Готовый перевод The Plague Charmer / Заклинатель чумы: Chapter 20 Sara

Глава 20

Сара

Если у ребёнка коклюш, поднесите к его губам живую рыбу, пусть подышит в рыбий рот. После этого выпустите рыбу, и она унесёт болезнь с собой на дно морское.
Стервятники снова кричат над крышей. Года вопит так, будто их крики вот-вот вынут из неё душу. С момента, как нас замуровали здесь, она сидит в уголке, прижимаясь к стене, словно желая с ней слиться. Она постоянно плачет и во сне и когда бодрствует, потеряв грань между ночными кошмарами и своей темницей. Да и я не могу с уверенностью сказать, нахожусь ли я ещё в мире живых или уже мучаюсь в Чистилище.

Даже смерть Элиса оставила Году безразличной, но не был её мужем. Элис яростно вцепился в мою руку, словно роженица во время схваток, но разрешился лишь кровью. Он мочился ей, гадил, кашлял, блевал, пока не исторгнул всю до последней капли, пропитав кровью всю солому в хлеву. Говорят кровопускание исцеляет от всех болезней от зимней лихорадки до летней диареи. Кабы так, мой Элис был бы самым здоровым человеком в Англии.

За свою жизнь я знала его и мальчиком и мужчиной, мы играли с ним уличной грязи, будучи совсем крохами. Я подарила ему первый поцелуй, взяла его за руку во время венчания в часовне, родила ему двоих сыновей, но последние дни он смотрел на меня,как на чужую. Он постоянно просил пить, но его рвало, стоило ему сделать глоток.

Я приготовила немного мясного бульона из забитых коз из жалких водных запасов, хоть у самой горло саднило от жажды. Я попыталась скормить бульон Элису, но он заявил, что я одна из фей, заточивших его внутри холма, и пытаюсь накормить его заколдованной пищей. Он выбил миску у меня из рук.Драгоценная жидкость впиталась в грязную солому. От отчаяния я заплакала, зарыдала над миской пролитого бульона.

Буквально сразу же, он закашлялся, задыхаясь и захлёбываясь собственной кровью, словно тонущий в море. Бездыханный он упал навзничь, закатив глаза. Но я была полностью истощена. Я не смогла выдавить ни единой слезинки оплакивая собственного мужа и Дэвида, что так скоро убрался вслед за ним, словно боялся отстать. Мне оставалось лишь дивится тишине, воцарившейся в вонючем хлеву, чувствуя лишь облегчение от того, что наконец утихли вопли, от которых у меня раскалывалась голова. Их страдания, которые я была не в силах облегчить, наконец-то закончились.

Теперь я сижу на полу, глядя на тонкие красноватые прожилки огня, пульсирующие причудливыми зигзагами в сером пепле очага, безучастная и измученная до такой степени, что смахнуть капельку пота, ползущую по лицу словно паук, было для меня непосильной задачей.Люк сидит в углу, поджав колени, и ревёт словно младенец. Мне следовало бы его утешить, но его лишь разозлит моё сочувствие.

Олдит укачивает Китто и Ибба, издавая невнятное урчание, словно пытаясь заглушить слышимые ей одной голоса. Она не сидела рядом с Дэвидом, когда тот умирал, даже близко к нему не подошла с тех пор, как мы с Люком перетащили его в хлев.

— Дети... Я должна заботиться о детях. Ему уже ничем не поможешь.

Я могу лишь разглядеть тёмный силуэт её Кола, растянувшего у дверей, припав ртом к узкой щели под дверью в попытке поймать жалкие крупицы свежего воздуха и света. Он даже не повернул головы, когда кашель и крики прекратились. Знает ли он, что означает эта тишина?

Я с трудом поднимаюсь на ноги. Земля, кажется, ходит подо мной ходуном, словно дно лодки. Мне приходится крепко схватиться за запястье, чтобы унять дрожь в руке, зажигая одну из пары оставшихся сальных свечей. Я плетусь обратно в хлев.Последняя коза лежит на вонючей соломе вытянув шею и высунув язык. Он поднимает голову жалобно блея. Её бледно-жёлтые глаза обращены ко мне, она словно обращается ко мне с мольбой, как мать к матери. Но даже если бы у нас был хоть глоток воды, он её не спасёт.

Я гляжу на козу, ибо не горю желанием смотреть на трупы мужчин. Но я чую их запах. Нужно лишь время, чтобы привыкнуть к любому смраду, но это зловоние растёт и растёт, словно исходит из твоего нутра. Я не могу больше это терпеть. Мне надо от него избавится. Я должна его похоронить.

Я хватаю лопату и расшвыриваю солому, пока не добираюсь до утрамбованного земляного пола, в который заколотили морскую гальку, чтобы не расплывался. Я пытаюсь выковырнуть их, но они расположены слишком плотно и чересчур глубоко. Даже мотыгой я смогла отколупнуть лишь парочку. Жажда сжала моё пересохшее горло.Никогда я не выкопаю в этом полу достаточно глубокую яму, чтобы похоронить двух взрослых мужчин.Мне остаётся лишь покинуть их, кое-как прикрыв хлипкую дверь в плетёной перегородке между хлевом и жилой частью дома.

Дай мы тогда Дженивер то, что она требовали, или хотя бы пообещай... Если бы я пообещала, был бы Элис сейчас жив? сидела бы я сейчас на солнышке, глядя как Хоб бежит ко мне с вершины холма, сочиняя на ходу очередную небылицу. Надо было её тогда послушать. Я должна была поверить ей, умолять спасти всех нас, даже если остальные деревенские останутся безучастны. То что просила Дженивер сейчас не кажется такой уж непомерной платой.Если бы я пожертвовала собой, она пощадила бы Элиса. А маленький Хоб, она тоже забрала его?

Коза смотрела на меня, когда я перерезала ей горло. Она не сопротивлялась и едва дёрнулась, когда кровь обагрила мои руки. Я тащу тушу в дом. От лёгких и печени ещё идёт пар, я бросаю их в варочный горшок. У меня нет ни дров, ни сухой травы, чтобы их приготовить, но что я ещё могу с ними сделать? Окровавленные ноги, тушу и голову я подвешиваю к потолочным балкам. Мне не хочется опять возвращаться в хлев. Кровь капает на сухой папоротник. Я вижу её везде, куда не брошу взгляд, она прибывает, словно прилив.

Года издаёт резко вскрикивает, словно от удара. Она смотрит на ободранную козью голову. Мёртвый взгляд изучает её сверху вниз. Она хватается за живот, по телу пробегает судорога. У неё начались схватки! Но этот склеп не место для новорожденного. Очаг еле тлеет, а сальная свечка почти догорела. Нам нужны свет и тепло, чтобы принять ребёнка.

— Люк разломай стол и табуретки на дрова, надо разжечь очаг.

Он даже головы не поднял. я встряхиваю его.
— Займись столом! Пошевеливайся! Года вот-вот родит.

— Отстань! Мой отец мёртв! Ты забыла? Тебе на это плевать?

— Мой муж умер... мой муж! — срываюсь я на крик. — Теперь ты главный мужчина в доме. Думаешь, твой отец сидел бы сейчас сложа руки, позволив младенцу замерзнуть? Ему было бы стыдно за такого сына.

Люк сердито смотрит на меня. Даже в этом тусклом свете я могу видеть, как его глаза сверкнули от гнева. Он хочет, чтобы на месте отца сейчас лежала я.

Он нехотя поднимется.
— И чем по-твоему я должен всё это рубить? У нас в доме даже топора нет. Отец оставил его снаружи на куче дров, перед тем как нас здесь замуровали... Почему он не взял его? Почему?

Он расплакался, и мне больно на это смотреть. Время – единственное, что у нас осталось, но растрачивать его на слёзы –непозволительная роскошь.

— Тогда найди что-то, чем можно разбить стол. В хлеву.., — но я не могу заставить его войти туда.

— Года зовёт Олдит, когда на неё накатывает очередная волна судорог. Олдит сажает маленькую Ибб на папоротник, а крошку Китто – ей на колени, чтобы держать обоих в поле зрения, пока она разминает живот сестры. Она думает, что их здесь кто-то похитит? Ибб во все глаза смотрит вверх, ка корчится и стонет Года. Мы задираем её сорочку, посмотреть на подходе ли ребёнок. Ибб наблюдает за этим с едва ли большим интересом, чем когда-то за рождение козлят и жеребят. Взгляд Годы приковала окровавленная козья голова, что висит над ней. Её затуманенный взор смотрит на Году сверху вниз.

Сальная свечка вспыхивает и угасает, погружая нас во мрак. Люк ощупью пробирается к тлеющим уголькам в очаге. Он отломал от стола ножки и бросил их на гаснущие угольки. Я дую на них, пытаясь раздуть огонь, и, наконец, мне это удаётся.
Языки пламени взмывают вверх, заливая комнату кроваво красным светом. Однако четыре ножки быстро прогорят.

— Столешница никак не разламывается, — пробормотал Люк.

— Добротное прочное дерево, оно долго нам прослужит, — сказал Элис, сияя от гордости, и хлопнув ладонью по столу, который он только что закончил мастерить.— Это стол ещё выдержит не только наши бренные тела перед отправкой в последний путь, но и, Бог даст, нашего внука.

Но даже вспоминая его ладонь, гладящую стол, у меня перед глазами та же самая рука, вцепившаяся за меня в агонии. Видно на то была Господня воля, злая воля, чтобы этот стол пережил своего хозяина. Внезапно мне хочется, чтобы его разнесли в щепки, сожгли дотла, уничтожили не ради свети и тепла, просто он не должен существовать, после того как муж умер.

— Господи-Боже, Люк, — взорвалась я. — Ты даже на это не способен. От тебя толку, как от сопливой девчонки.

Сказала — словно плетью стегнула. Я знала цену своим словам, но не собиралась брать их назад.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74244/430469

Переводчики: zvejnieks78