Готовый перевод Gentleman captain / Джентльмен капитан: 17-19

Глава 17

Я отправил Мартина Ланхерна и Джулиана Карвелла найти «Ройал Мартир» и предупредить капитана Джаджа о тёмном корабле. Макферран был рад услужить и предложил отвезти их на своей лодке узкими каналами, в которых «Юпитеру» не пройти, и я с радостью согласился. Следующие несколько часов прошли в подготовке корабля к отплытию или к бою, если будет такая необходимость, даже при столь явном превосходстве противника. У каждой пушки покоились по несколько ядер, а капрал корабельной полиции выдал ручное оружие, и каждый матрос получил что-нибудь из впечатляющего арсенала алебард, полупик, мушкетов и сабель. Строгая флотская дисциплина, несколько ослабевшая на судне в последнее время, была жёстко восстановлена Джеймсом Вивианом и боцманом Апом. Остро, как никогда, ощутив, что на палубе я никому не нужен, и я лишь мешаюсь спешащим по делам матросам, я спустился в каюту. Там я стал изучать карты, пытаясь из глубин, мелей, приливов и ветров выработать какую-то стратегию, хотя сам не представлял, кого собираюсь победить.

С наступлением вечера на меня снизошло странное спокойствие. При мне графиня приказала Макдональдам занять все возвышенности вокруг гавани, где мы стояли на якоре, в том числе и посещённый мной ранее старый форт – по крайней мере, так перевела она мне команды, отданные ею на гэльском своим гребцам. Я знал, что дозорные увидят приближающийся корабль задолго до того, как он подойдёт близко, и у нас будет достаточно времени, чтобы подготовиться к битве или удрать в открытое море. И потом, и Лэндон и Рутвен придерживались единого мнения, что ни один капитан, как бы хорошо ни знал он эти воды, не решится подойти к нам ночью через узкие фьорды, мимо грозных скал. Берег же - территория Гленранноха, а значит, безусловно, враждебен, но оттуда на нас уж точно не нападёт военный корабль. Я выставил дополнительных дозорных на случай атаки с земли или с лодок, однако, по общему решению моих офицеров, мы не оказались бы в большей безопасности, даже находясь на верфи в Чатеме.

Джеймсу Вивиану хотелось атаковать загадочный корабль, но офицеры согласились, что он слишком велик и, кроме того, у нас нет доказательств, что он враждебен – не дай Бог, я спровоцирую войну со шведами или, хуже того, с голландцами, беспричинно напав на их судно! Даже если это и впрямь корабль Гленранноха, здравый смысл подсказывал оставаться на месте, стоя на якоре между ним и его вероятным местом назначения - землями генерала; тем более, что старший офицер ясно приказал мне находиться на этой якорной стоянке. Вивиан смирился без лишних обид, моряк в нём превозмог жаждущего славы юнца.

Мы пообедали все вместе – позже, чем обычно – в моей каюте, освещённой фонарями и свечами. Дженкс снова сотворил отрадное чудо: восхитительный бифштекс из купленной у Макдональдов и забитой на берегу коровы, с изобилием рыбы и сыра. На этот раз мы были веселы и почти единодушны. Только угрюмое молчание Стаффорда Певерелла, подчёркнутое его неприятно шумной манерой еды, омрачало дух застолья. Вскоре Джеймс Вивиан изрядно захмелел. Я был рад, что он не завёл разговор о своём убитом дяде. Джеймс радостно пел о девушке из Труро, в которую был влюблён, и я напомнил ему, что несколько дней назад он пел ту же песню о девушке из Бодмина. Даже Малахия Лэндон был само очарование, ненависть морского волка к джентльменам-капитанам на время была позабыта. Возможно, ему доставляло извращённую радость скорое осуществление всех тёмных предсказаний его небесных карт. Я осмотрел собравшихся и подумал: воистину, ничто так не объединяет военных, как предстоящая битва.

Но во время веселья и смеха, я продолжал думать о недавних пушечных учениях, о бортовом залпе загадочного корабля и о том, что он сделает с нами, если подойдет на расстояние выстрела.
Офицеры покинули меня, и я разулся, однако Маск всё не уходил, слоняясь по каюте, изображая какую-то работу. Воинственная лихорадка прочих не тронула его – он, казалось, куда больше интересовался, соблазнил ли я графиню. «Или она вас», - хохотнул он. Я подозревал, что разделяя тревоги моей матери о наследнике, он счёл вдовствующую леди Ардверран подходящим племенным материалом. Без сомнения, высокий ирландский титул тоже не повредит наследнику Рейвенсдена. Я легко мог представить, как старый негодник изобретает разные способы избавиться от Корнелии, некоторые из которых наверняка включают их совместный побег (ибо для меня никогда не было тайной то, как страстно он желал её). Маск обладал многими странностями, но, пожалуй, самой неожиданной была безграничная и непоколебимая преданность, которую он выказывал – пусть и в чрезвычайно заунывной форме – дому Квинтонов.

Разнюхивая и выспрашивая, Маск допил остатки эля и вина из графинов на столе, ворча, насколько хуже он ел и пил в королевском флоте, чем в Рейвенсден-хаусе. Добрый капитан, конечно, так не думает, заметил он кисло: доброго капитана щедро развлекают на земле и на море графини и менее важные персоны.
- Эти шотландцы вообще что-нибудь делают, кроме как едят, пьют и охотятся? – с негодованием вопросил он, хлебнув из графина и утёршись рукавом. – Что напомнило мне вот что: вы завтра снова приглашены, в полдень. Для верховой прогулки, по-видимому. Не сомневаюсь, там будут эти их бегуны, нагруженные ветчиной и виски. Ба! А я стану довольствоваться твёрдым сыром и корабельными сухарями. Опять.

Я не мог принять приглашение на охоту, когда рядом находился чужой и, возможно, враждебный корабль, и сказал об этом Маску.
- Никак нельзя отказаться, капитан, - хитро проговорил он. – Это же не что иное, как приказ.
«Приказ?» Кто, помимо капитана Джаджа, смеет мне приказывать? Без него, здесь, в своей каюте, я олицетворял высшую власть в местных водах, после Бога и короля. И учитывая, что король за сотни миль отсюда в Уайтхолле, а Бог предположительно занят другими делами, мне не грозили никакие приказы.
Маск театрально воззвал к своей памяти:
- Как же выразился этот огромный старый турок? Или он поляк? Словом, этот Шимич, свирепый уродливый дикарь. – Глаз-бусинка уставился на меня, пока я ждал продолжения. – Ах, да. «Вице-адмирал побережья Аргайла, Кинтайра и Мойдарта», вот как он сказал. Другими словами, генерал Кэмпбелл из Гленранноха.

Если бы мне вздумалось, я мог бы запросто отмахнуться от так называемого приказа – что я и сказал Маску в выражениях, от которых он принялся возмущённо сновать по каюте. Вице-адмиралы побережья имели размытые права на корабли, потерпевшие крушение в их графствах, и не обладали никакой властью над капитанами королевского флота. Гленраннох не мог мне приказывать, и он знал это. Но он явно был хорошим стратегом, во всех смыслах этого слова, и понимал, что приглашение в такой категоричной форме заставит меня задуматься. Я отпустил Маска и сидел в одиночестве, глядя на море за окном и взвешивая в уме сложившуюся ситуацию. Наконец я решил, что если к полудню не получу донесений о таинственном корабле, то приму приглашение Гленранноха. Ибо, как он должен был догадаться, меня переполняло любопытство о том, что же связывает Колина Кэмпбелла и вдовствующую графиню Рейвенсден, мою мать.

***

Было очень раннее утро, едва пробили семь склянок ночной вахты – такие названия становились мне привычнее, чем старое «полчетвёртого утра». Однако я уже расхаживал по каюте: мои сны, переполненные битвами и графинями на подушках, не оставляли места безмятежной дрёме. Я услышал крик дозорного и вышел на палубу. Джеймс Вивиан нёс вахту. Он стоял у поручней правого борта, глядя в сторону земли на небольшую рыбацкую лодку, что двигалась в нашу сторону. К моему восторгу, его мальчишечье лицо расплылось в радостной улыбке при моём приближении, он дотронулся пальцами до шляпы и начал со смехом объяснять:
- Вот, сэр. Кажется, я стал свидетелем малого чуда. Не думал, что мы снова увидим преподобного Гейла раньше дня рождения короля.
Мы стояли в дружелюбном молчании, глядя, как лодка лавирует в нашем направлении. Через какое-то время она подошла к кораблю, и Фрэнсис Гейл, сопровождаемый юным Андревартой, взошёл на борт. Он был, на удивление, абсолютно трезвым и выразил желание поговорить наедине в моей каюте, и я тут же предложил позавтракать вместе. Гейл проявил непривычную набожность, даже произнёс молитву над хрустящим беконом Дженкса, какое-то время вёл мирную беседу о погоде и о пустынной красоте этой земли и вдруг повернул разговор на тему, занимавшую мои мысли всё утро.

- Ваша графиня, капитан, - начал он, – полагаю вам не известна её девичья фамилия?
Этого я не ожидал. Так спокойно, как только мог, я признался, что нет, и Гейл прожевал ещё кусок бекона, прежде чем продолжить.
- Когда я услышал, кто принимал вас в тот первый раз в ее замке, я задумался о титуле графини Коннахт, и мне показалось, что я слышал его раньше. – Он умолк, положил себе ещё еды и продолжил. – Но, видите ли, капитан Квинтон, я не доверяю своей памяти после стольких лет портвейна и кошмаров. Мне нужна была книга с родословными, и от парнишки Макферрана я узнал о существовании приличной библиотеки поблизости, хотя это было столь же невероятно, как если бы Моисей попал на пир, взобравшись на гору Синай.

Он объяснил, что не далее двадцати миль вглубь суши, в ничем не примечательной убогой горной деревушке находится поразительное сокровище: низенькая церковь, на вид - как амбар, а на чердаке у нее общедоступная библиотека - щедрый дар просвещённого лорда тех мест, хранимый пастором, чересчур ревностным, на вкус Гейла, но образованным. Там-то, по его словам, он и нашёл нужную книгу.
Трезвый завтрак Фрэнсиса Гейла, очевидно, закончился, он достал кожаный бурдюк, и, когда он вынул пробку, я узнал насыщенный аромат воды жизни. Священник глотнул прямо из бурдюка, но меньше, чем было ему свойственно раньше, и причмокнул.

- О’Дара звали вашу леди до того, как она прибыла сюда худенькой девчушкой. Тогда Нив О’Дара, теперь леди Нив Макдональд из Ардверрана. А имя О’Дара я частенько слышал, живя в Ирландии в пору, предшествовавшую Дроэде.
Я давно забыл о своём завтраке. Отодвинув блюдо в сторону, я кивнул Гейлу, чтобы тот продолжал.
- Повстанцы-католики в те времена имели собственное государство, независимое во всём, кроме имени: они называли его Конфедерацией. Несколько лет, пока Англию раздирала гражданская война, они рассылали посольства по всей Европе и даже принимали ответные визиты. Не обошлось и без участия папского нунция. Я разок встречал его в Килкенни, году в сорок шестом или сорок седьмом.
Гейл замолчал. Я подумал, не вспоминает ли он те непохожие на нынешние дни, когда был молод, трезв и влюблён. Я не решался прерывать его, поскольку, как и у большинства англичан, знаний об Ирландии и истории её страданий у меня – с гулькин нос .

Шло время. Гейл съел ещё бекона и выпил немного виски. Я сделал большой глоток лёгкого пива.
- Прислуживал нунцию один из местных, - наконец продолжил он. – Епископ-ирландец, которого как перспективного послушника заметили, и он получил обучение в Ватикане и у Инквизиции. Уже тогда он пользовался репутацией лучшего политика среди ирландских папистов. Поговаривали, однако, что он скорее следует урокам синьора Макиавелли, чем Господа нашего. Его я тоже встречал тогда в Килкенни, и должен согласиться с этим мнением. Копна ярко-рыжих волос, хотя они, наверное, поседели теперь. И, возможно, самый острый ум из всех, какие мне встречались. Его звали, - Гейл замер и взглянул на меня, - О’Дара. Ардал О’Дара. Младший брат графа Коннахта на тот момент, и дядя вашей леди.

Я слушал со всё возрастающей тревогой. Конечно, мне было известно, что леди – папистка, как и подавляющее большинство местного населения, но так дело обстояло и с половиной придворных короля Карла. Более того, даже в те ранние годы его правления, уже появились слухи об истинной вере самого монарха. Однако я легко относился к этой проблеме. Для моей матери папизм всегда был более приемлем, чем несущая смерть королям гидра раскола и множество несуразных протестантских сект, расцветших во времена Кромвеля и Республики, и я унаследовал её верования. И потом, моя бабушка, в девичестве Луиза-Мари де Монконсье де Бражелон, вдовствующая графиня Рейвенсден, умерла с чётками в руках, проведя немалую долю последних лет жизни в бесплодных попытках обратить любимого внука в свою веру. Нет, я не чувствовал и капли истерического страха перед Римом, движущего многими моими соплеменниками. Моя неприязнь к казначею Стаффорду Певереллу была вызвана не его верой, а самой его сущностью. Тем не менее, слова Фрэнсиса Гейла имели совсем иное значение, и я боялся услышать окончание его речи.

Он взял ещё хлеба, чтобы составить компанию виски, и продолжил:
- В наши дни он куда более велик – человек, которого я знал как епископа Ардала О’Дара из Ратмаллана, теперь князь церкви в красных одеждах, ни больше ни меньше. Кардинал-архиепископ Фрасконы, вот как теперь его зовут. Чудесная епархия на Сицилии, богатая урожаями и вином, с хорошей морской торговлей, как говорят книги из библиотеки в деревне Инверларих. Должно быть, он очень богат, этот кардинал О’Дара. Хотя и не так богат, как его лучший друг. – Гейл отодвинул свою тарелку и откинулся на стуле, сложив руки на круглом животе. – Вы, конечно, слышали о Фабио Киджи.
Я покачал головой и готов был вступить в разговор, но он, наверное, почувствовал, что достаточно долго наслаждался моментом, а моё терпение в вопросах истории Ирландии и высшего духовенства не было безграничным, и поднял руку, чтобы задержать меня.
- Семья Киджи, капитан, уже веков владеет из величайших банкирских домов в Европе. Что, наряду с махинациями его милого друга кардинала Ардала О’Дара на конклаве, несомненно, объясняет, почему Его Высокопреосвященство кардинал Фабио Киджи зовётся нынче Его Святейшеством папой Александром Седьмым.

***

После ухода Гейла я ещё около часа просидел в одиночестве. Я даже попросил Маска удалиться. Голова шла кругом от мыслей о папах, кардиналах, армиях и о муках адовых. Я слышал, как стараниями вахты левого борта у меня над головой оживает корабль: матросы мыли палубу, укладывали канаты и выполняли сотни других работ, обычных для военного корабля. Я различал легкий запах смолы: святой закон моряков гласил, что каждый день к чему-нибудь на борту должна быть применена смола, не важно, есть в том нужда, или нет. Однако ничто не задерживало моего внимания. Я уставился на страницы капитанского журнала, всё ещё ожидающие моей записи за прошлый день, но даже написанных ранее слов не в состоянии был прочесть. Я взял лоцию и, глядя на карту, попытался вспомнить всё, что мог, из своих путешествий в бёлине леди Макдональд и в рыбацкой лодке юного Макферрана. Подойдя к кормовому окну, я открыл шкатулку с инструментами деда, произвел измерения и провёл ряд вычислений. Я изучил таблицу приливов и измерил расстояния на карте. Пожалуй, ничем я не занимался так сосредоточенно с тех пор, как много лет назад в страхе перед розгой от корки до корки учил латинский букварь Мервина. Впервые я изучал моряцкое дело так, будто от этого зависела сама моя жизнь.
Затем я послал за Китом Фаррелом.

Поначалу я толком не знал, зачем. Я не мог рассказать ему о новом направлении, которое приняли мысли, проносящиеся в моей голове. Он не был мне ровней, и мне не следовало говорить с ним о графине Коннахт, её дяде и о зарождающихся во мне опасениях. Я не мог поделиться с ним ужасом, что сжимал нутро и отдавал желчью в горле: ужасом, что ещё одна моя команда погибнет, что ещё один мой корабль упокоится на дне морском. И не могу признать, что глубоко затаившись, грыз мне душу самый тёмный страх: страх собственной бесчестной смерти, а с ней – исчезновения рода Квинтонов. Как мне хотелось, чтобы Корнелия или мой брат Чарльз волшебным образом перенеслись сквозь сотни миль, чтобы я мог излить им свою тоску! Я даже желал возвращения Годсгифта Джаджа, пусть его характер и приводил меня в замешательство. С ними, по крайней мере, я мог быть откровенен.
Но вместо них у меня лишь Кит Фаррел. Впрочем, он хотя бы обладал навыками, неведомыми моей жене и брату, и мог дать совет, на который те неспособны. Я хотел бы скрыть от него своё настроение и свои намерения, но получить этот совет. На минуту я задумался, затем повернулся к нему с таким бесхитростным выражением лица, какое только было мне под силу.

- Мистер Фаррел, - сказал я беспечно, - сегодня, с вашего позволения, я бы перешёл от теории навигации и управления кораблём к рассмотрению гипотезы. – Озадаченный вид Кита вызвал мою первую искреннюю улыбку. – Вот, что я имею в виду: вообразите себе военный корабль с тем же числом пушек, что и, скажем, у нашего «Юпитера». Теперь давайте представим, будто этот корабль противостоит судну гораздо большей мощи в узких проливах, полных островов, вроде этих, и что вражеский корабль занимает наветренную позицию. Давайте также предположим, что на большом корабле капитан лучше, команда сильнее, а бортовой залп тяжелее. Кроме того, предположим, что у врага есть союзники на суше, потому спустить флаг, оставить корабль и бежать на берег невозможно: ваших людей изрубят на куски. Итак, как вы поступите, мистер Фаррел? Как вы будете действовать, чтобы выжить и спасти корабль и команду?

Фаррел не был учёным человеком, но сообразительности при этом ему было не занимать. Несмотря на мою уловку, он явно понял по меньшей мере часть моего замысла. Кит сел без разрешения и глубоко задумался, лицо его приняло строгое и сосредоточенное выражение.
- Не может ли, - спросил он наконец, - меньший корабль попытаться найти пролив, достаточно глубокий для него, но слишком мелкий для большого корабля?
Я ответил твёрдо, что такого пути не существует: из лоции и своих наблюдений я знал, что его нет.
Он размышлял над проблемой ещё несколько минут.
- В таком случае, капитан, - сказал он, - выходит, ваше положение безнадёжно. Похоже, вы обречены. – Я ждал совсем не такого совета, но прежде, чем я успел перебить, Кит продолжил: - корабль моего отца попал почти в такое же положение в пятьдесят втором году, в зимней битве у мыса Дандженесс, которую мы проиграли голландцам. Мели и песчаные банки окружали их со всех сторон в тех водах, совсем как в вашей истории. – Кит замолчал, будто что-то вспоминая. – Отец служил на одном из старых «Вельпов», тяжеленном и неуклюжем, как слон в посудной лавке. Проворный фрисландец с бортовым залпом вдвое мощнее, чем у них, загнал их в ловушку между отмелей. В последнюю ночь, что мы с отцом провели вместе в нашей пивной, в ту ночь, о которой я уже говорил вам прежде, капитан – он рассказал мне об этой битве, и он научил меня вот чему. – Кит поднял голову и посмотрел мне в глаза. – В такой ситуации, капитан Квинтон, у вас есть один выход – и только один.

***

Когда Кит ушёл, я сел за стол и снова принялся сочинять письма. В те дни многие мои собратья-капитаны нанимали клерков для такой работы. Однако единственным кандидатом на эту должность был бы Финеас Маск, и хотя он, вероятно, обладал всеми необходимыми для этого способностями, он и так уже в достаточной мере правил моей жизнью.
Мистеру Пипсу и его коллегам в Адмиралтействе я написал о состоянии корабля и о готовности шотландцев поставлять нам хорошие продукты, хотя и необязательно по самой низкой цене. Герцогу Йорку я написал об отплытии капитана Джаджа на перехват судна с оружием, о своих опасениях, что оно ускользнуло от него, и подозрении, что это и был тот загадочный корабль, увиденный мной с бёлина леди Макдональд. Королю я не смог написать ничего, кроме «Ваше Величество». Что мог я сообщить о мыслях, мчавшихся одна за другой в моей голове с тех пор, как Фрэнсис Гейл поделился со мной своими генеалогическими открытиями? В конце концов, я излил все свои тревоги и размышления в письмах Корнелии и брату, хотя и виновато ограничился в них лишь самыми поверхностными ремарками о графине Коннахт.

***

С завидной регулярностью ко мне заходили. Я осознал, это и есть обязанность старшего по званию: прочие считают, что у тебя всегда найдётся для них минутка, не замечая, что после всех их визитов капитану совершенно некогда заняться своими делами. Ненавистный Певерелл вновь возник перед моей дверью с намерением доказать, что в корабельных бумагах нет ни ошибок, ни приписок. У меня не было времени на его отчаянные полуправды, и я отослал его прочь. За ним прибыл главный канонир Стэнтон с докладом, что две бочки с порохом отсырели. Я был погружен в свои мысли и лишь сочувственно покивал, что, судя по косым взглядам Стэнтона, было не совсем подходящей реакцией.

Следующим, кто прервал мои размышления, стал Джеймс Вивиан. Увы, он опять занялся поисками убийцы своего дяди. Заикаясь, лейтенант проговорил, что с последней почтой из Данстаффниджа один из матросов получил письмо от своей матери, которая водила знакомство с матерью Пенгелли, убитого клерка капитана Харкера. Джеймс услышал разговор матросов об этом. Получатель письма – кажется, его звали Бэрри – сейчас находился на берегу в команде, отправленной пополнить запасы плотника. Вивиан собирался поговорить с ним по возвращении. Я потворствовал моему юному лейтенанту в его поисках причин смерти дяди, но это была уже старая история, и нынешние известия, наверняка, внесут так же мало ясности, как и другие до них. К счастью, явился Пенбэрон, и наш разговор завершился. Я ободряюще улыбнулся Вивиану и с облегчением повернулся к плотнику. Пенбэрон пришёл доложить о критическом состоянии колдерштока или, возможно, руля, или, вероятно, обоих. Я должным образом отметил это в послесловии к моему письму мистеру Пипсу, затем в некоторой растерянности вернулся к письму королю. Так прошёл день, и всё это время заботы и опасения не оставляли меня ни на минуту.

Уже пробили восемь склянок послеполуденной вахты – или четыре часа. Команда только что приступила к первой собачьей вахте: одной из двух коротких двухчасовых вахт, ломающих привычный распорядок и позволяющих каждому человеку на борту выполнять равную долю своих обязанностей утром, днем и вечером. Тут раздался крик одного из дозорных об очередной приближающейся к нам небольшой лодке. Я не обратил внимания, однако пару минут спустя один из помощников Лэндона явился и доложил, что это лодка юного Макферрана и в ней Ланхерн, Карвелл и какой-то груз. Это было странно: я не думал, что они сумеют так быстро найти «Ройал Мартир» и вернуться. Я вышел на палубу и стал наблюдать, как лодка ловко подошла к нашему борту. Старшина Ланхерн поднялся на палубу и отсалютовал мне, а Макферран и Карвелл с трудом вытаскивали свою ношу, завернутую в один из лодочных парусов.
- Капитан, сэр, - произнес Ланхерн и глубоко вздохнул, – мы так и не встретили «Мартир», но вот, что мы нашли. – Не глядя, он указал на свёрток. – У парня, Макферрана, острый глаз. Он увидел, как это выбросило на берег у…
- Мойдарта, - после паузы продолжил за него Макферран.

Ланхерн кивнул.
- Решили, что нужно поскорее привезти это сюда.
Свёрток положили на палубу. Джулиан Карвелл распутал узлы и развернул парусину. Я не смог сдержать испуганный возглас, ибо передо мной лежал труп. В воде он раздулся, рыбы им попировали, но мне знаком был этот кожаный жилет, и того, что осталось от сурового лица, хватало, чтобы узнать погибшего. Я смотрел на бренные останки Натана Уоррендера, лейтенанта «Ройал Мартир».

***
Мы спустили тело на орлоп-дек, где им занялся хирург Скин. Кого-то отправили за преподобным Гейлом. Мне не пришлось спрашивать у Скина, как Уоррендер умер, даже если бы мнение хирурга хоть чего-то стоило. Было и так ясно, что это не результат некоего грандиозного морского сражения между «Ройал Мартир» и загадочным тёмным кораблём. Я повидал достаточно утопленников, чтобы хорошо знать разницу, но не это заставило команду вздрогнуть от ужаса, смешало мои мысли и приостановило исследование Скина, а верёвки, которыми скрутили запястья и лодыжки мертвеца. Не таким должен был стать конец для человека, честно бившегося против моего отца при Нейзби и с тем же благородством отнёсшегося ко мне, его сыну. Я содрогнулся, вспомнив последние слова, сказанные им мне: «Да смилостивится Бог над теми, чьи дни сочтены».

Подавленный, я вернулся в свою каюту, чтобы дописать несколько слов во всех своих письмах, сообщая получателям об этом новом повороте событий. Я делал это с тяжёлым сердцем: я был уверен, что если Корнелия когда-нибудь и прочтёт мои строки, я уже давно буду мёртв и стану кормом для рыб, подобно Натану Уоррендеру. Запечатав письма, я вручил их Макферрану, чтобы на его лодке они доплыли до замка Данстаффнидж и присоединились к Королевской почте.
Вскоре после этого в дверь моей каюты постучал Джеймс Вивиан. По правде говоря, я совсем забыл о лейтенанте и о новом направлении его изысканий. Неохотно я пригласил его войти. Лицо Вивиана носило глубокий отпечаток страха и неуверенности. Он вдруг показался мне совсем ребёнком, куда младше своих восемнадцати лет.
- Сэр, эта смерть капитана Уоррендера… - прошелестел он и затих, попробовал снова заговорить, но безуспешно. Я налил ему немного лёгкого пива, и он выпил.
- Капитан Уоррендер был человеком непреклонным, мистер Вивиан, - сказал я. – То, как он умер шокировало всех нас.
- Нет, сэр. Не в этом дело. Сэр, это его... - и снова он запнулся, а затем умолк.

Я терпеливо ждал, изобразив на лице ободряющее выражение, хотя, на самом деле, был более чем недоволен его непроходящей одержимостью. Я уже с трудом выносил ее. Наконец он судорожно вздохнул, и сумел описать, внятно и последовательно, как прошёл его день. Человек, которого он хотел расспросить о смерти Пенгелли, вернулся с берега. Это был один из немногих наших девонцев – Уильям Бэрри – осторожный и хитрый плут, не пользующийся популярностью на нижней палубе. Его реакция на известие о страшной участи Уоррендера была сильной и совсем нехарактерной, настолько, что именно он попросил разрешения поговорить с Джеймсом Вивианом прежде, чем тот успел сам найти его.
Вивиан дрожал так сильно, и речь его была так прерывиста и несвязна, что моё терпение начало иссякать. Я был резок с ним и велел говорить по существу. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел овладевшую им панику. Он молча протянул руку. В ней лежало смятое письмо. Я вопросительно взглянул на лейтенанта, он кивнул, продолжая протягивать мне письмо, и я взял его.

«Любимый сын, - было неловко выведено корявым почерком, –
прости своей Ма это письмо, писаное за меня констеблем, но жуткая история взбудоражила всю деревню, и я не могла не послать тебе весточку. Дело в госпоже Роуз, вдове, приехавшей из Корнуолла и вышедшей замуж за старого Исаака Роуза (у него была ферма в Калхеле, если помнишь, хотя ты тогда, по правде, был совсем ещё крохой). Ужасные вещи произошли с её сыном, что звался Пенгелли, он был помощником у торговца из Труро, когда она появилась здесь. Да хранит Бог его душу, она узнала, что сына встретил чудовищный конец – его зарезали, как борова, на дороге в Хамптоншире. Ещё она рассказывала о его последнем хозяине, твоём бывшем капитане Харкере. Тоже убийство, говорит. Я так напугана, ты должен простить свою старую Ма, но во имя нашего драгоценного Спасителя, напиши мне, сын – эти тёмные дела так тяжко давят на моё сердце, мне нужно знать, что ты в целости. Госпожа Роуз исполнена горя и взывает в своих бедах к брату на другом корабле, что плывёт с вами. Говорит, он офицер, звать Уоррендер, хотя, наверное, она не в себе, ведь я слышала, во время войны он был в кавалерии Чудли…»
- Сэр, это мать Пенгелли, - заговорил Вивиан, не в силах сдерживаться, пока я читаю. – Её девичье имя было Уоррендер.

Мужчинам трудно хранить секреты, ибо наши имена неизменны, но женские тайны могут вечно прятаться за новыми именами, что получают они в каждом новом браке. Дважды в тот день я познал этот урок среди далёких западных оплотов Шотландии, и с тех пор не раз находил повод убедиться в его пользе. Макдональд и О’Дара, Пенгелли, Роуз, Уоррендер – так долго скрываемые истины. Я стоял перед Джеймсом Вивианом, а имена всё повторялись и повторялись у меня в голове.
Тогда, и только тогда, с моих глаз, наконец, упала пелена.

Глава 18

Мы похоронили Натана Уоррендера ранним утром следующего дня, в Страстную пятницу, на кладбище древнего покосившегося кёрка – так шотландцы называют церковь – что стоял на одном из мысов напротив нашего рейда. Макферрану удалось отыскать местного пастора, дряхлого старика, который был убеждён, будто я – маркиз Монтроз, вернувшийся из мёртвых, и без возражений позволил преподобному Гейлу провести службу. Возражения возникли со стороны самого Гейла. Уоррендер был мятежником и, несомненно, раскольником, творившим зло против короля и церкви. Он поднял оружие против помазанника Божьего. Это правда, сказал я. Но кем бы ещё он ни был в своей жизни, Натан Уоррендер умер флотским офицером на службе у короля Англии, и мы обязаны отдать должное его рангу. Более того, он сражался не только против короля, он стал свидетелем гибели моего отца, но он с почтением относился к его памяти. Может, у Фрэнсиса Гейла и нет желания простить или забыть, сказал я ему, но Мэтью Квинтон готов сделать это.
Тело Уоррендера, завёрнутое в парусину, с пляжа доставил почётный караул из матросов, возглавляемый Джеймсом Вивианом. Мартин Ланхерн следовал за телом, а Карвелл, Леблан, Ползит и Тренинник вчетвером несли его. Они опустили свою ношу у края могилы, и Гейл, достав новый молитвенник, стал читать погребальную службу. Он с вдохновением произносил слова девяностого псалма, величественное «Владыка, Ты – наше прибежище», но я знал, что думал он, скорее, о собственной жизни, а не о бренных днях Натана Уоррендера.

«Тысяча лет в очах Твоих, как день вчерашний, что минул, и как стража в ночи. Словно наводнением уносишь людей; они проходят, как сон. Они – как трава, что утром взошла: утром она цветёт и зеленеет, а вечером вянет и засыхает. Возвесели нас за дни, когда Ты наказывал нас, и за годы, в которые мы испытывали бедствие…»
В ту Страстную пятницу я стоял в бледном утреннем свете и думал о других смертях, прежних, нынешних и грядущих. Всё на тихом разрушенном кладбище на холме было абсолютно недвижимо. Легкий ветерок принес запахи весны, а бормотание моря заполняло пустоту. Я чувствовал себя ошеломляюще живым, но переполненным печалью. Мои мысли вновь вернулись к одинокому солдату, которого мы хоронили так далеко от его дома, и я попытался вслушаться в слова богослужения.

«Человеку, рождённому женщиной, - напевно читал Гейл, - суждено жить недолго и в мучениях. Он взойдёт и увянет, подобно цветку; он пронесётся как тень, и нигде не задержится. Посреди жизни мы объяты смертью…

Хоть слова и были изменены, я вдруг вспомнил, как впервые услышал их, в версии старого и теперь заброшенного молитвенника королевы Елизаветы. Это произошло на похоронах моего деда в Рейвенсден-Эбби. Даже пятилетним ребёнком я подумал, как ложно звучат слова: «суждено жить недолго и в мучениях», когда мне казалось, что мой дед жил вечно и был полон беззаботной радости до последнего дня. Однако услышав их снова спустя всего несколько недель на похоронах отца, я уже подумал иначе. Наверное, между двумя этими погребальными службами, случившимися так скоро одна за другой, я повзрослел быстрее, чем это свойственно большинству детей пяти лет.
Джеймс Вивиан, такой же, как и Уоррендер, лейтенант, бросил горсть земли на саван, когда тело опустили в неподатливую шотландскую почву, и Гейл продолжил богослужение. «Коль возжелал Господь Всемогущий своей великой милостию принять душу брата нашего, ныне почившего, мы предаём земле тело его: земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху…»
Я смотрел на море за кладбищем и думал о тех, кого любил, и кто теперь обратился в прах: о деде с бабкой, об отце и сестре. Вскоре эти слова произнесут и надо мной, ибо живым я не покину здешние воды.

Служба закончилась. Ланхерн скомандовал почётному караулу "смирно". Мушкеты в руках матросов всегда смотрелись неловко, но среди них нашлись ветераны корнуоллской пехоты Гренвиля. Они были лучшими, и знали свое дело. Когда останки Натана Уоррендера навеки исчезли под землёй, по команде старшины они дали дружный залп. На рейде «Юпитер» дал траурный салют из пяти орудий, и приглушённая канонада разнеслась эхом по холмам Шотландии.
Джеймс Вивиан первым заметил небольшую группу всадников, приближающихся к церкви. Их было шестеро, с двумя запасными конями позади. Один всадник был выше остальных, он легко и уверенно сидел на лошади, которая для него была мелковатой, я узнал в нём хорвата Шимича. Он ехал следом за лошадью, которая, наоборот, казалась слишком большой для своего малорослого наездника. Гленранноха.
Группа остановилась у стен кёрка. Генерал спешился, подошёл к нам и отдал дань уважения умершему, мрачно салютовав мечом.

***

- Я узнал о смерти, - сказал он мне вполголоса. - Полагаю, вы не захотите сильно удаляться от корабля, но мы могли бы проехаться по окрестностям. Мне есть что показать вам всего в нескольких милях отсюда.
Я колебался. Тёмный корабль мог всё ещё скрываться поблизости, Джадж и «Ройал Мартир» исчезли, а то, как умер Уоррендер прозвучала сигналом тревоги для всей моей команды. Ради чего капитану «Юпитера» оставаться на берегу в компании человека вроде Гленранноха? И всё же… невозможно было противиться силе личности этого человека. Мгновение я сомневался, затем подозвал Джеймса Вивиана и тихо сказал ему, что если возникнет любая угроза кораблю, он должен один раз выстрелить из пушки. Гленраннох, стоявший рядом и слышавший мои слова и удивлённый ответ Вивиана, уверил нас, что в случае такого сигнала один из его всадников быстро приведёт меня обратно к кораблю. Ветер слабый, мы не станем уезжать далеко, и теперь, когда дозорные могут предупредить меня, атака на «Юпитер» не начнётся прежде, чем я успею вернуться на борт.
Затем Гленраннох спросил, кто будет сопровождать меня на второй лошади. Я задумался. Вивиан не мог покинуть корабль. Маск и Кит Фаррел остались на «Юпитере», и посылать за ними будет слишком долго, и потом, навряд ли Кит хорошо держался в седле – уж точно не на такой гористой местности – и Маск, несмотря на всю его похвальбу, был лишь посредственным наездником. Из всех моих спутников в старом кёрке, только один наверняка справился бы с задачей: Фрэнсис Гейл, сын джентльмена и военный священник.

Но возможно, был и ещё один. По правде сказать, я в этом не сомневался.
- Месье Леблан! – позвал я. Он обернулся, чуть удивлённо. – Вы хорошо сидите в седле, если не ошибаюсь?
- Mais non, monsieur le capitaine. На что мне, портному из Руана, лошади?
- Я хочу, чтобы вы сопровождали меня в этой экспедиции с генералом, месье Леблан. В качестве личного слуги, если желаете.
Лицо Леблана вытянулось.
- Но, капитан…
Дела и впрямь приняли серьёзный оборот, раз Роже Леблан произнёс моё звание по-английски. Это позабавило меня, и, не обращая внимания на его доводы, я сказал небрежно:
- Это приказ, месье Леблан. Вы поедете со мной.
- Хорошо, mon capitaine. Но я возьму с собой свой «ранец». – В его устах слово приобрело нелепое звучание. – Не доверяю этим корнуольцам.

На это Ланхерн и Ползит рассмеялись и крепко похлопали его по спине. Француз поднял самый большой из виденных мною ранцев и неохотно двинулся к одной из запасных лошадей генерала. Как я и подозревал, он вскочил в седло с грацией человека, рождённого для верховой езды, и уверенно осадил своего коня. Я улыбнулся ему, но он лишь пожал плечами в свойственной французам манере. Так, верхом, мы двинулись прочь, и я поспешил оказаться бок о бок с Колином Кэмпбеллом из Гленранноха.

***

Мы пересекали дикие пустынные земли, скача по ухабистым холмам и болотам. Гленраннох был хорошим наездником, что не удивительно для того, кто проехал вдоль и поперёк всей истерзанной войнами Европы. Леблан тоже был исключительно хорош, вопреки его протестам. Что касается меня, я не мог не наслаждаться свободой, которую ощутил, вновь оказавшись в седле. Мне достался отличный конь, хоть и не под стать моему Зефиру, и пока мы скакали лёгким галопом, я чувствовал, как накопившиеся часы тревоги и флотской дисциплины уносятся прочь. На мгновение я почти поверил, что я обычный молодой человек двадцати двух лет, отправившийся весенним днём на бодрящую конную прогулку. Я пришпорил коня и отдался энергичной радости бытия.

Мы достигли уступа на крутом подъёме, и я придержал поводья, чтобы полюбоваться бескрайней и пустынной красотой этой земли. Гленраннох остановился рядом.
- Итак, капитан Квинтон, - сказал он запросто, - как я понимаю, лейтенанта с «Ройал Мартир» убили?
Его осведомлённость не стала сюрпризом. Это была его земля, всё кругом, чего касался взгляд, и немногое из того, что происходило здесь, оставалось ему неведомо. Может быть, ему рассказал юный Макферран. Я рассказал генералу, как было найдено тело Уоррендера. Он поинтересовался, подозревал ли я кого-то в этом убийстве, и я дал неопределенный ответ. Не стоило делиться своими мыслями с этим человеком.
Мы ещё немного проехали вверх по склону, как вдруг он неожиданно сказал:
- Я не враг вам, Мэтью.
Его прямота огорошила меня, и я ничего не ответил.
- Мне пришлось быть осторожным, когда я принимал вас и капитана Джаджа в своей башне. Мне приходилось сдерживаться, пока не убедился в том, что… но это не важно. Скажем, в нескольких вещах.
- Я не смотрел на вас, как на врага, сэр, - неловко солгал я.

- Может быть и нет, капитан, - улыбнулся Гленраннох, - хотя не сомневаюсь, что король видит меня таковым. Но Карлу Стюарту многое неизвестно. Он всегда был глубоко невежественен во всём, что касается этих земель: его северное королевство мало занимает его, когда он сидит в своём дворце-Уайтхолле, окружённый льстецами и любовницами. Я отчасти могу это понять – мой кузен Аргайл обращался с ним чудовищно во время его пребывания здесь. Возможно, наш державный владыка может быть прощён за то, что он вспоминает Шотландию с отвращением. Но существуют другие проблемы, в которых ему стоило бы получше разобраться. – Он отвернулся от меня, осматривая свои территории. – По моим наблюдениям, капитан, - сказал он тихо, - войны возникают, когда умные люди действуют глупо, или когда глупые люди думают, что они умны. Говорят, король Карл – человек умный. – Он повернулся и пристально заглянул мне в глаза. – Но поверьте мне, Мэтью, в нынешнем вашем деле он поступил глупее, чем это казалось мне возможным.
Сегодня каждый уличный мальчишка говорит о нашем блистательном немце Георге в таких же выражениях, или хуже. Мистическое обожествление королевского семейства покинуло Британию ради других краёв. В те времена, однако, я не был готов к подобным речам о короле, даже от людей вроде моего свояка сэра Веннера Гарви, который тайно презирал его.

Когда мы взобрались на холм, я ещё пытался найти верные слова в защиту Его Величества от непростительных обвинений Гленранноха, секундой позже всё было забыто. Я резко остановил коня, поражённый открывшимся мне видом. На ровном участке земли внизу стояла армия. Две, может, три тысячи человек, все навытяжку, все вооружены. У многих были длинные мечи с корзинчатой гардой, характерные для этих мест, но целые полки держали пики, другие – мушкеты. Все в наряде горцев, большинство в тех же цветах, что и спутники Гленранноха. Такие же цвета украшали жёлто-чёрные флаги, гордо развевавшиеся перед ними.
Генерал посмотрел на меня.
- Воинство клана Кэмпбелл, капитан, - сказал он, и, повернув коня, начал осторожно спускаться вниз по склону к своей впечатляющей личной армии.

Я замер на миг, чувствуя, как сердце колотится у меня в груди. Мне слышен был цокот копыт поднимавшихся на холм лошадей, затем резкий вздох Леблана. С возрастающим трепетом я направил коня вниз по крутой тропе к тонкой фигуре Гленранноха, спешившегося перед своими людьми. Не было ни приветствий, ни движения. Передо мной стояла не толпа диких горцев, а армия, знакомая с муштрой и дисциплиной.
Генерал ожидал меня. Я спешился, и мы начали осмотр, проходя вдоль каждой шеренги.
- Как видите, капитан, у меня нет нужды в арсенале из Фландрии. – «Значит, он всё-таки знает». – Стоит мне приказать, и эта армия будет в Эдинбурге в считанные дни. Ничто во власти Карла Стюарта не способно противостоять мне. Уж точно не бедный старый Уилли Дуглас с его полком – который, кстати, провёл вчерашнюю ночь под стенами замка Килхерн. Надеюсь, никто больше не дезертировал. У них и так уже на двадцать три человека меньше, чем вышло в поход, - сказал Гленраннох, а затем нахмурился. – Мэтью, вы должны понять одну вещь: что бы ни думал Его Величество о моей лояльности, она полностью и безусловно принадлежит ему.
Я хотел верить этому спокойному и убедительному человеку. Я хотел доверять ему. Но молчаливая армия выглядела зловеще и неуместно. И ещё я вспомнил, каким спокойным и убедительным показался Люцифер Еве, когда явился к ней в образе змея в Эдеме.

Мы подошли к началу второй шеренги. Гленраннох поправил пику в руках одного солдата, и обсудил с другим состояние его фермы. Когда мы двинулись дальше, он снова повернулся ко мне.
- Я немало повидал на войне, Мэтью Квинтон. Я видел ужасы, что вывернут нутро любому человеку. Я стал свидетелем осады Магдебурга, и сам был в ответе за зверства, почти столь же жестокие. – Он посмотрел в даль за холмами на востоке, будто пытаясь различить пропитанные кровью могилы Германии. Своим спокойным, почти робким голосом он продолжил, - я поклялся, что не поведу больше ни одной армии и не стану приказывать молодым парням идти на смерть в бессмысленных войнах, развязанных идиотами. Но судьба велит мне пройти последним маршем и биться в последней схватке.
Мы достигли конца второй шеренги и повернули, чтобы пройти вдоль третьей. Теперь я знал или думал, что знал, против какого врага будет сражаться Гленраннох. Но если мне предстояло довериться этому человеку, я должен был, наконец, узнать ответ на вопрос, мучивший меня с первой нашей встречи в башне Раннох.

- Как вышло, генерал, что вы знакомы с моей матерью?
Он остановился пожурить очередного солдата в строю. И лишь затем повернул своё лицо со шрамом ко мне.
- С вашей матерью и с её матерью, а также с вашим отцом и с его родителями. Я всех их знал. То была другая эра, Мэтью. Лучшая эра. Знаю, мы старики склонны говорить такие вещи. Но, возможно, немногие молодые люди смогут оспорить это после всех этих лет войны и смерти. – Он слабо улыбнулся. – И вы будете удивлены, с кем ещё из вашей семьи я вожу знакомство.
Мы шли, и Гленраннох начал рассказывать о себе, а я слушал одновременно с тревогой и предвкушением. Он прибыл в Англию, вспоминал генерал, зимой двадцать четвёртого года, ему было тогда столько же лет, сколько мне теперь. Фракция при дворе искала нового фаворита, чтобы вытеснить великую любовь короля, и юному Колину Кэмпбеллу выпало сыграть эту роль.

- И хотя я был достаточно пригож в те дни, как свойственно большинству молодых шотландцев прежде, чем виски возьмётся за них всерьёз, старый король Яков предпочитал другую породу. Длинноногих, в первую очередь. Как рост и внешность меняют историю, Мэтью!
«Портрет в холле башни Раннох, - вспомнил я, - красивый молодой придворный, с яркой, не омрачённой шрамами, внешностью. Юный Колин Кэмпбелл собственной персоной».
- Мой соперник остался не превзойдён, хотя он вскоре стал мне хорошим другом. Он вышел и ростом, и ногами – Джорди Вильерс, герцог Бэкингем.
Что-то шевельнулось в моей памяти. «Вспомните о его милости…» гласила загадочная записка, найденная у мёртвого Харкера. Вивиан был убеждён, что в ней шла речь о герцоге Бэкингеме – который был предательски убит в таверне Портсмута – и что записка служила предостережением. Предостережением, которое Харкер проигнорировал, и которое привело к фатальным последствиям. Или было что-то ещё? Могла ли существовать связь между смертями Харкера и Бэкингема? Они знали друг друга когда-то – и Гленранноха тоже… Я нетерпеливо оттолкнул эту мысль прочь. Не время и не место было размышлять о бредовых идеях Вивиана и о смертях, давно забытых. Куда более свежие смерти грозили впереди, и моя в том числе.

Генералу неизвестны были мои мысли, и он продолжал повествовать о своей юности. Молодой Колин Кэмпбелл остался при английском дворе, сказал он, даже после того, как старый король умер. Бэкингем, бывший сразу фаворитом короля, главным министром и лордом-адмиралом, распознал в друге способности к военному делу, о существовании которых тот никогда не подозревал, и нашёл в нём полезного адъютанта в планируемых им кампаниях против Франции и Испании. Так Кэмпбелл и познакомился с моим дедом – для военных в те дни он был почти полубогом, наряду со всеми, кто вместе с Дрейком бился против Армады. Я с горячностью попросил его рассказать что-нибудь о великом старом графе. Он улыбнулся в ответ и сказал, что помнит большого сластолюбивого мужчину, всегда готового посмеяться над помпезностью двора.
Гленраннох свёл знакомство и с моим отцом. Они были ровесниками. Отец тогда собирался участвовать в своём первом походе с катастрофической экспедицией на Кадис. Он был хорошим человеком, сказал Гленраннох: твёрдым и надёжным, не таким сумасбродным во всех своих начинаниях, как дед – человеком, предпочитавшим шпаге книгу и сонет.
А моя мать, спросил я тогда? Да, ответил генерал, он и впрямь был представлен женщине, захватившей сердце моего отца: леди Энн Лонгхерст, одной из множества дочерей вдовствующей леди Торнавон. Я попросил описать, какой она была в те дни, но Гленраннох сказал лишь, что она служила образцом совершенства при том дворе, сочетая в себе ум и красоту, приводившие в восторг любого мужчину, если у него текла в жилах хоть капля крови.

- Ваш отец отсутствовал несколько месяцев. Кроме него, у меня мало было друзей в Уайтхолле, за сотни миль отсюда, где находился мой дом. Ваша матушка была… она была добра. Полна сочувствия. Не поймите меня превратно, Мэтью, - осторожно произнёс он. – Ничего, противного заповедям, не произошло между нами. Но если в судный день, когда отзвучит последняя труба, и мёртвые поднимутся лицом на восток… - Он умолк, закрыв глаза. – Если в этот день архангелы попросят меня назвать одного человека на этой земле, кому принадлежат моё доверие и моя любовь, я назову имя вашей матери.
Потом всё изменилось, сказал он. Мой отец вернулся с войны и женился на моей матери. Но та короткая и безнадёжная кампания - фиаско в Кадисе, изменила тогдашнего лорда Колдекота, моего отца. Он вдоволь насмотрелся, как хорошие люди гибнут, а дуралеи в правительстве требуют продолжения войны, потому дал обет никогда больше не брать в руки оружия. Моя мать, уже тогда верившая, что те, кто сражается и умирает за короля, навеки возносятся во славе, находила эти новые взгляды странными и отталкивающими, и на время, по словам Гленранноха, между ними даже возникло отчуждение.

Между тем, новый король, Карл Стюарт, бывший лишь немногим старше моего отца и Гленранноха, тоже женился – на французской принцессе Генриетте Марии. В те дни их союз был таким же холодным и ненадёжным: Карл всё ещё пылал излишним восторгом – а может, и не только – к последнему фавориту своего отца и собственному лучшему другу, герцогу Бэкингему.
- Человеку свойственно ошибаться, Мэтью Квинтон, и я ошибся сильнее других. Молодая королева была напугана и одинока в чужой стране. Я хорошо знал это чувство. На время мы стали с ней близки. Но при дворе невозможно сохранить что-то в секрете. Всюду есть глаза и уши, а также рты, неспособные оставаться закрытыми, и вскоре королю поведали о нашей дружбе. Мне запретили появляться при дворе. Многие вступились за меня, ваши дед и мать среди первых: их слово много значило для короля в те дни. Но бесполезно. – Он, наконец, повернулся ко мне. – Вся Европа воевала, Мэтью. У меня были рекомендации Бэкингема, позволявшие мне получить должность в любой армии на выбор, а за время работы с ним я понял, что одарен в военном деле. Следующей весной я уже был новоиспечённым капитаном в Рейнланде, и моё будущее было предрешено. Вскоре Бэкингем пал от ножа убийцы, и я подчинялся теперь только голландцам и немцам, плативших мне, чтобы я убивал для них. Я не встречался с вашей матерью с тех давних времён. Я часто думаю, что если бы судьба повернулась иначе, я легко мог бы оказаться…

На этих словах генерал умолк. Когда мы направились обратно к лошадям и ожидающим нас всадникам, он не произнес больше ни слова. Леблан развалился в седле с видом невыразимой скуки. Шимич, хорват-гигант, слушал доклад горца, сидевшего верхом на гарроне. Мы почти дошли до них, когда Гленраннох повернулся ко мне. Его глаза, всегда холодные и невозмутимые, вдруг засияли жизнью и эмоциями.
- Мэтью, - сказал он, и в его голосе слышалась мольба, – ради всего, что связывало меня с теми, кого вы любите, и кто любил вас, я снова прошу, доверьтесь мне. Я не враг вам.
Ему нужен был ответ, в этом я не сомневался, но в моём сердце царил полный сумбур, и я не мог вымолвить ни слова. Я отвернулся прочь.

Мы отправились обратно к «Юпитеру». Нас было всего четверо: двое Кэмпбеллов, что сопровождали нас, остались позади. Я был угрюм, проигрывая в голове слова генерала и примеряя их к тому, что знал – или думал, что знал. Гленраннох тоже, казалось, был поглощён собственными мыслями. Леблан замыкал процессию, лениво изучая суровую страну вокруг нас. Хорват Шимич ехал чуть впереди.
Мы проезжали узким ущельем, когда Леблан поравнялся со мной и склонился близко к моему уху.
- Нас преследуют, капитан, - сказал он очень тихо. – Пять человек, может быть, шесть. Думаю, кто-то из них обошёл нас справа…
В этот момент Гленраннох крикнул:
- Шимич, почему мы едем этим путём? Нам лучше было выбрать дорогу на Килверран…
Хорват обернулся. В руке он держал кинжал. Не произнеся ни слова, он замахнулся и швырнул его в генерала.
Конь Гленранноха встал на дыбы, и это спасло его. Лезвие вошло генералу в левое плечо. Я резко развернулся, поравнялся с ним и схватил его лошадь за поводья. Он взялся за кинжал правой рукой и выдернул его из раны.
- Царапина, не больше, - сказал он. – Внимание на наш фланг!

Три человека стремительно спускались по склону ущелья. Они были вооружены дирками, смертоносными короткими мечами горцев. Двое других, верхом и с клейморами, двуручными шотландскими мечами, в руках, возникли в ущелье позади нас. Впереди Шимич тоже обнажил меч. «Им куда проще было бы прикончить нас из мушкетов», - подумал я, хотя, конечно, грохот выстрелов в минуту собрал бы здесь половину войска Кэмпбелла. Предателю Шимичу и его люди нужно прикончить нас быстро и тихо. Я обнажил собственный клинок, шпагу, послужившую моему отцу при Нейзби. Окровавленными пальцами Гленраннох сжимал свою. Два клинка против шести…
Тут Леблан запустил руку в свой огромный ранец и вытащил великолепную инкрустированную рапиру, широко мне ухмыльнувшись. Затем он повернулся навстречу двум всадникам позади нас и с диким смехом взмахнул шпагой.
Я повернулся к тем, что катились вниз по крутой насыпи, я атаковал их, пока они не успели достичь дна ущелья. В тесном пространстве им ничего не оставалось, как отпрыгнуть в сторону, чтобы не попасть под копыта моего коня, но теперь они могли атаковать, а мой Росинант не спешил развернуться в таком узком месте. Я ударил вниз, целясь в плечо, но пронзил лишь пустоту. Тут один из нападавших схватился слева за поводья и пытался стащить меня с седла, но я ударил его локтем в нос. Тот, что справа, ткнул в меня мечом, но он опасался свистящей шпаги в моей правой руке и промахнулся. Теперь я уже полностью развернул коня и снова нанёс удар. Он увернулся от моего клинка и отбежал назад, чтобы присоединиться к своему напарнику. Они нападут вдвоём на мой слабый бок.

Краем глаза я заметил, что Гленраннох спешился. Он силился не опустить меч, а кровь всё сочилась из его левого плеча. Его соперник держал по дирку в каждой руке и кружил, выжидая момент, выжидая, пока рана ослабит генерала. Слева я видел Леблана, ведущего кавалерийскую атаку в миниатюре, его шпага и конь двигались в унисон. Только человек, рождённый для седла и шпаги, мог так сражаться.
Тут мои оппоненты снова напали, подскочив ко мне слева. Не было ни места, ни времени, чтобы развернуться. Я ощутил, как дирк вонзился в холку коня подо мной, всего в дюйме от моего бедра. Второй мой противник ткнул зверя в шею, но тот увернулся, взвившись в агонии. Враги отступили, готовые к последней атаке. Затем снова напали.
Я перехватил шпагу левой рукой и ударил ею вниз, а потом вверх.
Первый горец получил остриём в правую подмышку. Я почувствовал как пронзил плоть, за ней кость и мышцу. Я услышал его вопль, когда он схватился за свою наполовину отсечённую руку. В тот же миг я пришпорил коня и с силой вонзил отцовский клинок в живот его изумлённого напарника, который рухнул на землю, соскользнув с моей шпаги, кровь и кишки растекались под его пальцами, которыми он безуспешно пытался зажать рану.

Я снова переложил шпагу в правую руку возблагодарил Бога за то, что первым меня обучал фехтованию дядя-левша, доктор Тристрам Квинтон. Затем я оглянулся на Гленранноха.
Он ещё парировал выпады соперника, но было очевидно, что генерал слабеет. Мой конь обезумел от боли и больше не слушал поводьев. Я соскочил с его спины и бросился на противника генерала, который повернулся мне навстречу, отразил мой удар дирком в правой руке и атаковал тем, что был в левой. Значит, я встретил себе ровню: другого, кто может биться обеими руками. Позади него я увидел, как Гленраннох упал на колени, уронил меч и схватился за окровавленное плечо.
Мой соперник держался между генералом и мной. Он уклонялся от каждого моего удара, предугадывал каждый финт. Он был хорош, куда лучше тех неумех, с которой я только что управился. Те были неотёсанными шотландцами, но в этом человеке чувствовалась выправка и выучка военного.
Я услышал позади топот копыт и выругался про себя. Я не сводил глаз с соперника, он захватил всё моё внимание. Я забыл посмотреть назад, где предатель Шимич с обнажённым мечом, наверное, пришпоривал сейчас коня, чтобы затоптать меня…

Я не смел повернуться к нему: так я получу удар двумя дирками в спину…
Копыта уже почти грохотали за спиной, я чувствовал, как земля дрожит у меня под ногами. Быть затоптанным насмерть или насмерть пронзённым, вот всё, что мне оставалось…
Гром выстрела спугнул птиц в редких кустах. Конь Шимича задел мою левую руку, проскакав вдоль ущелья один, без всадника. Мой противник замер как вкопанный передо мной. Он так не заметил, как генерал Колин Кэмпбелл из Гленранноха неуверенно поднялся с колен позади него. Он мог узнать об этом только в короткий последний миг после того, как генерал с силой вонзил меч в спину своему неудавшемуся убийце.
Я обернулся и увидел Золтана Шимича, распростёртого мёртвым на дне ущелья не дальше, чем в десяти футах от меня. Пистолетная пуля угодила ему в верхнюю губу, сплющившись, прошла через мозг и вышла через затылок.
Я поискал глазами Леблана. Вот и он у входа в ущелье. Идеально сидит в седле, рука вскинута от отдачи, в ней ещё дымится пистолет. Я возблагодарил Господа за содержимое этого чудесного ранца. Два тела лежат рядом с ним, их кровь окрашивает вереск, ярко демонстрируя работу его клинка.
Я поднял шпагу отца и отсалютовал ею в знак почтения тому, кто спас мне жизнь, моему собрату-воину.

Глава 19

Выстрел Леблана разнёсся среди холмов и долин и в считанные минуты привёл к нам вооружённую группу конных Кэмпбеллов. После краткого объяснения Гленранноха часть из них расположилась вокруг, защищая нас от возможной атаки, остальные тревожно сгрудились над своим генералом, и хотя они переговаривались на напевном гэльском языке, в их голосах явственно слышалась обеспокоенность.
Гленраннох заметно ослабел, но он быстро унял наше беспокойство. Ему довелось получить достаточно ран, сказал он, чтобы знать, что эта лишь пустяк. Когда кровотечение должным образом остановится, то не останется ничего, кроме нескольких дней боли и ещё одного шрама в дополнение к паре дюжин уже существующих. Отвергнув наши уговоры лечь и отдохнуть, генерал пожелал увидеть тело Золтана Шимича. Гленранноха, казалось, не слишком удивило предательство хорвата. Наёмник, объяснил он, остаётся верен, пока не получит лучшего предложения, и тогда его верность легко и без запинки меняет направление. Леблан поинтересовался, кто мог подкупить Шимича, но генерал отмахнулся, как делает это человек, который отлично знает ответ, но не собирается им делиться.

Поворачиваясь, Гленраннох пошатнулся и начал падать. Все до одного, Кэмпбеллы бросились к нему, выражение искренней заботы смягчило суровые лица воинов. Тем не менее, я оказался ближе всех, и Гленраннох почти упал мне в руки, когда я шагнул к нему. Я помог ему устроиться на примитивной лежанке, быстро созданной из травы, побегов вереска и плащей едва ли не каждого из его сторонников. Вскоре сознание начало оставлять его. Я опустился на вереск рядом с ним, глядя в посеревшее лицо, искажённое болью и отмеченное ещё каким-то чувством. Может, сожалением? Кэмпбеллы теснились вокруг, с тревогой глядя на своего лидера. Он заметил меня и притянул ближе, так, чтобы другие не могли нас услышать.
- Мэтью, вы должны знать о корабле… - начал он, но усилие истощило его, и он закрыл глаза. Прошло минут десять. Я ослабил стеснявшие его одежды и подложил свой плащ ему под голову. Когда он вновь пришёл в себя, то стал бредить о секретах и о короле. Затем его глаза снова прояснились и остановились на мне.
- Тайны, что храним мы с вашей матерью, Мэтью…
Напряжение для него было чрезмерным, и я поспешно настоял на покое и тишине, мы поговорим скоро, но не теперь. Он потянулся и схватил меня за руку слабой, но настойчивой хваткой.
- Говорю вам, Мэтью. Это важно. – Он судорожно вдохнул и отвернул голову. – Гражданская война произошла из-за меньшего… из-за меньшего… - Но он не мог сказать больше ни слова. Его глаза закатились, и он вновь потерял сознание.

Наконец, генерала подняли на носилки и унесли прочь в направлении башни Раннох под многочисленной охраной Кэмпбеллов. Там им займётся личный врач, швед, которому он спас жизнь однажды, и чья верность, предположительно, была надёжнее, чем Золтана Шимича.
Когда носилки исчезли из вида, я задумался, что за великие секреты мог разделять Гленраннох с моей матерью. Я очень немного знал о нём, но в одном был уверен наверняка: он не походил на человека, склонного к преувеличению. Раз он утверждал, что их общие секреты настолько ужасны, значит, так оно и есть; и со временем я узнал, что он говорил одну лишь правду. Я пообещал себе, что поговорю с ним об этом, когда закончу свои дела здесь, и позабочусь о том, чтобы они с моей матерью увиделись вновь. Однако всё это в будущем, сейчас мне следовало вернуть долг чести.

С необъяснимым предчувствием и глубокой грустью я повернулся, наконец, к человеку, известному мне до сих пор как Роже Леблан: способный портной, мало на что способный моряк, неизменная загадка. Он отсалютовал шпагой, затем взмахнул ею вниз и вправо во французском стиле.
Я ответил тем же.
- Месье Леблан, - сказал я. – Друг мой. Думаю, настало время покончить с этими шарадами.
- Что ж, mon capitaine, - улыбнулся он, - всё кончается. – Он потёр рукой глаза и лицо, будто снимал нарисованную маску. Затем посмотрел на меня, распрямив плечи и гордо вскинув голову. – При крещении в кафедральном соборе Руана
я получил имя Роже-Луи де ля Гайар-Эрбле. Я больше известен в моих землях как граф Андели.
Я глубоко поклонился, одновременно в знак почтения и благодарности.

***

Мы вышли из ущелья и спустились к недалекой кромке берега. Там, в бесцветной и блистательной пустоте, которую можно встретить на одних лишь пляжах Шотландии, он поведал мне свою историю.

Это правда, сказал он, что из-за ревнивого мужа ему пришлось променять Францию на койку на «Юпитере». Но он не рассказывал ни Джеймсу Харкеру, ни своим товарищам-матросам, ни мне, что ревнивым мужем был ни кто иной, как Николя Фуке, министр финансов Его Наихристианнейшего Величества французского короля Людовика XIV. Сплетни в Уайтхолле рисовали месье Фуке жадным, ревнивым и обладавшим куда большей властью, чем давало его положение. Неудивительно, что он без устали преследовал и пытался схватить пылкого любовника своей прелестной, но распутной и юной жены.
Леблан – или как теперь его следовало называть, граф д’Андели – хлестнул шпагой, которую всё ещё держал в руке, по пучку водорослей.
- Наёмные убийцы Фуке сидели у меня на хвосте, и я поскакал так быстро, как мог, на юг, выбрав самый отдалённый от своих земель путь, где они навряд ли стали бы искать меня. Я надеялся найти корабль, отправляющийся на Сицилию или Мальту. Спрятаться в далёком уголке, где существование Франции было лишь неподтверждённым слухом. Но что я увидел, достигнув Тулона, если не судно на якоре под флагом короля Англии? И я подумал, превосходно! Я всегда мечтал повидать мир за пределами долины Сены, а королю и месье Фуке никогда и в головы не придёт, что французский вельможа выйдет в море простым матросом, - рассмеялся он. – Да ещё и на английском корабле. Не сомневаюсь, что капитан Харкер имел подозрения о моих мотивах и положении, но он держал свои мысли при себе и был великодушным человеком. Когда я доказал, что могу быть полезен, починяя флаги, паруса и одежду, он больше не задавал вопросов.

Меня озадачил его необычный талант, и я спросил, как знатному французскому лорду удалось достичь мастерства в такой плебейской работе – женской работе, говоря начистоту. Граф ответил, что его отец тоже жил в изгнании из-за разногласий с могущественным кардиналом Ришелье. Он едва сводил концы с концами на одном чердаке в Люксембурге, когда его взгляд упал на проходившую по улице внизу белошвейку. Она оказалась восхитительной, сильной, откровенной и поразительно плодовитой, и вскоре стала графиней д’Андели. Пять лет спустя Ришелье был мёртв, старый король вскоре последовал за ним в могилу, было дана всеобщая амнистия, и бедная швея из Люксембурга внезапно оказалась обладательницей обширного осыпающегося замка Андели. Такая удача не ударила ей в голову. И она принялась обучать всех своих детей, в том числе и наследника её мужа, шитью и ремонту одежды, ибо, как она всегда говорила, одного поворота судьбы хватит, чтобы вернуть её потомство туда, откуда она пришла.
Мне достаточно хорошо была известна жизнь в изгнании и то, на какие крайности она вынуждает людей высокого происхождения, чтобы посочувствовать этой истории. Но моё изгнание завершилось, и я удивлялся тому, что Леблан – вернее, граф – продолжал терпеть своё. Я спросил, не слышал ли он о новостях, пришедших из Франции прошлой осенью. Фуке, раздувшись от важности, пригласил молодого короля Людовика в свой шикарный новый дворец Во-ле-Виконт. Людовик XIV осмотрел великолепные сады, подивился роскоши дома и полюбопытствовал, где именно его министр финансов взял средства на создание этого рая. В считанные недели Фуке был брошен в первую из ряда мрачных тюрем, а двадцать лет спустя – когда моя прогулка с графом д’Андели вдоль пустынного шотландского пляжа осталась давно в прошлом – король Людовик, наконец, достроил замок, превзошедший творение Фуке. Он до сих пор существует и остаётся чудом королевской роскоши. Он зовётся Версаль.

- О, поверьте, я знаю о падении Фуке и поднял немало кружек вашего отличного халлского эля в честь этого события, - ответил мой новый друг. – Мне также известно, что его преемником стал некий месье Кольбер, всегда бывший хорошим другом моему отцу. Но французский двор – гнездо гадюк, капитан, и я всё ещё не уверен в том, как меня примут. – Он посмотрел на море, туда, где за низким полуостровом виднелись мачты «Юпитера». – И, честно говоря, я не спешу расставаться со своей новой жизнью. В ней нет ни удобств, ни слуг, что исполнят любую мою прихоть, но есть кое-что большее. Я почувствовал связь и взаимопонимание с ближними, какие, думаю, благородные господа, вроде нас, редко испытывают. В последние месяцы на мне не лежало тяжелой ответственности, я не решал проблем с арендаторами и урожаями, меня не заботили дела королей, придворных и знатных дам. Я пел и смеялся, много работал и пил. Я играл в кости с внебрачными детьми фермеров. Более того, я полюбил море. У меня, в действительности, даже возникло что-то вроде мечты стать капитаном военного судна. – Тут он повернулся, хлопнул меня по спине и рассмеялся. – Кто знает? Может, однажды мы поплывем вместе, mon ami.
Я тоже рассмеялся, но вспомнил о долгой и мучительной истории отношений между Англией и Францией:
- Конечно, может статься, что мы станем биться друг против друга, милорд.
- Будем надеяться, что этого не произойдёт, Мэтью Квинтон, - сказал Роже, граф д’Андели. – Будем надеяться.
Мы шли дальше, и оба молчали с минуту или больше. Затем граф д’Андели повернулся ко мне и мрачно произнёс:
- Мы люди чести и благородного происхождения, капитан Квинтон. Но есть кое-что выше этих понятий, какими бы значительными они ни были. Умиротворение. Здесь, на «Юпитере», я нашёл мир с самим собой. – Он посмотрел туда, где кончался пляж, на острова и океан вдали. – Но, я думаю, что этот мир остался в прошлом, Мэтью.

***

Внезапная трансформация нашего француза-помощника парусного мастера в полноценного дворянина вызвала на борту много разговоров и немало веселья. Ланхерн, Ползит и остальные его друзья с большим апломбом доставили его рундук и ранец с главной палубы в каюту казначея Певерелла, теперь принадлежащую графу д’Андели. Что бы Певерелл ни думал о своём вынужденном переселении – не сомневаюсь, то были кровожадные мысли – казначей не смел противиться воле капитана, обладавшего достаточной информацией, чтобы привлечь его к трибуналу, если пожелает; не мог он сдержаться и от недостойного подобострастия по отношению к резко возвысившемуся портному. Без всякого такта он резко и грубо изгнал своих помощников из их затхлой каморки на орлоп-деке и в надменном молчании удалился в свою новую обитель.
С новым и подчеркнутым почтением Леблан приняли офицеры. Удивительно, как добавление титула к имени меняет отношение людей друг к другу. Малахия Лэндон кланялся и шаркал ножкой, будто приветствовал персону королевских кровей, Джеймс Вивиан совершенно остолбенел, и даже Финеас Маск стал в десять раз обходительнее, чем я когда-либо видел его прежде, несмотря на тот факт, что граф был равен по положению моему брату. Только преподобный Гейл нисколько не изменил своих манер, хотя, возможно, этого и стоило ожидать от человека, называвшего Его Светлость архиепископа Кентерберийского стариной Биллом Джаксоном.

Я созвал совет офицеров с целью обсудить смерть Натана Уоррендера, нападение на Кэмпбелла из Гленранноха, местонахождение загадочного военного судна и продолжающееся отсутствие капитана Джаджа и «Ройал Мартир». Я намеревался изложить им свои подозрения и теории, и хотя мнение некоторых не значило для меня ровным счётом ничего, я надеялся услышать что-нибудь полезное от Вивиана, Гейла, Фаррела и графа д’Андели, который теперь автоматически вошел в наш совет благодаря своим титулу и положению.
За час до уговоренного времени собрания в мою дверь постучали. Я смотрел на чаек в дали за окном и размышлял о событиях дня, но услышав стук, резко повернулся к столу с разложенной картой, взял в руку перо и только тогда крикнул «войдите». Кит Фаррел привёл ко мне юного Макферрана. У замка Ардверран, сказал тот, стоит корабль, и с него снимают большой груз. Я спросил, был ли это военный корабль, чуть больше, чем «Юпитер», с высокой кормой в голландском стиле и выкрашенный в тёмный цвет. Нет, ответил парнишка. Он повидал немало кораблей разных типов, проходивших мимо или укрывавшихся на местных рейдах. Корабль у Ардверрана - обыкновенный флейт, какой обычно используют голландцы в северных морях, широкий с раздутыми боками и предельно малочисленной командой, чтобы выиграть в цене у конкурентов и повысить прибыль хозяина. Я захотел увидеть его своими глазами, поэтому мы с Китом спустились в лодку Макферрана, подошли к берегу и забрались на стены старого форта пиктов.

Там он и стоял, у мола замка Ардверран, бросив два якоря. Юный шотландец не ошибся. Это был не тот корабль, который я видел из бёлина леди Макдональд. Я сощурился против солнца, которое уже далеко зашло на запад, и изучил море и острова так далеко, как только мог увидеть. Но не отыскал ни «Ройал Мартир», ни корабль-загадку.
Но у замка Ардверран кипела работа. Три бёлина непрерывно сновали к молу и обратно, где цепочка людей разгружала большие мешки и свёртки, передавая их из рук в руки к воротам замка. Не могло быть сомнений. То было оружие, купленное во Фландрии, предположительно Кэмпбеллом из Гленранноха. Ложные сведения – один из способов развязать войну. Ибо мои глаза говорили мне то, что моё сердце знало весь предыдущий день. Оружие принадлежало Макдональдам, и миледи Коннахт.
И всё же я не хотел, чтобы это было правдой.
- Макферран, - спросил я, - разве графиня не расставила стражу здесь и на всех остальных возвышенностях в округе?

- Нет, сэр, капитан, - он озадаченно помотал вихрастой головой. – Весь день я просидел здесь, и тут ни слуху ни духу не было от этих чёртовых Макдональдов, - плюнул он. – Прошу прощения, сэр, капитан.
- Но другие высоты, Макферран. Что с ними? – спросил я.
- Что же, сэр, капитан, не могу сказать про все, сам-то я здесь сидел. Но мой кузен ходил на Бен Брехав сегодня, - он указал на большой холм к северу, - и там было пусто.
Как и должно было быть. Графиня явно не собиралась защищать «Юпитер».
- Если мы останемся на якоре, где и сейчас, капитан, - сказал Кит Фаррел, - то станем лёгкой добычей. Стоит вашему таинственному кораблю пройти с благоприятным ветром по вон тому проливу , и «Юпитер» сгодится лишь на растопку адских огней.

***

Вернувшись на «Юпитер», я отдавал приказы один за другим, сохраняя, как мог, уверенный вид. Внутри, однако, я совсем не чувствовал уверенности. Напротив, мой желудок, похоже, пустился играть в чехарду с моим сердцем. Куски головоломки вставали на место, но слишком поздно: я был не готов к этому и злился на самого себя.

Я подозвал Джеймса Вивиана.
- Мистер Вивиан, я прошу вас отправиться к замку Ардверран в лодке Ланхерна, подняв флаг перемирия. Передайте моё почтение графине Коннахт и сообщите ей, что капитан Квинтон с «Юпитера» с радостью принимает её предложение отужинать в Ардверране. Немедленно.

***

Корабельная шлюпка доставила меня к молу замка Ардверран, когда солнце начало спускаться к островам на западе. Всё стихло. Я слышал крики чаек и плеск вёсел. И больше ничего. Там, где я наблюдал лихорадочную деятельность, глядя из старого форта, теперь ничто не двигалось. Флейт стоял на двойном якоре в нескольких сотнях ярдов от меня, но на нём не видно было ни души. Мол, как и дорога к замку, был пуст. Я оставил шлюпку с матросами, приказав Ланхерну действовать самостоятельно при малейшем признаке опасности.

Я ощущал странную смесь страха и решимости. Многие на «Юпитере» сочли нужным спорить со мной. Френсис Гейл и Джеймс Вивиан назвали мой план безумным. Кит Фаррел молил меня одуматься. Финеас Маск оплакивал тот факт, что неизбежная гибель капитана Квинтона оставит его без работы и в полной зависимости от прихотей этих жутких шотландцев. Даже граф д’Андели настаивал, чтобы я взял с собой надёжную группу вооружённых матросов для защиты.
Я буду защищён в должной мере, сказал я им, и в глубине души надеялся, что я прав.
Я ступил на двор замка Ардверран и снова взошёл по ступеням к холлу. В отличие от моего прежнего визита, здесь было тихо и пусто. Пусто, если не считать большого стола, накрытого для двоих; ни души вокруг, кроме леди Нив, графини Коннахт, сидевшей во главе этого стола.
- Миледи, - поклонился я.
На ней было платье из монархического пурпура с глубоким декольте, золотое распятие на длинной цепочке украшало её белую шею. Она казалась царственной и одновременно невероятно хрупкой – будто от одного неловкого движения могла исчезнуть без следа. Она была даже более великолепна, чем в тот день, когда я впервые увидел её в холле Ардверрана. Я подумал тогда, что возможно, величайшая красота всегда идет об руку с величайшей опасностью.

Пока я смотрел на неё, она изучала меня своими зелёными глазами, столь же холодными теперь, сколь яркими, пронзительными и игривыми они были в тот день, который мы провели вместе. После долгой молчаливой паузы она предложила мне сесть, и два лакея возникли из-за гобеленов в конце холла, чтобы прислуживать нам.
- Капитан Квинтон. Должна признаться, ваше запоздалое согласие на моё приглашение стало неожиданностью. Ещё и в Страстную пятницу. Я полагала, вы будете заняты своими христианскими обязанностями, сэр.
- Тысяча извинений. Надеюсь, я не оторвал вас от молитв? – на это она холодно улыбнулась и не произнесла ни слова. Слуга с изощрённым вниманием положил на её тарелку лучшие кусочки, затем с поклоном удалился.
Я посмотрел вокруг, на старые доспехи, мечи и пики, украшавшие стены. Второй слуга поставил передо мной блюдо из кролика и наполнил вином мой бокал. Если она желала мне смерти, подумалось мне, сейчас подходящий момент для отравления. Но я слишком далеко зашёл, чтобы останавливаться, и продолжал надеяться, что верно разгадал намерения этой женщины.

- Отличная демонстрация оружия, миледи. Но вижу, ваше последнее приобретение не для всеобщего обзора.
Я выпил, попробовал мясо. Кролик был хорошо приготовлен и не грозил мне гибелью, вино – приличное и не смертоносное.
- Вы говорите загадками, капитан, - осторожно произнесла она, - а у меня нет времени…
- Довольно, миледи.
В те времена прервать собеседника было непростительной грубостью, хоть это и в порядке вещей ныне. Графиня, однако, ничем не выявила своих чувств. Она лишь осушила кубок и затем поставила его на стол, глядя на меня.

- Настало время нам поговорить начистоту: думаю, вы достаточно долго водили меня за нос. Я не позволю больше дурачить меня, миледи Нив. – Я впервые назвал её этим настоящим именем, и она вздрогнула. Я продолжил. – Мне известно о грузе, который привёз вам корабль, стоящий у мола. Пять тысяч мушкетов, две тысячи пик, шпаги и пушки. Хватит на целую армию. На вашу армию Макдональдов, миледи. Оплаченную вашим дядей кардиналом О’Дара и его близким другом Папой.
Тут она окинула меня иным взглядом. Её прекрасное лицо стало бесстрастным и расчётливым.
- Вы лучше осведомлены, чем я ожидала, Мэтью.
- Недостаточно осведомлён, миледи. Вы велели убить меня, вместе с Кэмпбеллом из Гленранноха, этим утром…
- Это сделано не по моему приказу! – она сильно ударила кулаком по столу, задев блюдо, со звоном отлетевшее в сторону. Слуга порывисто шагнул вперёд, но она отмахнулась от него, не поворачивая головы.
- И с какой же целью? Сокрушить клан Кэмпбелл и вернуть себе все земли, когда-то отобранные ими у вас? Неужели вы думаете, что король позволит вам сделать это? О, ему потребуется немало времени, миледи. Но он созовёт ополчение и вышлет флот куда сильнее, чем два этих судна. Вы будете раздавлены…

Она презрительно рассмеялась, тряхнула огненно-рыжими волосами и воскликнула с издёвкой:
- Да вам вообще не известно ничего, Мэтью Квинтон! Мария, Матерь Божья, прости меня! Вы и вправду верите, что я рискну столь многим, чтобы сразить Кэмпбеллов? Вы и впрямь верите, что я пойду на такой риск, зная, что Карлу Стюарту стоит щёлкнуть пальцами, дабы раздавить нас, как вы выразились? – Она встала, ухватилась за край стола побелевшими от напряжения пальцами и склонилась ко мне. – Здесь творятся дела куда более великие, чем противостояние Макдональдов и Кэмпбеллов, капитан. Куда более великие, чем Карл Стюарт может знать или предотвратить.
Потом она медленно направилась в мою сторону вдоль длинного холла. Я наблюдал за ней, изо всех сил стараясь не пасть жертвой её красоты. Это спокойное лицо, гордая походка, волосы, тронутые золотом в свете факелов. Завораживающее зрелище.
- Королевство островов будет восстановлено, капитан. Наследие моего сына получит независимость, подтверждённую Папой и защищённую Нидерландами.

Я уставился на неё. Королевство островов? Папа и Нидерланды? Это невозможно. Её слова не имели смысла. Она обезумела, или я обезумел, или, может, всё путешествие «Юпитера» приснилось мне. Да. Я проснусь в своей кровати в Рейвенсден-Эбби с протекающей, как всегда, под дождём крышей, и с Корнелией, как всегда, лежащей рядом со мной, и всё снова будет хорошо.
Я помотал головой. Мысли неслись в ней одна за другой, мысли, заявлявшие, что я не сплю и не сошёл с ума. Папа и Нидерланды – католики и протестанты – никогда не объединятся для создания нового государства здесь, на краю Европы, подумал я. Я пытался осознать грандиозность заявлений графини, её амбиций. Королевство островов давно пало, оно мертво и захоронено, и не может воскреснуть; и большую часть последнего столетия голландцы сражались за своё выживание против армий католиков, стремившихся стереть их с лица земли, армий, посланных, а иногда и оплаченных папой. Нет. «Нет», - кричал мой рассудок, пока я смотрел на невозмутимое прекрасное лицо, что становилось всё ближе и ближе, это было не просто невозможно, это противоречило всему, что я считал истинным: «Папа и Нидерланды».

Тут я вспомнил годы, проведённые мною в качестве гостя в Голландии. Я подумал о том, что узнал от семьи Ван-дер-Эйде и их соседей. Голландцы с лёгкостью терпели католиков в собственных границах, они заключат союз с самим Папой, если это принесёт им доход. Для голландцев торговля важнее всего, а Римская церковь со всем её богатством была привлекательным торговым партнёром. Его Святейшество папа Александр Седьмой из знаменитого банкирского дома Киджи, возможно, был вдвойне привлекательным. В таком случае…
- Голландцы получат гавани для торговли и рыболовства, и надёжное укрытие на случай новой войны с Англией, - медленно заговорил я, думая вслух. – Базу для атаки вглубь земель короля при любых разногласиях между нами в будущем. И с такой выгодной сделкой им нет никакого дела до того, какую веру исповедуют их марионеточные Лорды островов: католическую, протестантскую или магометанскую.
Миледи кивнула с улыбкой, что дарит учитель особо твердолобому ученику, наконец, ухватившему простейшее понятие.

«Королевство островов будет восстановлено». Это походило на безумие – но то воистину была эпоха, когда безумие вошло в моду, и новые государства рождались каждый день. Я подумал о Португалии, самом молодом королевстве в Европе, причуде, которая, тем не менее, вскоре даст Англии её новую королеву. В ту пору, вспоминаю я теперь, Бранденбург был обычным болотом среди промозглых лесов на востоке Германии, теперь его называют Прусским королевством, и наш нынешний толстый король Георг боится его армий больше, чем всадников Апокалипсиса. Даже за недолгие годы моей юности карта Европы переписывалась заново несколько раз в результате всё новых соглашений. Возникали новые короли, старые земли исчезали, а новые государства появлялись на свет – всё по прихоти кого-то вроде Папы и Нидерландов. И теперь они, видимо, пожелали создать королевство для сына леди Нив. Нет… это не было совершенным безумием.
- Но король не потерпит такого оскорбления, - сказал я, потому что мне нужно было хоть что-то сказать. – Вы вряд ли смогли бы дать ему лучший повод для войны с Нидерландами, о которой он мечтает…
Она стояла теперь совсем близко, в нескольких дюймах от меня. Я чувствовал запах её тела, сладкий, как дрок, солоноватый и свежий. Я поднял глаза, и в мерцающем свете факелов мне показалось, будто я вижу двух разных женщин. Одна была властной и великолепной - до мозга костей будущая королева-регентша этой новой земли. Но когда тени пробегали над её огненно-рыжими волосами и гладкой бледной кожей, то в мгновение ока она превращалась в существо зловещее и сверхъестественное.

- Позвольте предложить вам альтернативную историю, капитан, - заговорила она, и голос её был так же резок, как крики чаек, что кружили за стенами замка. – Ваш король Карл уже слаб. Глупец, он оттолкнул собственных сторонников и Макдональдов в их числе. – Она замолчала, сердито подняла руки, затем со вздохом опустила их. – Это настолько важнее того, кто получил назад свои земли, а кто – нет, Мэтью. Многие сравнивают вашего короля с Кромвелем в дни его величия, и король проигрывает в сравнении. Вам это известно. Кромвель заставлял Европу дрожать. Карл Стюарт стал для неё посмешищем. – Её слова были чудовищны, невыносимы, вдвойне таковы оттого, что я знал их истинность.
- Представляете, что станут делать в Уайтхолле и в Лондоне, когда наша маленькая задумка осуществится, Мэтью Квинтон? Вам знакома политика лучше, чем мне. Мы преуспеем, и католическое государство под защитой голландских пушек будет вырезано из западной части Шотландии. – Она наклонилась ближе ко мне, и я почувствовал её дыхание на своём ухе. – Подумайте об унижении, о бесчестье. Король Стюарт неспособен сохранить в целости даже унаследованное им Шотландское королевство? Старые пуритане, служившие Кромвелю, и многие другие поднимутся против него. Это будет великое воинство, Мэтью. Все те, кто видят в короле похотливого профана, и я слышала, что это большинство населения Англии. Они выбросят его обратно за море, Мэтью, или пошлют на плаху, подобно отцу.

Я знал, что в её словах кроется правда. Я чувствовал это сердцем, как понимал и головой. Но мой отец сражался и погиб за короля Стюарта, слабого, неумелого, но всё же короля. Возможно, настало время мне поступить так же. Да! В этот миг я понял, что буду биться за своего короля до последнего вздоха, как сделал это мой отец. Что ещё мне оставалось? Это был мой долг, смысл моего существования и Богом данная почётная обязанность. Это были моя семья и моя жизнь. У меня не было выбора. И всё же, в тот миг я сделал свой выбор.
Я глотнул вина и посмотрел прямо в пылающие зелёные очи Нив Макдональд. Пришло время начать бой, пришло время подняться, наконец, против неё и против всей мощи этого страшного заговора.
- Так вот во что заставил вас поверить капитан Джадж, миледи?
Она отступила назад, широко распахнув глаза и приоткрыв рот.

- Теперь я достаточно осведомлён для вас, леди Нив? – Я встал, поднявшись во весь свой значительный рост, каким наделила меня кровь Квинтонов. – О да, мне известно, что Годсгифт Джадж предатель. Но одна вещь мешала мне поверить в это, и даже ваша история о возрождении Королевства островов не объясняет её. Каким бы низким отступником ни был Годсгифт Джадж, миледи, он не папист. Пусть он остался в душе республиканцем и фанатиком, обманувшим всех нас своими нарядами и лестью. Но такой человек не станет помогать вашему дяде-кардиналу и заключать сделку с его другом папой, чтобы воздвигнуть папистское государство в этих землях.
Наступил момент абсолютной тишины. Затем она смерила меня ровным спокойным взглядом. Когда она заговорила, голос её был тих, но полон силы.
- Какой человек не станет искать королевства для собственного сына?

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/75922/431076

Переводчики: Oigene