Готовый перевод Lethal White R. Galbraith / Смертельная белизна Р. Гэлбрейт: 34

Но кто же мог предвидеть, куда все это заведет? Я, во всяком случае, не мог.

Генрик Ибсен "Росмерсхольм"

Покрытое дымкой ясное небо, обещающее еще один летний день, еще не стало по настоящему теплым, когда Робин пришла на следующее утро в кафе, ближайшее к дому Чизвела. Она могла бы выбрать один из круглых столиков снаружи, на тротуаре, но вместо этого приютилась в углу кафе, где должна была встретиться со Страйком, обхватив для удобства ладонями латте,. Отражение ее в эспрессо-машине было бледным и усталым.

Каким-то образом она знала, что Страйка здесь не будет, когда она придет. Ее настроение было одновременно и подавленным и нервным. Она предпочла бы не оставаться наедине со своими мыслями, но вот она здесь, наедине лишь с шипением кофеварки, замерзшая, несмотря на куртку, которую схватила на выходе из дома, и полная беспокойства о предстоящей конфронтации с Чизвелом, который мог бы придраться к своему счету, после катастрофической драки Страйка с Джимми Найтом.

Но это не все, что беспокоило Робин. В то утро она проснулась от сбивающего с толку сна, в котором фигурировала темная фигура Шарлотты Росс в ботильонах на шпильках. Робин сразу узнала Шарлотту, когда увидела ее на приеме. Она старалась не смотреть на бывшую пару, пока они разговаривали, рассердилась на себя за то, что так остро интересуется тем, что проходило между ними, тем не менее, даже когда она переходила от группы к группе, бесстыдно самолично вступая в разговоры в надежде найти неуловимую Элспет Кертис-Лейси, ее глаза искали Страйка и Шарлотту, и когда они вместе вышли с приема, она испытала неприятное ощущение в животе, похожее на падающий лифт.

Она приехала домой не в состоянии думать ни о чем другом, что заставило ее почувствовать себя виноватой, когда Мэтью вышел из кухни, жуя бутерброд. У нее сложилось впечатление, что он пробыл дома недолго. Он подверг зеленое платье тщательному осмотру, очень похожему на тот, которым Кинвара одарила ее. Она хотела пройти мимо него наверх, но он преградил ей путь.

- Робин, ну же. Пожалуйста. Давай поговорим.

Поэтому они отправились в гостиную и поговорили. Устав от конфликтов, она извинилась за то, что обидела Мэтью, пропустив матч по крикету, и за то, что забыла обручальное кольцо в их годовщину. Мэтью, в свою очередь, выразил сожаление по поводу того, что он сказал во время воскресной ссоры, и особенно по поводу замечания об отсутствии у нее достижений.

Робин казалось, что они передвигают шахматные фигуры на доске, которая вибрировала в преддверии подземных толчков. Уже слишком поздно. Ты ведь знаешь, что все это уже не имеет значения?

Но когда разговор закончился, Мэтью сказал:
- Значит, у нас все в порядке?

- Да, - ответила она. - Все хорошо.

Он встал, протянул ей руку и помог подняться с кресла. Она заставила себя улыбнуться, а он крепко поцеловал ее в губы и начал стягивать зеленое платье. Она услышала, как рвется ткань вокруг молнии, и когда она начала протестовать, он снова накрыл ей рот.

Она знала, что может остановить его, знала, что он ждет, когда она его остановит, что ее проверяют: некрасиво, исподтишка, что он будет отрицать то, что он на самом деле делает, что он будет утверждать, что это он жертва. Она ненавидела его за то, что он делает это таким образом, и часть ее хотела быть такой женщиной, которая могла бы освободиться от своего отвращения и от своей собственной воспротивившейся плоти, но она слишком долго и слишком сильно боролась, чтобы вернуть себе свое собственное тело, чтобы менять все таким образом.

- Нет, - сказала она, отталкивая его. - Я не хочу.

Он тотчас же отпустил ее, как она и предполагала, с выражением, смешанным с гневом и триумфом. Внезапно она поняла, что не обманула его, когда они занимались сексом в юбилейный уикэнд, и, как это ни парадоксально, почувствовала к нему нежность.

- Извини, - ответила она. - Я устала.

- Да, - сказал Мэтью. - Как и я.

И он вышел из комнаты, оставив Робин испытывать спиной холодок в месте разрыва зеленого платья.

Где же Страйк? Было пять минут десятого, и ей нужна была компания. Она также хотела знать, что произошло после того, как он покинул прием с Шарлоттой. Все что угодно было бы предпочтительнее, чем сидеть здесь и думать о Мэтью.

Мысль словно призвала его: у нее зазвонил телефон.

- Извини, - сказал он, прежде чем она успела что-либо произнести. - Подозрительный пакет в чертовом Грин-парке. Я застрял в метро на двадцать минут и только что получил сообщение. Я приеду так быстро, как только смогу, но тебе придется начать без меня.

- О, Боже, - сказала Робин, закрывая усталые глаза.

- Извини, - повторил Страйк, - я в пути. Вообще-то, мне нужно тебе кое-что рассказать. Прошлой ночью произошла странная вещь... о, погоди, мы тронулись. Скоро увидимся.

Он повесил трубку, оставив Робин с перспективой в одиночку столкнуться с первыми излияниями гнева Джаспера Чизвела, и до сих пор борющуюся с бесформенным чувством страха и страдания, которые кружились вокруг темноволосой, изящной женщины, которая представала перед ней итогом шестнадцатилетнего знакомства и воспоминаний, когда речь заходила о Корморане Страйке, что, Робин говорила себе, не должно иметь значения (ради бога, неужели у тебя не достаточно проблем без переживаний по поводу личной жизни Страйка, тут не о чем беспокоиться)…

На губах она внезапно почувствовала обвиняющее покалывание, куда перед больницей приземлился промахнувшийся поцелуй Страйка. Будто пытаясь смыть его, она осушила остатки кофе, встала и вышла из кафе на широкую прямую улицу, которая состояла из двух симметричных линий одинаковых домов девятнадцатого века.

Шла она быстро, не потому, что спешила вынести всю тяжесть гнева и разочарования Чизвела, а потому, что движение помогало развеять неприятные мысли.

Подойдя к дому Чизвела точно в назначенное время, она задержалась на несколько обнадеживающих секунд у блестящей черной входной двери на случай, если Страйк появится в последний момент. Но он не появился. Поэтому Робин взяла себя в руки, поднялась по трем чистым белым ступенькам и постучала во входную дверь, которая закрывалась на задвижку и стояла приоткрытой на несколько дюймов. Приглушенный мужской голос крикнул что-то, что могло быть “входите”.

Робин прошла в маленький темный холл, от которого уходила закрученная лестница. Оливково-зеленые обои были тусклыми и местами отходили. Оставив входную дверь, как она ее нашла, она позвала:

- Министр?

Он ничего не ответил. Робин осторожно постучала в дверь справа и открыла ее.

Время замерло. Казалось, что перед ней развернулась сцена, прорывавшаяся сквозь сетчатку в неподготовленный к этому разум, а шок держал ее стоящей в дверном проеме - рука все еще лежала на ручке, а рот был слегка приоткрыт - пытаясь понять, что она видит.

В кресле королевы Анны сидел человек с раскинутыми ногами и свисающими руками, а вместо головы у него была блестящая серая репа, в которой зиял вырезанный рот, но не было глаз.

Тогда Робин с трудом поняла, что это не репа, а человеческая голова, одетая в прозрачный пластиковый пакет, в который из большой канистры бежала трубка. Мужчина выглядел так, будто бф был задушен. Его левая нога лежала боком на коврике, открывая маленькую дырочку в подошве, его толстые пальцы свисали, почти касаясь ковра, и было пятно в паху, где его мочевой пузырь опорожнился.

И тут она поняла, что в кресле сидит сам Чизвел, и что его густая масса седых волос плотно прижата к лицу в вакууме, созданном мешком, и что раскрытый рот втянул в себя пластик, отчего он так мрачно зиял.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/74630/420680

Переводчики: Miledifire