёд, но Ермак не последовал за ним и посмотрел на Мушкова.

За последние две недели с Иваном Матвеевичем не произошло ничего особенного. Конечно, в ближайшей деревне он не лёг с красивой женщиной в траву в присутствии Марины, как приказал Ермак. Утром после того памятного приказа Мушков начал прихрамывать. Он обернул голову широкой тряпкой и долго лил воду из кожаного ведра на голову. Ночью, как он сказал, лошадь случайно ударила его копытом. Видимо ей что-то приснилось, а поскольку казак всегда спит рядом со своей лошадью, она его и лягнула.

— Скотина! — кричал Мушков. — Когда она меня ударила, я взлетел в воздух! Никогда не знал, что лошади могут видеть сны!

Этого никто тоже не знал, поэтому удивлялись на Мушкова и на его послушную лошадку, успокаивая его. Ермаку пришлось согласиться, что с такой раной казак не станет интересоваться упругим телом крестьянской молодки.

Таким образом, Мушков обошёл приказ Ермака, изображал раненого, но за это получил ласковое: "Какой же ты хитрый, старичок, мой медвежонок", где его опять задевало слово "старичок". Он снял повязку только тогда, когда вдалеке показался Орёл.

— Ты что-нибудь добавишь, Иван Матвеевич? Может я что-то забыл? Мы можем сейчас потребовать всё, что нам надо! Подумай хорошенько, братишка! — Ермак повернулся в седле. — Не нам нужен Строганов, это он нуждается в нас!

— Подождём сказочную землю Мангазею, — устало ответил Мушков. — Если там золото висит на деревьях, то дорога окупится.

Он не осмелился взглянуть на Марину. Он стал человеком, достойным сожаления. У его друзей седельные сумки были наполнены рублями и награбленными украшениями... За два месяца путешествия набралась хорошая добыча. У Ермака в арьергарде было две вьючные лошади с полными мешками, а вот у священника, слуги Бога, ничего не скажешь, можно было поучиться! Он вёз с собой иконы, золотые кресты, золотые облачения, серебряные жертвенные чаши ручной работы - "дары" от дорогих коллег, которых он "навестил" по дороге в Пермь.

Только у Мушкова были пустые седельные сумки, настоящий позор для казака. "Ты больше не грабишь! — говорила ему Марина, когда они видели впереди деревню. — Иначе я вернусь назад".

"Уходи! — не выдержал однажды Иван Матвеевич. — Убирайся к чёрту! Зачем жить, если нельзя больше грабить?"

Но когда она пошла ночью к своей лошади, он побежал за ней и робко сказал: "Мариночка, Марина, голубка моя, не разбивай мне сердце". Она настаивала на своём, и Мушков отказался грабить. Связанный любовью, как собака на цепи, которой можно лаять, но нельзя кусать, он, стиснув зубы, смотрел, когда это делали другие.

Они ехали через Орёл, ухмыляясь мрачно смотрящим на них мужчинам, рассматривая женщин за окнами, и начали громко петь, чтобы показать, какие казаки свободные люди.

Перед кремлём Строгановых два племянника Семёна, Никита и Максим, встретили их на горячих, лоснящихся лошадях татарской крови. Сидя в сёдлах, Ермак и оба Строгановых обнялись, трижды расцеловались друг с другом в щеки и сразу же поняли, что не обманулись в своих ожиданиях.

— Богатая, мирная земля, — весело сказал Ермак. — В Московской империи едва ли такое возможно.

— Мы поддерживаем порядок, вот и всё. — Максим Строганов посмотрел на колышущуюся волну конских тел и казачьих голов. — Царь предоставил нам право решать самим все вопросы на занятых нами территориях.

Ермак Тимофеевич понял. Это было первое скрытое предупреждение, первый удар сзади, исподтишка. Он широко улыбнулся, но его тёмные глаза сверкнули. Глаза медведя, не знающие жалости.
— Мы ответили на призыв защитить христианство, — сказал он. — Господь на небесах отблагодарит нас за это - и Семён Строганов тоже!

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/73439/406603

Переводчики: Antim, victoria_vn