Готовый перевод The Trials of Apollo: The Tower of Nero / Испытания Аполлона: Башня Нерона: Глава 8

А я мистер А.
Я пришёл чинить толчки
И вырубаться.

ВОЗМОЖНО, ПОСЛЕДНЕЕ ЗАМЕЧАНИЕ БЫЛО НЕСПРАВЕДЛИВЫМ.

Дионис был богом и других вещей, таких как вино, безумие, вечеринки после вручения Оскара и некоторые виды растительности. Но для меня он всегда будет раздражающим младшим братом, который повсюду меня преследовал, пытаясь привлечь внимание, подражая всему, что я делал.

Знаете, как это бывает. Ты бог. Твой младший братец докучает отцу, чтобы тот сделал богом и его, хотя быть богом – твое призвание. У тебя есть прекрасная колесница, запряженная огненными лошадьми. Младший братец требует собственную колесницу, запряженную леопардами. Ты сокрушаешь греческие войска под Троей. Братец решает вторгнуться в Индию. Довольно типично.

Дионис стоял на вершине холма, как будто ожидал нашего прибытия. И, раз уж он был богом, возможно, так и было. Его леопардовая рубашка поло весьма неплохо сочеталась с висевшим над его головой Золотым руном, а вот лиловые брюки для гольфа – ни в малейшей степени. В прежние времена, я бы, наверное, поддразнил его из-за отсутствия вкуса в одежде. Теперь я не мог так рисковать.

В горле образовался ком. Меня уже тошнило от нашей поездки в такси и импровизированной игры в "поймай глаз". Раненый лоб пульсировал. Голова кружилась от новых строк пророчества, рассказанных Седыми сестрами. Мне не нужны были новые поводы для беспокойства. Но встреча с Дионисом... Не стоило ожидать, что она пройдёт легко.

Мэг захлопнула за собой дверь такси.
— Спасибо, девчонки! – сказала она Седым сестрам. – В следующий раз расскажете о собакене!

Не попрощавшись и даже не попросив показать их стихи моему литературному агенту, Седые сестры растаяли в луже красно-черной смолы.

Мэг прищурилась, глядя на вершину холма.
— Кто это такой? Раньше мы его не встречали, – проговорила она настороженно, как будто он вторгся на ее территорию.

— Это, – ответил я, – бог Дионис.

Мэг нахмурилась.
— Почему?

Она могла иметь в виду: "Почему он бог?", "Почему он стоит там?" или "Почему наша жизнь такая?".

Все три вопроса были одинаково актуальны.

— Без понятия, – ответил я. – Давай узнаем.

Поднимаясь на холм, я боролся с желанием разразиться истерическими рыданиями или смехом. Наверное, у меня был шок. День выдался тяжелым, а ведь еще даже не наступило время обеда. Однако, учитывая тот факт, что мы приближались к богу безумия, мне пришлось рассмотреть наиболее вероятный вариант – у меня был нервный срыв или маниакальный приступ.

Я уже не чувствовал связи с реальностью. Не получалось сосредоточиться. Я не знал, кем я был, кем должен быть, или даже кем хотел бы быть. Меня буквально накрыло от перепадов между пьянящими всплесками божественной силы, удручающей немощностью смертного тела и адреналиновыми скачками приступов ужаса. Приближаться в таком состоянии к Дионису означало напрашиваться на неприятности. Даже простое пребывание рядом с ним могло расшатать психику человека.

Мы с Мэг добрались до вершины. Пелей, приветствуя нас, выпустил струю пара из ноздрей. Мэг обняла дракона за шею, чего я, пожалуй, не стал бы советовать делать. Общеизвестно, что драконы не любители объятий.

Дионис посмотрел на меня со смесью шока и ужаса; почти так же я смотрел на себя в зеркало в последнее время.

— Значит, отец действительно так с тобой обошелся, – сказал он. – Бессердечный гламон.

На древнегреческом гламон означало "блудливый старикан". Учитывая романтический послужной список Зевса, сомневаюсь, что он счёл бы это оскорблением.

Дионис сжал мои плечи. Я не мог говорить, потому что боялся сорваться.

Он выглядел так же, как и последние полвека: невысокий мужчина средних лет с брюшком, обвисшими щеками, красным носом и кудрявыми черными волосами. Лишь фиолетовый оттенок его радужки указывал на то, что он мог быть чем-то большим, чем человек.

Другие олимпийцы никогда не могли понять, почему Дионис выбрал эту форму, когда он мог выглядеть как угодно. В древности он славился юной красотой без каких бы то ни было намёков на определённый пол.

Но я понимал. За преступление, заключающееся в преследовании не той нимфы (пояснение: той, которую хотел наш отец), Дионис был приговорен к столетнему управлению этим лагерем. Ему запрещалось пить вино – самое его благородное творение, и ему был закрыт доступ на Олимп, за исключением дней особых совещаний.

В ответ Дионис решил выглядеть и вести себя как можно более безбожно. Он был похож на ребенка, отказывающегося заправить рубашку, причесаться или почистить зубы, просто чтобы показать родителям, насколько ему плевать.

— Бедный, бедный Аполлон, – сказал он, обняв меня.
От его волос слегка пахло жевательной резинкой со вкусом винограда. Это неожиданное проявление сочувствия чуть не довело меня до слез... пока Дионис не отстранился, держа меня на расстоянии вытянутой руки и торжествующе ухмыляясь.

— Теперь ты понимаешь, как несчастен я был, – произнес он. – Наконец кого-то наказали еще суровее, чем меня!

Я кивнул, подавляя рыдания. Вот это был прежний, типичный Дионис, которого я знал и не очень-то любил.
— Ага. Привет, братец. Это Мэг...

— Без разницы, – Дионис не отрывал от меня взгляда, в его голосе звучала радость.

— М-м, – произнесла Мэг, скрестив руки. – Где Хирон? Он мне больше нравился.

— Кто? – спросил Дионис. – Ах, он. Долгая история. Пройдем же в лагерь, Аполлон. Мне не терпится показать тебя полубогам. Выглядишь ужасно!

Мы проделали долгий путь через лагерь. Дионис, казалось, был решительно настроен убедиться, что все видели меня.

— Это мистер А, – объяснял он всем новичкам, с которыми мы сталкивались. – Он мой помощник. Если возникнут жалобы или проблемы – туалеты засорятся или типа того, – обращайтесь к нему.

— Может, хватит? – пробормотал я.

Дионис улыбнулся.
— Если я – мистер Д, то ты можешь быть мистером А.

— Его зовут Лестер, – недовольно проговорила Мэг. – И он мой помощник.

Дионис проигнорировал ее.
— О, погляди, еще одна группа первогодок! Идем, представим тебя.

Мои ноги подкашивались. Голова болела. Мне необходимы были обед, отдых, антибиотики и новая личность, необязательно в этом порядке. Но мы потащились вперед.

В лагере было гораздо оживленнее, чем зимой, когда мы с Мэг впервые здесь очутились. Тогда здесь была только основная группа полубогов, проживающих в лагере круглый год. Теперь на лето прибывали потоки недавно обнаруженных полубогов – десятки ошеломленных детей со всего мира, многие все еще сопровождаемые сатирами, которые их обнаружили. Некоторые полубоги, которые, очевидно, недавно отбивались от монстров, были ранены еще хуже, чем я, думаю, поэтому на нас с Мэг не пялились.

Мы прошли через центральную лужайку лагеря. По ее краям почти все двадцать домиков гудели от бурной деятельности. Старосты домиков стояли у дверей, приветствуя новичков или давая указания. Особенно загруженной выглядела Джулия Фейнголд из домика Гермеса, пытавшаяся выделить временные спальные места для всех жителей лагеря, которых еще не признали божественные родители. В домике Ареса Шерман Янг рявкал на всех, кто слишком близко подходил к домику, предупреждая о минах, расположенных по периметру. Было это шуткой или нет, никому не хотелось выяснять. Юный Харли из домика Гефеста носился вокруг, широко ухмыляясь и вызывая новичков посоревноваться в армрестлинге.

На другой стороне лужайки я заметил своих двоих детей, Остина и Кайлу, с которыми я с удовольствием пообщался бы, если бы они не были втянуты в своего рода разрешение конфликта между группой гарпий-охранниц и новым ребенком, который, очевидно, сделал что-то, что гарпиям не понравилось. Я услышал слова Остина: "Нет, вы не можете просто съесть новенького. Сначала они получают два предупреждения!"

Даже Дионис не захотел принять участие в этой беседе. Мы продолжили идти.

Ущерб от нашей зимней битвы с Колоссом Нерона был, в основном, устранен, хотя некоторые колонны в столовой все еще были сломаны. Между двумя холмами располагался новый пруд в форме огромного отпечатка ноги. Мы миновали волейбольную площадку, арену для боя на мечах и клубничные поля, пока Дионис наконец не сжалился надо мной и не привел нас в штаб лагеря.

По сравнению с греческими храмами и амфитеатрами лагеря четырехэтажный небесно-голубой викторианский дом, известный как Большой дом, выглядел привлекательно и уютно. Его белая окантовка блестела, как глазурь для торта. Его бронзовый орел-флюгер лениво покачивался на ветру. На круговой веранде, наслаждаясь лимонадом, за карточным столиком сидели Нико ди Анджело и Уилл Солас.

— Папа! – Уилл вскочил на ноги.
Он сбежал по ступенькам вниз и заключил меня в объятия. Это стало последней каплей. Я заплакал в открытую.

Мой красивый сын с его добрыми глазами, с его руками целителя, его солнечно-теплой манерой поведения. Каким-то образом он унаследовал все мои лучшие качества и ни одного худшего. Он повел меня по ступеньками наверх и настоял на том, чтобы я сел на его стул. Он сунул стакан холодного лимонада мне в руки и начал возиться с моей раненой головой.

— Я в порядке! – пробормотал я, хотя, очевидно, это было не так.

Его парень, Нико ди Анджело, держался в стороне от нашего воссоединения, наблюдая и держась в тени, как это обычно делают дети Аида. Его темные волосы стали длиннее. Он был босиком, в рваных джинсах и черной версии стандартной футболки лагеря, со скелетом пегаса над надписью ДОМИК 13.

— Мэг, – сказал Нико, – займи мой стул. Твоя нога выглядит плохо.
Он сердито посмотрел на Диониса, как будто бог должен был привезти нас на гольф-каре.

— Да, хорошо, садись, – Дионис вяло указал на карточный столик. – Я пытался научить Уилла и Нико правилам пинокля, но они безнадежны.

— Оу, пинокль, – сказала Мэг. – Я люблю пинокль.

Дионис прищурился, как будто Мэг была маленькой собачкой, которая внезапно начала цитировать Эмили Дикинсон.
— Это так? Чудесам нет конца.

Нико поднял на меня взгляд своих чернильно-тёмных глаз.
— Так это правда? Джейсон?..
– Нико, – упрекнул Уилл, – не дави на него.

Кубики льда задрожали в моем стакане. Я не мог заставить себя говорить, но выражение моего лица должно было сказать Нико все, что ему нужно было знать. Мэг протянула Нико руку. Он взял её обеими ладонями.

Он не выглядел рассерженным – скорее, так, будто за последние годы на него обрушилось столько ударов, что он почти перестал вопринимать боль. Он покачнулся и моргнул. Затем вздрогнул, отдергивая руки от Мэг, как будто только что вспомнил, что его прикосновение было ядом.

— Я... – он запнулся. – Scusatemi.
(Прим. пер.: Scusatemi – с итальянского "извините").

Он поспешил вниз по ступенькам и пересек лужайку, его босые ноги оставили след из мертвой травы.

Уилл покачал головой.
— Он переходит на итальянский, только когда очень расстроен.

— У мальчика и так слишком много плохих новостей, – сказал Дионис с тоном неохотного сочувствия.

Я хотел спросить, что он имел в виду, говоря о плохих новостях. И хотел извиниться за то, что принес еще больше неприятностей. Также я хотел рассказать обо всех потрясающих и захватывающих способах, которыми я потерпел неудачу с тех пор, как в последний раз видел Лагерь полукровок.

Вместо этого я выронил стакан с лимонадом. Тот разбился о пол. Я вывалился из кресла, и голос Уилла донёсся до меня словно из длинного тёмного тоннеля.
— Папа! Ребята, помогите мне!

А затем я потерял сознание.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/79651/488924

Переводчики: sk_dl, Nadezhda_T, vrepedsa43