Готовый перевод The Black Prism / Чёрная Призма: Глава 3

Три стука. Три шипения. Трое врат между ним и свободой. Желоб плюнул в лицо заключенному порванным куском хлеба. Он поймал его, почти не глядя. Он знал, что хлеб было синим, как глубокое озеро ранним безветренным утром, когда ночь все еще скрывает небо, а воздух не осмеливается ласкать кожу воды. Без примесей любого другого цвета, НАМУТИТЬ этот синий было сложно. Хуже того, НАМУЧЕНИЕ погружало заключенного в скуку, бесстрастность, в мир и гармонию даже с этим местом. А он сегодня нуждался в огне ненависти. Сегодня он убежит.

После всех этих лет здесь, иногда он даже не видел цвет, как будто он проснулся, а мир оказался окрашен в оттенки серого. Хуже всего было в первый год. Его глаза, так привыкшие к нюансам, настолько искусные в разложении любого спектра света, начали его обманывать. Он галлюцинировал цветами. Он пытался НАМУТИТЬ из этих цветов инструменты, чтобы разрушить эту тюрьму. Но воображения было недостаточно, чтобы творить магию, нужен был свет. Настоящий свет. Он был Призмой, поэтому подошёл бы любой цвет, от сверхфиолетового до под-красного. Он даже собрал тепло от самого своего тела, впитал глазами этот под-красный и швырнул его в удручающие синие стены.

Конечно, стены были защищены от такого жалкого количества тепла. Он пробовал НАМУТИТЬ синий кинжал и надрезать им своё запястье. Капли крови, попадая на каменный пол, сразу же выцветали. В следующий раз он набрал свою кровь ладони, чтобы попытаться НАМУТИТЬ красный, но не смог получить достаточно цвета, учитывая, что в камере был только синий свет. Смочить кровью хлеб тоже не сработало. Его естественный коричневый цвет всегда был окрашен в синий, поэтому добавление красного давало только темный пурпурно-коричневый цвет. НЕНАМУЧАЕМО. Конечно. Его брат всё продумал. Как и всегда..

Заключенный сел рядом с трубой для отходов и начал есть. Подземелье имело форму сплющенного шара: стены и потолок представляли собой идеальную сферу, пол был менее крутым, но все же имел уклон к центру. Стены были освещены изнутри, все поверхности излучали свет одного и того же цвета. Единственной тенью в темнице был сам заключенный. Было только два отверстия: желоб наверху, из которого вылетала его еда и тёк непрекращающийся поток воды, который ему приходилось слизывать в качестве питья, и слив внизу для его отходов.

У него не было посуды, никаких инструментов, кроме его рук и его воли, о да, его воли. С помощью воли он мог МУТИТЬ что угодно из синего цвета, хотя оно и растворялось, как только воля прекращала поддерживать эт, оставляя только пыль и слабый запах минералов и смол.

Но настал тот день, когда начнётся его месть, первый день свободы. Эта попытка обязательно удастся - он даже отказался думать о ней как о «попытке» - и пора за работу. Всё должно быть сделано по порядку. Он уже не мог вспомнить, всегда ли он был таким, или он так долго купался в синем, что цвет изменил его суть.

Он опустился на колени рядом с единственной особенностью камеры, которую его брат не создавал. Единственное неглубокое углубление в полу, чаша. Сначала он потер чашу голыми руками, втирая едкий жир из кончиков пальцев в камень, как можно дольше. Рубцовая ткань шрамов не выделяла жир, поэтому ему пришлось прерваться, прежде чем продолжить тереть. Он поскрёб двумя ногтями складку между носом и лицом, двумя другими между его ушами и головой, собирая больше жира. Везде, где он мог собирать сальные выделения из своего тела, он делал это и втирал их в миску. На первый взгляд, никаких изменений не было, но с годами его чаша стала достаточно глубокой, чтобы скрыть палец по вторую фалангу. Его тюремщик вплёл в пол сетку из обесцвечивающих адских камней. Если что-то распространялось достаточно далеко, чтобы пересечь одну из её линий, оно почти мгновенно теряло весь цвет. Но адский камень ужасно дорог. Насколько глубоко в землю они могут уходить?

Если сетка заходила в камень на пару пальцев, его палец может выйти за её пределы его в любой день. После этого до свободы будет рукой подать. Но если его тюремщик использовал достаточно адского камня, чтобы пересекающиеся линии уходили на глубину в фут, то он даром стирал свои пальцы до мяса почти шесть тысяч дней. Он умрет здесь. Однажды его брат спустится, увидит маленькую миску - единственное, что от него останется в мире - и рассмеется. Будто бы слыша эхо этого смеха в ушах, он почувствовал легкую вспышку гнева в груди. Он подул на эту искру, греясь в ее тепле. Этого огня было достаточно, чтобы помочь ему двигаться, достаточно, чтобы противостоять успокаивающему, изнурительному синему.

Закончив, он помочился в миску. И стал наблюдать.

На мгновение, проходя через жёлтый фильтр его мочи, проклятый синий свет стал зелёным. У него перехватило дыхание. Время будто растянулось, и зелёный оставался зелёным… оставался зелёным. Оролам, он сделал это. Он добрался достаточно глубоко. Он прорвался сквозь адский камень!

И в тот же момент зелёный исчез. Ровно за те же две секунды, которые это занимало каждый день. Он закричал от разочарования, но даже его разочарование было слабым, его крик был больше для уверености, что он все еще слышит, чем от настоящей ярости.

Это всё ещё сводило его с ума. Он опустился на колени в отчаянии. Его брат превратил его в животное. В собаку, играющую с собственным дерьмом. Но это чувство было слишком старым, слишком много раз потревоженным, чтобы принести настоящее тепло. Спустя шесть тысяч дней он был слишком унижен, чтобы возмущаться своим унижением. Положив обе руки в свою мочу, он вытирал ее вокруг чаши, как он чистил свои масла. Даже лишённая своего цвета, моча была всё ещё мочой. Она всё ещё должна быть кислотной. Она должен разъедать адский камень быстрее, чем кожный жир.

А может, моча нейтрализовала жир. Возможно, он отсрочивает день своего побега все дальше и дальше. Он понятия не имел, так ли это. Именно это сводило его с ума, а не погружение пальцев в теплую мочу. Уже нет.

Он выскреб мочу из миски и вытер её синими тряпками: его одежда, его подушка - теперь всё воняет мочой. Воняет так долго, что зловоние больше его не тревожит. Оно не имеет значения. Важно то, что завтра чаша должна быть сухой, чтобы можно было попробовать снова.

И ещё один день, и ещё одна неудача. Завтра он снова попробует под-красный. Давно не пробовал. Он достаточно оправился после своей последней попытки. Надо быть достаточно сильным. Если что его брат и показал ему, так это насколько он силен на самом деле. И, возможно, именно это заставляло его ненавидеть Гавина больше всего на свете. Но это была холодная ненависть, прямо как его камера.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/77898/454300

Переводчики: MegaZoker