Готовый перевод THE HUNGER GAMES / Голодные игры: PART I "THE TRIBUTES" 1

Когда я проснулась, другая половина кровати была холодной. Моя раскрытая ладонь попыталась найти тепло Прим, но нашла только грубую ткань матраса. Должно быть ей снились плохие сны, и она перебралась к матери. Конечно она так и сделала. Сегодня день жатвы.

Я оперлась на локоть. В спальне достаточно светло, чтобы увидеть их. Моя младшая сестра Прим свернулась калачиком около моей матери, их щеки прижаты друг к другу. Во сне, моя мама выглядит моложе, все еще усталой, но не такой обессиленной. Лицо Прим свежо как капля дождя, прекрасно как первоцвет, в честь которого ее назвали. Моя мама тоже когда-то было очень красивой. По крайней мере так говорят.

В коленях у Прим сидит, охраняя ее, самый уродливый кот в мире. Нос расплющен, половина уха отсутствует, глаза цвета гниющего кабачка. Прим назвала его Лютиком, утверждая, что его грязно-рыжая шерстка походит на яркий цветок. Он ненавидит меня. Или по крайней мере не доверяет. Я думаю, что даже через столько лет он помнит, как я пыталась утопить его в ведре, когда Прим принесла его домой. Тощий котенок, кишащий блохами, с опухшим от глистов животом. Последнее что мне было нужно — это еще один рот, который нужно кормить. Но Прим так сильно умоляла, даже разревелась, так что я позволила ему остаться. Вышло неплохо. Мама избавилась от паразитов, а он — прирожденный мышелов. Временами ловит даже крыс. Иногда, когда я разделываю дичь, я даю Лютику потроха. Тогда он перестает на меня шипеть.

Потроха. Нет шипения. Это наши самые близкие отношения.

Я спустила ноги с кровати и сунула их в охотничьи сапоги. Облегающая кожа приняла форму моей стопы. Я надела штаны, футболку, заправила свою длинную темную косу под фуражку и схватила мою сумку для добычи. На столе, под деревянной миской, одинаково защищающей от голодных крыс и кошек, находится прекрасный маленький козий сыр, завернутый в листья базилика. Подарок мне от Прим в честь дня жатвы. Я бережно положила сыр в карман и проскользнула наружу.

Наша часть Дистрикта 12 называется Сеам, обычно в этот час шахтеры ползут на утреннею смену. Мужчины и женщины со сгорбленными плечами, опухшими костяшками и впалыми лицами, уже давно переставшие пытаться вычистить угольную пыль из их сломанных ногтей. Но сегодня черные от залы улицы пусты. Ставни на приземистых серых домиках закрыты. Жатва не раньше двух. Можешь поспать. Если сможешь.

Наш дом почти на окраине Сеама. Мне нужно пройти только несколько ворот, чтобы добраться до грязного поля, называемого Медоу. Медоу отделяет Сеам от леса, фактически охватывающем весь Дистрикт 12, представляет собой высокий забор из колючей проволоки. В теории, он должен быть под напряжением 24 часа в сутки, защищая от хищников, которые живут в лесу — стай диких собак, одиноких пум, медведей — раньше угрожавших нашим улицам. Со временем нам посчастливилось получать электричество по два-три часа вечером, так что обычно к нему можно безопасно прикасаться. Несмотря на это, я всегда внимательно прислушиваюсь к гулу, который означает что забор под напряжением. Прямо сейчас он тих как камень. Укрывшись за кустами, я проползла на животе в двухфутовую дыру, которая здесь уже много лет. Есть еще несколько слабых мест в заборе, но тут ближе к дому, так что я почти всегда вхожу в лес здесь.

Как только я оказалась среди деревьев, я достала лук и колчан со стрелами из полого бревна. Под напряжением или нет, забор успешно сдерживал хищников от Дистрикта 12. В лесу они свободно бродят, к тому же есть дополнительные проблемы, как ядовитые змеи, бешеные животные и отсутствие путей к отступлению. Но есть и еда, если ты знаешь, как ее найти. Мой отец знал и кое-чему научил меня, прежде чем он был разорван на куски взрывом в шахте. Нечего было даже хоронить. Мне было одиннадцать тогда. Пять лет спустя я все еще просыпаюсь крича ему чтобы он бежал.

Хоть проникновение в лес является незаконным и браконьерство влечет самые суровые наказания, многие люди, у которых есть оружие, идут на риск. Но большинство недостаточно смелы, чтобы выходить только с ножом. Мой лук старый, смастеренный моим отцом наряду с несколькими другими, которые я хорошо спрятала в лесу, тщательно завернув в водонепроницаемою ткань. Мой отец мог бы хорошо заработать, продавая их, но, если бы чиновники узнали, его бы публично казнили за подстрекательство к мятежу. Большинство миротворцев закрывают глаза на тех немногих из нас, кто охотится, потому что они также хотят свежего мяса, как и все остальные. На самом деле они являются одними из лучших покупателей. Но идею о том, чтобы вооружить Сеам, никогда бы не одобрили.

Осенью, некоторые храбрецы пробираются в лес собирать яблоки. Но недалеко от Медоу. Всегда достаточно близко, чтобы вернуться назад, в безопасность, в Дистрикт 12, если возникнут проблемы. "Дистрикт 12. Место где можешь умереть от голода в безопасности" — пробормотала я. После чего сразу обернулась. Даже здесь, даже среди глуши, ты волнуешься что кто-то тебя может услышать.

Когда я была маленькой, я до смерти напугала свою мать, выпалив свои мысли о Дистрикте 12, о людях из далекого города под названием Капитолий, которые правят нашей страной под названием Панем. В конце концов я поняла, что это приведет только к новым проблемам. Так что я научилась держать язык за зубами и превратила черты лица в маску безразличия, так что никто никогда не прочел бы мои мысли. Выполняю тихо свои задания в школе. Поддерживаю вежливые разговоры на рынке. Говорю не больше в Хобе, это черный рынок, где я зарабатываю большую часть своих денег. Даже дома, где я менее вежлива, я избегаю обсуждать сложные темы. Такие как жатва, нехватка продовольствия или Голодные Игры. Прим может начать повторять мои слова и тогда к чему это нас приведет?

В лесу ждет единственный человек, с которым я могу быть собой. Гейл. Я чувствую, как расслабляются мышцы на моем лице, мой темп ускоряется, когда я поднимаюсь на холм к нашему месту — каменный выступ с видом на долину. Заросли ягодных кустов скрывает его от нежелательных глаз. Его ожидающий взгляд вызывает улыбку. Гейл говорит, что я улыбаюсь только в лесу.

"Привет, Китнип (Catnip — кошачья мята)" сказал Гейл. Мое настоящее имя Китнисс, но, когда я впервые ему назвала его, я едва прошептала. Так что он подумал, что я сказала Китнип. А после этого, меня начала преследовать, как свою добычу, эта безумная рысь по всему лесу, поэтому это стало моим официальным прозвищем. В конце концов мне пришлось ее убить, так как она распугивала дичь. Я почти сожалела, потому что она была неплохой компанией. Зато я выручила неплохие деньги за ее шкуру.

"Посмотри что я подстрелил" — Гейл поднял буханку хлеба с вонзенной стрелой, я смеюсь. Это был настоящий хлеб из пекарни, не домашний, не те плотные булки, которые мы делаем из наших зерновых пайков. Я взяла ее в руки, вытащила стрелу и приложила нос к отверстию в корке, вдохнула аромат, который заставил мой рот наполниться слюной. Хороший хлеб как этот - для особых случаев.

"Мм, все еще теплый" — сказала я. Должно быть он был в пекарне на рассвете, чтобы обменять его. "Сколько это стоило?"

"Только белка. Думаю, старик этим утром расчувствовался." сказал Гейл. "Даже пожелал мне удачи."

"Что же, мы все сегодня чувствуем себя немного ближе, не так ли?" сказала я, даже не потрудившись закатить глаза. "Прим оставила для нас сыр." Я достала его.

Его лицо засеяло от удовольствия."Спасибо, Прим. У нас будет настоящий пир." Внезапно он перешел на Капитолийский акцент, пародируя Эффи Тринкет, маниакально жизнерадостную женщину, которая приезжает раз в год, чтобы зачитать выпавшие имена. "Я чуть не забыл! Счастливых Голодных Игр!" Он сорвал несколько ягод ежевики с окружающих нас кустов. "И пусть шансы — " он бросил ягоду по траектории ко мне.

Я ловлю ее ртом и прокусываю нежную кожицу зубами. Сладкий терпкий вкус взорвался на моем языке. "— были всегда в твою пользу!" закончила я с таким же пылом. Мы должны шутить об этом, потому что иначе страх сведет нас с ума. К тому же, Капитолийский акцент на столько манерный, что почти все с ним звучит смешно.

Я наблюдаю как Гейл достает нож и нарезает ломтиками хлеб. Он мог бы быть моим братом. Прямые черные волосы, смуглая кожа, у нас даже такие же серые глаза. Но мы не родственники, по крайней мере не близкие. Большинство семей, которые работают на шахтах, так похожи друг на друга.

Вот почему моя мама и Прим, с их светлыми волосами и голубыми глазами всегда выглядят чужаками. Хотя так и есть. Родители моей матери были частью маленькой купеческой группы, которая обслуживала чиновников, миротворцев и редких покупателей из Сеама. Они управляли аптекой в лучшей части Дистрикта 12. Поскольку никто не мог позволить себе доктора, их роль выполняли аптекари. Так мой отец познакомился с моей мамой, потому что во время охоты собирал лекарственные травы и затем продавал их ее магазину для приготовления лекарств. Должно быть она по-настоящему в него влюбилась, раз променяла свой дом на Сеам. Я пыталась помнить об этом, в моменты, когда все что я видела, отрешенную и пустую женщину, которая сидела рядом, пока ее дети от голода превращались в кожу с костями. Я пыталась ее простить ради отца. Но если честно, я не умею прощать.

Гейл намазал ломтики хлеба мягким козьем сыром, аккуратно положил листочек базилика на каждый, пока я собирала ягоды с кустов. Мы обосновались в укромном месте в скалах. С этого места нас не видно, но мы можем просматривать всю долину, которая кишит летней жизнью: набухает зелень, крепнут корни, рыба переливается на солнце. День славный, с голубым небом и мягким бризом. Еда замечательная: сыр пропитал теплый хлеб, а ягоды лопаются у нас во рту. Все было бы идеально, если бы это был действительно праздник, если бы весь этот день можно было бы бродить по горам до ужина с Гейлом и охотиться. Но вместо этого мы должны стоять на площади в два часа, ожидая когда будут названы имена.

"Знаешь, мы могли бы сделать это", тихо сказал Гейл.

"Что?" спросила я.

"Покинуть Дистрикт. Сбежать. Жить в лесу. Ты и я, мы могли бы сделать это," сказал Гейл.

Я не знала, что ответить. Это идея не укладывалась в голове.

"Если бы у нас не было так много детей" быстро добавил он.

Конечно это не наши дети. Точнее не в этом смысле. У Гейла два младших брата и сестра. У меня Прим. И как мы можем бросить наших матерей, как они будут существовать без нас? Кто накормит голодные рты, которые всегда хотят больше? Мы оба охотимся каждый день, обмениваем дичь на сало, шнурки или шерсть, но все еще бывают ночи, когда мы ложимся спать с урчанием в животе.

"Я не хочу иметь детей", — сказала я.

"Я хотел бы. Если бы не жил здесь", — ответил Гейл.

"Ну так и беги" — раздраженно сказала я.

"Забудь!" — отрезал он.

Этот разговор — ошибка. Сбежать? Как я могу оставить Прим, человека, который так мне дорог? И Гейл предан своей семье. Мы не можем уйти, так зачем говорить об этом? Даже если бы мы это сделали... если бы сбежали... к чему эти разговоры про детей? Между мной и Гейлом никогда не было ничего романтичного. Когда мы встретились, я была двенадцатилетней худощавой девочкой, и хоть он был старше меня всего на два года, он уже выглядел как мужчина. Нам потребовалось много времени, чтобы просто стать друзьями, перестать пререкаться по каждому поводу и начать помогать друг другу.

Более того, если он хочет детей, у него не будет проблем с поиском жены. Он привлекательный, он сильный и справится с работой в шахте, к тому же он умеет охотиться. По тому, как девушки в школе перешептываются, когда он проходит мимо, можно сказать, что он многим интересен. Это заставляет меня ревновать, но не по той причине, о которой многие думают. Хорошего партнера для охоты найти сложно.

"Чем хочешь заняться?" Спросила я. Мы умеем охотится, рыбачить и собирать что-нибудь.

"Давай порыбачим на озере. Мы можем поставить удочки и пойти собирать ягоды в лесу. Найдем что-нибудь вкусное на вечер", сказал он.

На вечер. После жатвы предполагается что все должны отмечать. Многие так и делают, вздыхая от облегчения, что их дети избавлены от этого еще на один год. Но, по крайне мере, две семьи запрут окна и двери, и будут думать как им выдержать предстающую боль ближайшие недели.

Нам везет. Хищникам сегодня не до нас, поэтому в изобилии вкусной и легкой добычи. К полудню у нас уже было дюжина рыб, мешок зелени и целая куча самой лучшей в мире земляники. Я нашла место где она росла несколько лет назад, а Гейл придумал натянуть вокруг него сетку, чтобы оградить от животных.

По дороге домой мы заскочили в Хоб, черный рынок, который расположился в заброшенном складе, где когда-то хранили уголь. Но потом придумали более эффективную систему транспортировки угля от шахт сразу к поездам и Хоб постепенно опустел. В день жатвы большая часть предприятий закрыта к этому времени, но черный рынок все еще оживлен. Мы быстро обменяли шесть рыб на свежий хлеб, еще две на соль. Грейси Сай, костлявая старуха, которая продает миски горячего супа из большой кастрюли, сняла у нас с рук половину зелени за пару кусков парафина.

Мы могли бы выручить немного больше в другом месте, но мы стараемся поддерживать хорошие отношения с Грейси Сай. Она единственная, кому можно продать дикую собаку. Мы не охотимся на них специально, но, если они напали на тебя, и ты подстрелил одну или двух, что же, мясо есть мясо. "Как только это попадет в суп, я скажу, что это говядина" говорит Грейси Сай и подмигивает. Никто в Сеаме не станет воротить нос от мясистой ноги дикой собаки, но миротворцы, которые приходят в Хоб могут позволить себе быть немного привередливыми.

Когда мы закончили дела в Хобе, мы отправились к дому мэра, к черному входу, чтобы продать половину земляники, мы знали, что он ее очень любит и может щедро заплатить. Мэдж, дочь мэра, открыла нам дверь. Она моя одноклассница. Наверное, вы ожидаете, что дочь мэра должна быть высокомерной, но с ней все в порядке. Она просто держит свои мысли при себе. Как я. И поскольку у нас у обеих нет друзей, мы немало времени проводим в школе вместе. Вместе обедаем, сидим рядом на собраниях, всегда в паре в спортивных играх. Мы редко общаемся, что нас обеих вполне устраивает.

Сегодня вместо ее серой школьной формы на ней дорогое белое платье, а в ее светлых волосах розовая ленточка. Одежда для жатвы.

"Красивое платье" — произнес Гейл.

Мэдж бросила на него взгляд, пытаясь понять, был ли это настоящий комплимент или всего лишь ирония. Это действительно красивое платье, но она его обычно не носит. Она сжала губы и улыбнулась. "Ну, если мне придется ехать в Капитолий, я должна хорошо выглядеть, ведь так?"

Теперь очередь Гейла быть сбитым с толку. Она серьезно? Или она с ним шутит? Я думаю, что второе.

"Ты не поедешь в Капитолий", холодно сказал Гейл. Его взгляд упал на маленькую круглую брошь, которая украшала ее платье. Настоящее золото. Красиво обработанное. Она может обеспечить семью хлебом на несколько месяцев. "Что у тебя есть? Пять записей? У меня было шесть, когда мне было всего двенадцать."

"Это не ее вина" — сказала я.

"Нет, тут нет виноватых. Просто таково положение вещей" — сказал Гейл. С лица Мэдж пропали все эмоции. Она положила деньги за ягоды мне в руку. "Удачи, Китнисс". "Тебе тоже", ответила я и дверь закрылась.

Мы шли обратно в Сеам молча. Мне не понравилось, что Гейл нагрубил Мэдж, но он, конечно, прав. Жатва сама по себе несправедлива, а бедные получают худший расклад. Ты становишься кандидатом для жатвы в день, когда тебе исполняется двенадцать. В этот год твое имя вписывается один раз. В тринадцать — второй. И так далее, и так далее, пока тебе не исполнится восемнадцать, это последний год, когда тебя могут выбрать, таким образом твое имя попадает в список семь раз. Это обязательно для каждого гражданина всех двенадцати дистриктов Панема.

Но здесь есть подвох. Скажем, что ты беден и голоден, как мы. Ты можешь вписать свое имя еще раз, в обмен на Тессер. Каждый такой Тессер — это скудный годовой запас зерна и масла на одного человека. Ты можешь взять Тессер для каждого члена своей семьи. Так что, в возрасте двенадцати лет мое имя было вписано четыре раза. Один раз, потому что мне исполнилось двенадцать, и три раза за Тессеры на зерно и масло для меня, Прим и моей матери. Мне приходилось делать это каждый год. Записи накапливались. И теперь, когда мне шестнадцать, мое имя вписано двенадцать раз. Гейлу, которому сейчас восемнадцать, в одиночку приходилось кормить семью из пяти человек в течении семи лет, его имя вписано 42 раза.

Можно понять, почему такие люди как Мэдж, которым никогда не приходилось рисковать ради Тессеров, могут вывести его из себя. Вероятность, что ее имя выпадет, очень мала, по сравнению с теми, кто живет в Сеаме. Не равна нулю, конечно, но около того. И хотя правила были установлены Капитолием, а не Дистриктами, и уж точно не семьей Мэдж, все равно трудно не держать обиду на тех, у кого нет необходимости брать Тессеры.

Гейл понимает, что гнев на Мэдж направлен не по адресу. Как то, в глубине леса, он разглагольствовал о том, что Тессеры — это еще один инструмент, который вызывает страдания в нашем Дистрикте. Способ посеять ненависть между голодающими рабочими и теми, кто точно будет сыт, способ, гарантированно сеющий недоверие друг к другу. "Капитолию выгодно, когда мы разобщены", — сказал бы он, когда вокруг не было бы ушей, кроме моих. Если бы был не день Жатвы. Если бы девушка с золотой брошью и без Тессеров, не сказала бы то что сказала, хоть, я уверена, она считала что это безобидный комментарий.

Пока мы шли, я посмотрела на лицо Гейла, за каменным выражением которого все еще тлел гнев. Его злость кажется мне бессмысленной, хотя я об этом никогда не скажу. Дело не в том, что я с ним не согласна. Я согласна. Но что хорошего в том, чтобы кричать про Капитолий посреди леса? Это не изменит ничего. Этим справедливости не добиться. Это не набьет желудок. Лишь распугает дичь вокруг. Я позволяю ему кричать. Лучше пусть делает это в лесу, чем в Дистрикте.

Мы поделили добычу, каждый взял по две рыбы, пару буханок свежего хлеба, зелень, килограмм земляники, соль, парафин и немного денег.

"Увидимся на площади" сказала я.

"Одень что-нибудь красивое" — ровно произнес он.

Я дома, моя мама и сестра уже готовы. Моя мама в прекрасном платье, которое осталось с тех дней, когда она работала в аптеке. Прим одета в мой первый костюм для жатвы — юбку и блузку с оборками. Она немного ей великовата, но мама подогнала ее булавками. Тем не менее, сзади ее приходится все время заправлять.

Ванная с теплой водой ждет меня. Я отерла лесной пот и грязь и даже вымыла голову. К моему удивлению, мама выложила для меня одно из своих любимых платьев. Светло-голубое, с сочетающиеся туфлями.

"Ты уверена?" спросила я. Обычно я отказываюсь от ее помощи. Какое-то время я была так зла на нее, что не позволяла делать для меня вообще ничего. Но это что-то особенное. Ее одежда из ее прошлого очень дорога ей.

"Конечно. Давай и тебе сделаем прическу" сказала она. Я позволила ей вытереть волосы и заплести их в косу. Я едва себя узнала в треснувшем зеркале, которое стояло опертым о стену.

"Ты выглядишь прекрасно", сказала Прим приглушенным голосом.

"Я не похоже на себя", ответила я. Я обняла ее, следующие несколько часов будут для нее кошмаром. Ее первая жатва. Она в полной безопасности, так как ее имя вписано лишь раз. Я не позволю ей брать Тессеры. Но она переживает обо мне. Что что-то немыслимое может произойти.

Я защищаю Прим всеми возможными способами, но я ничего не могу сделать с жатвой. Страдания, которые я всегда чувствую, когда она испытывает боль, накапливаются у меня в груди и угрожают отразиться у меня на лице. Я замечаю, что ее блузка снова вылезла сзади из юбки и заставляю себя сохранить спокойствие. "Спрячь свой хвостик обратно, маленькая уточка", — говорю я, заправляя блузку обратно.

Прим хихикнула и сказала: "кря-кря".

"Кря-кря", — повторила я и засмеялась. Такой смех только Прим может вытянуть из меня. "Давай, пойдем кушать", сказала я и чмокнула ее в макушку.

Рыба и зелень уже готовятся для рагу, но это будет на ужин. Мы решили оставить землянику и хлеб из пекарни на этот ужин, чтобы сделать его особенным, скажем так. Вместо этого мы пьем молоко козы Прим по кличке Леди, и едим грубый хлеб, приготовленный из зерна, который выдан по Тессеру, хотя по большому счету аппетита нет ни у кого.

В час дня мы направляемся на площадь. Посещение является обязательным, если вы не при смерти. И то, вечером чиновники придут и проверят, так ли это. Если это не так, вас ждет тюрьма.

Очень жаль, что они проводят жатву на площади — одно из немногих красивых мест в Дистрикте 12. Площадь окружена магазинами, а в дни проведения ярмарки, особенно в хорошую погоду, здесь царит праздничное настроение. Но сегодня, несмотря на яркие транспаранты, развешанные на зданиях, здесь царит мрачная атмосфера. Съемочные группы, забравшись на плоские крыши домов и похожие на стервятников, только усиливали эффект.

Люди молча регистрируются и ставят подпись. Жатва — также хорошая возможность для Капитолия проводить перепись население. Детей от двенадцати до восемнадцати загоняют в огражденную веревками зону, с разграничением по возрастам: самые старшие впереди, а молодые, как Прим, сзади. Члены семьи выстраиваются по периметру, крепко держась за руки. Но есть и те, у которых на кону нет никого, кого они любят, или кому уже все равно, они протискиваются среди толпы, делая ставки на двух детей, чьи имена будут выбраны. Ставки делятся по возрасту, по происхождению, из Сеама они или из обеспеченных семей, сломаются ли они и будут плакать. Большинство отказывается иметь дело с такими букмекерами, но деликатно. Эти люди, как правило, являются доносчиками, а кто из нас не нарушал закон? Меня можно ежедневно расстреливать за браконьерство, но аппетит тех, кто принимает решение, защищает меня. Не каждый может похвастаться тем же.

В любом случае, Гейл и я согласны с тем, что если нам придется выбирать между голодной смертью и пулей в голову, то пуля будет гораздо быстрее.

Становится тесно, люди все прибывают. Площадь довольно большая, но недостаточно, чтобы в ней поместились восемь тысяч человек, проживающих в Дистрикте 12. Опоздавшие располагаются на соседних улицах, где они могут наблюдать за происходящим на экранах в прямом эфире, который шел по всей стране.

Я обнаруживаю, что стою среди толпы шестнадцатилетних из Сеама. Мы все обменялись краткими кивками, а затем сосредоточили внимание на временную сцену, установленную перед зданием суда. На ней стоят три стула, подиум и два больших стеклянных шара, один для парней и один для девушек. Я посмотрела на бумажки, лежащие в шаре для девушек. На двенадцати из них аккуратным почерком написано имя Китнисс Эвердин.

На двух из трех стульев сидят отец Меэдж, мэр Андерси, высокий лысеющий мужчина, и Эффи Тринкет, курирующая Дистрикт 12, только что приехавшая из Капитолия со своей жуткой белой улыбкой, розовыми волосами и весенне-зеленым костюмом. Они перешептывались, а затем с беспокойством посмотрели на пустой стул.

Как только городские часы пробили два, мэр подошел к трибуне и начал читать. Из года в год это одна и та же история. Он рассказывал об истории Панема, страны, которая восстала из пепла на месте, которое раньше называлось Северной Америкой. Он перечислял стихийные бедствия, засухи, штормы, пожары, наводнения, которые отняли много земли, жестокую войну, которая оставила после себя мало средств к существованию. Результатом стал Панем, сияющий Капитолий, окруженный тринадцатью Дистриктами, который принес мир и процветание его гражданам. Но потом наступили темные времена — восстание Дистриктов против Капитолия. В двенадцати восстания были подавлены, тринадцатый Дистрикт был уничтожен. В результате соглашения с изменниками, родились новые законы, гарантирующие мир, а в качестве ежегодного напоминания о том, что темные времена никогда не должны повториться, оно дало нам Голодные Игры.

Правила Голодных Игр простые. В наказание за восстание, каждый из двенадцати Дистриктов должен предоставить для участия одну девушку и одного юношу, которые называются Трибутами. Двадцать четыре Трибута будут заключены в обширную арену, которая может представлять из себя все что угодно — от пылающей пустыни, до ледяной пустоши. В течении нескольких недель участники должны сражаться до смерти. Последний Трибут становиться победителем.

Забирая наших детей из Дистриктов, заставляя их убивать друг друга на наших глазах — это способ Капитолия напоминать нам, на сколько сильно мы в их власти. Как у нас мало шансов пережить еще одно восстание.

Какие бы слова они не использовали, реальный посыл был ясен. "Смотрите, как мы забираем ваших детей и приносим их в жертву, и вы с этим ничего не сделаете. Если вы пошевелите хоть пальцем, мы уничтожим всех вас. Так же как мы сделали это с тринадцатым Дистриктом."

Что бы сделать это унизительными и мучительным, Капитолий требует, чтобы мы относились к Голодным Играм как к празднику, спортивному событию, в котором каждый Дистрикт соревнуется с другим. Последний Трибут, вернувшись домой получает легкую жизнь, а их Дистрикт заваливают призами, состоящих в основном из еды. Весь год Капитолий будет показывать победивший Дистрикт, как ему преподносят зерно, масло и даже деликатесы, такие как сахар, в то время пока все остальные борются с голодом.

"Это время покаяния и благодарности" — нараспев произносит мэр.

Затем он зачитал список последних победителей Дистрикта 12. За семьдесят четыре года у нас их было ровно два. Только один еще жив. Хеймич Абернати, мужчина средних лет, с брюшком, который в этот момент выкрикивая что-то невразумительное, шатаясь выходит на сцену и падает на третий стул. Он пьян. Очень. Толпа отвечает ему символическими аплодисментами, он сбит с толку и пытается крепко обнять Эффи Тринкет, которая едва успевает уклониться.

Мэр выглядит расстроенным. Поскольку все это транслировалось в прямом эфире, он понимал, что сейчас Дистрикт 12 в глазах Панема выглядел посмешищем. Он поспешно попытался привлечь внимание обратно к жатве, представляя Эффи Тринкет.

Яркая и энергичная, как всегда, Эффи Тринкет спешит к подиуму и произносит свой лозунг, "Счастливых Голодных Игр! И пусть шансы всегда будут в вашу пользу!" Ее розовые волосы были париком, потому что ее локоны немного сместились от центра после схватки с Хеймичем. Она продолжает рассказывать о том, какая честь быть здесь, хотя все знают, что ей просто не терпится попасть в более лучший Дистрикт, где есть достойные победители, а не пьяницы, которые пристают на глазах всей нации.

Сквозь толпу я замечаю, что Гейл смотрит на меня с ухмылкой. Хоть какое-то развлечение во время жатвы. Но потом я подумала о Гейли и сорока двух листках с его именем в этом большом стеклянном шаре, шансы были не в его пользу. Не такие маленькие как у большинства других. Возможно, он думает обо мне тоже самое, потому что его лицо мрачнеет, и он отворачивается. "Но там же еще тысячи других" хотелось мне прошептать ему.

Время жеребьевки. Эффи Тринкет, как всегда, произносит "Дамы вперед!" и подошла к стеклянному шару с именами девушек. Она опускает руку вонзая ее глубоко в шар и достает листочек бумаги. Дыхание толпы замирает, настолько что можно услышать падение иголки, меня переполнило чувство тошноты и я отчаянно надеялась что это не я, хоть бы не я, хоть бы не я.

Эффи Тринкет возвращается к подиуму, разглаживая клочок бумаги и отчетливо произносит имя. И это не я.

Это Примроуз Эвердин.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/77794/452021

Переводчики: gfox