Готовый перевод The Black Prism / Чёрная Призма: Глава 2

Гавин Гайл сонно посмотрел на бумаги, которые проскользнули под его дверью, и задался вопросом, за что Каррис наказывает его в этот раз. Его комнаты занимали половину верхнего этажа Хромерии, но панорамные окна были затемнены, так чтобы он мог спать, если вообще собирался спать. Печать на письме пульсировала так мягко, что Гавин не мог определить, какой цвет был НАПИХАН внутрь. Он приподнялся в постели, чтобы было лучше видно, и расширил зрачки, чтобы вобрать как можно больше света.

Сверхфиолетовый. Твою ж ма...

Со всех сторон затемнённые от пола до потолка окна сложились на пол, заливая комнату полным спектром света от утреннего солнца, поднимавшегося над горизонтом над двойным островом. Магия затопила Гавина сквозь его широко раскрытые глаза. Её было слишком много, чтобы удержать.

Свет вырвался из него во все стороны, проходя сквозь него последовательными волнами от сверхфиолета и вниз. Подкрасный был последним, он пронёсся сквозь его кожу, как волна пламени. Гавин вскочил с кровати, мгновенно вспотев. Но, со всеми этими открытыми окнами, в его покоях уже дули холодные летние утренние ветра, быстро охлаждая его. Он вскрикнул и прыгнул обратно в кровать.

Его вопль, должно быть, был достаточно громким, чтобы Каррис услышала его и поняла, что его грубое пробуждение прошло успешно, потому что он точно услышал её смех. Она не была сверхфиолетовой, значит, кто-то из друзей помог ей с этой маленькой шуткой. Быстрый выстрел сверхфиолетового люксина в пульт управления комнаты закрыл окна и установил затемняющие фильтры на половину. Гавин протянул руку, чтобы распахнуть дверь, но затем остановился. Он не собирался ещё больше радовать Каррис. Её вроде как назначили быть принеси-подай для Белой, чтобы научить её смирению и серьезности. Пока что это выглядело как впечатляющий провал, хотя Белая всегда играла более глубокую игру, чем можно подумать. Тем не менее, Гавин не мог удержаться от улыбки. Он поднялся и взял свернутые бумаги, которые Каррис просунула под дверь.

Он подошел к своей двери. На маленьком столике возле самой двери он нашел свой завтрак на блюде. Каждое утро там было одно и то же: две буханки хлеба и белое вино в прозрачной стеклянной чашке. Хлеб был изготовлен из пшеницы, ячменя, бобов, чечевицы, проса и полбы, бездрожжевой. Человек может прожить на одном только этом хлебе. Фактически, человек и жил на этом хлебе. Только не Гавин. Один только вид скрутил его живот. Конечно, он мог бы заказать другой завтрак, но он этого не делал.

Он занёс его внутрь, положив бумаги на стол рядом с хлебом. Одна из них была странной, простая записка, которая не была похожа ни на личную корреспонденцию от Белой, ни на официальную корреспонденцию, которую использовали в Хромерии. Он перевернул её. Отделение сообщений Хромерии пометило его как полученное от "СТ, Ректон": Сатрапия Тирея, город Ректон. Звучит знакомо, может быть, один из тех городов возле Расколотой Скалы? Впрочем, там когда-то было много городов. Вероятно, кто-то попросил об аудиенции, хотя такие письма должны отбираться и рассматриваться отдельно.

Но сначала первоочередное. Он разорвал каждую буханку, проверяя, что внутри нее ничего не спрятано. Удовлетворившись, он вынул бутылку синего красителя, которую держал в ящике, и немного капнул в вино. Он поболтал вино, чтобы размешать его, и поднес стакан к синему небу на картине, которую он держал на стене в качестве ориентира.

Конечно, у него вышло идеально. Он делал это каждое утро, уже почти шесть тысяч дней подряд. Почти шестнадцать лет. Долгое время для мужчины, которому всего тридцать три года. Он полил вином разломанные половинки хлеба, сделав его синим - и безвредным. Раз в неделю Гавин делал синий сыр или синие фрукты, но это занимало больше времени.

Он взял записку из Тиреи.

"Гавин, я умираю. Пришло время тебе познакомится с твоим сыном, Кипом.
- Лина."

Сын? Но у меня же нет...

Внезапно у него перехватило горло, и в груди возникло ощущение, будто сердце сейчас остановится, хотя врачи и говорили, что это не так. Просто расслабься, говорили они. Молодой и сильный, как боевой конь, говорили они. Отрасти уже себе пару яиц, не говорили они. У тебя много друзей, твои враги боятся тебя, и никто тебе не соперник. Ты Призма. Чего тебе бояться? Никто не говорил с ним так годами, хотя иногда ему бы хотелось этого.

Оролам, записка даже не была запечатана.

Гавин вышел на свой стеклянный балкон, подсознательно проверяя СВОЙ ДРАФТИНГ, как он делал каждое утро. Он смотрел на свою руку, расщепляя солнечный свет на составляющие его цвета, как мог делать только он, заполняя каждый палец цветом, начиная из-за нижнего педела видимого спектра и заканчивая выше верхнего: подкрасный, красный, оранжевый, желтый, зеленый, синий, сверхфиолетовый. Ему показалось, или была небольшая заминка с ДРАФТЕНЬЕМ синего? Он проверил это ещё раз, коротко поглядывая на солнце.

Нет, расщеплять свет всё ещё давалось легко, всё ещё безупречно. Он отпустил люксин, и все цвета стекли, улетучиваясь как дым, из-под его ногтей, оставляя за собой букет смолистых запахов.

Он повернул лицо к солнцу, его тепло было как материнская ласка. Гавин открыл глаза и впитал тёплый, успокаивающий красный. В себя и из себя, в такт с его затруднённым дыханием, стараясь, чтобы оно замедлилось. Затем он отпустил красный и впустил в себя тёмный ледяной синий. Казалось, будто он замораживает его глаза. Как всегда, синий принес ясность, мир, порядок. Но не план, не при таком малом количестве информации. Он отпустил цвета. Он всё ещё был в порядке. У него всё ещё оставалось по крайней мере пять из его семи лет. Достаточно времени. Пять лет, пять великих целей.

Ну, может и не пять великих целей.

Тем не менее, из его предшественников за последние четыреста лет, кроме тех, кто был убит или умер по другим причинам, остальные служили ровно через семь, четырнадцать или двадцать один год после того, как стали Призмой. Гавин преодолел порог в четырнадцать. Итак, много времени. Нет причин думать, что он будет исключением. Во всяком случае, не так много.

Он взял вторую записку. Сломал печать Белой - старая карга запечатывала всё, хотя она и занимала вторую половину этого этажа, а Каррис лично доставляла её сообщения. Но все должно быть на правильном месте и правильно сделано. Сразу видно, что она раньше была Синей.

Записка от Белой гласила: «Если только вы не хотите приветствовать студентов, прибывающих этим утром, мой дорогой лорд Призма, пожалуйста, проследуйте за мной на крышу».

Смотря поверх зданий Хромерии, Гавин рассматривал торговые корабли, находившиеся в заливе, укрытом подветренной стороной острова Большая Яшма. Потрёпанный на вид Аташианский шлюп маневрировал, чтобы причалить прямо у пирса.

Приветствовать новых студентов. Невероятно. Не то чтобы он был слишком хорош, чтобы приветствовать новых учеников - хотя, на самом деле, был. Он, Белая и Спектр по идее должны уравновешивать друг друга. Но хотя Спектр больше всего боялся именно его, реальность состояла в том, что карга добивалась своего чаще, чем Гавин и все семь цветов вместе взятых. Этим утром ей, должно быть, снова захотелось поэкспериментировать над ним, и если он хочет избежать чего-то более обременительного, такого как обучение, ему придётся подняться на вершину башни.

Гавин собрал свои рыжие волосы в тугой хвост и оделся в одежду, которую приготовила для него его комнатная рабыня: рубашка цвета слоновой кости, пара черных шерстяных брюк плотного покроя с огромным поясом, украшенным драгоценными камнями, сапоги, украшенные серебром, и черный плащ с резкими старыми илитскими руническими узорами, вышитыми серебряной нитью. Призма принадлежал всем сатрапиям, поэтому Гавин сделал все возможное, чтобы почтить традиции всех стран, даже тех, которые в основном состояли из пиратов и еретиков.

Он помедлил мгновение, затем открыл ящик и вытащил пару своих илитских пистолей. Они были, как это характерно для работ Илитии, наиболее продвинутой конструкции, которую когда-либо видел Гавин. Механизм стрельбы был гораздо надежнее колесцового замка - они называли его кремневым замком. У каждого пистоля под стволом был длинный клинок, и даже специальный ременной ухват, благодаря которому, когда он заправлял их за пояс за спиной, они надежно удерживались под углом, чтобы не мешать, когда он сидел. Илитийцы подумали обо всем.

И, конечно, пистоли заставляли Чёрную Стражу Белой нервничать. Гавин ухмыльнулся.

Он повернулся к двери и снова увидел картину. Ухмылка исчезла с его лица.

Он вернулся к столу с синим хлебом. Взял картину за один из краёв, вытертый от постоянного использования, и потянул за него. Она тихо отъехала, открывая узкий жёлоб.

Жёлоб был абсолютно безопасен. Слишком маленький для человека, чтобы подняться по нему, даже если он преодолеет все остальное. Это мог бы быть прачечный желоб. Но для Гавина это было похоже на адские уста, на саму вечную ночь, широко открывающуюся для него. Он бросил в него один из кусков хлеба и стал ждать. Послышался звук удара, когда твердый хлеб ударил по первому шлюзу, небольшой шипение, когда он открывался, затем закрывался, затем удар потише, когда он ударился о следующий шлюз, и несколько мгновений спустя - последний удар. Каждый из шлюзов все еще работал. Все было нормально. Безопасно. За эти годы он совершал ошибки, но на этот раз никто не должен был умереть. Можно умерить паранойю. Он чуть не зарычал, захлопнув картину.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/77898/453426

Переводчики: MegaZoker