Готовый перевод Eleventh Hour Part #7 of FBI Thriller series by Catherine Coulter / Одиннадцатый час. (Агенты ФБР. часть 7) Кэтрин Коултер.: 1 глава

Глава 1
САН-ФРАНЦИСКО

Ник тихо сидела в полуночном сумраке церковного нефа, облокотившись на спинку впередистоящей скамьи. Она пришла сюда потому, что отец Майкл Джозеф умолял об этом, умолял принять его помощь. Разве она не должна была хотя бы поговорить с ним? Ник выбрала позднее время, когда на улицах пусто, а люди спят по домам. И священник согласился, даже улыбнулся. Он был добрым человеком, любящим ближнего своего и любящим Господа.

Дождаться его? При этой мысли она вздохнула. Ник дала слово, точнее, отец Майкл Джозеф заставил её дать слово, отчего-то зная, что это её удержит.
Она смотрела, как отец идёт в сторону исповедальни. По пути он резко замедлил шаг, а потом и вовсе застыл на месте, занеся ладонь над дверной ручкой. Было понятно, что он не хочет входить. Но в конце концов он распрямил плечи, открыл дверь и ступил внутрь.

В стенах храма царила полная тишина. Когда отец Майкл Джозеф скрылся в маленькой тесной кабинке, воздух снова застыл в неподвижности. Густые тёмные тени заволокли не только дальние углы. Они поползли по центральному проходу и скоро окутали Ник со всех сторон. Осталось лишь пятно лунного света, проникающего сквозь высокое витражное окно.

Казалось бы, в церкви должно чувствоваться умиротворение, но нет. Здесь ощущалось что-то другое, неспокойное, далекое от духовности. В этой тишине Ник было не по себе.

Внезапно она услышала скрип двери, обернулась и увидела, как в церковь вошёл человек, спешащий на полуночную исповедь. Непримечательный худощавый мужчина с густыми тёмными волосами, одетый в дождевик Берберри. Она видела, как он остановился и оглянулся по сторонам, но сама осталась незамеченной в темноте. Затем он прошёл к исповедальне, в которой ожидал отец Майкл Джозеф, открыл дверь и ступил внутрь.

И снова Ник окутали тишина и сумрак. Став частью этого сумрака, она то и дело поглядывала в сторону исповедальни, но не слышала оттуда ни звука.

Сколько времени занимает исповедь? Ник была протестанткой, поэтому не имела ни малейшего понятия. "Наверное, всё зависит от количества и тяжести грехов", — решила она и улыбнулась. Но улыбка быстро сошла с лица.

Ник показалось, будто её на какое-то мгновение окутало волной холодного воздуха. "Странно", — подумала она и плотнее запахнула свитер.

Она перевела взгляд на алтарь, надеясь ощутить какой-то духовный подъём, получить знак свыше или что-то в этом роде, но почувствовала себя нелепо.

Ну и что она собирается делать, когда отец Майкл Джозеф освободится? Позволит его большим тёплым ладоням накрыть свою руку и расскажет всё как есть? Ага, как бы не так.
Она продолжила смотреть на алтарь: приглядываться к нечётким контурам, расплывающимся в тусклом свете, к смазанным углам, затянутым мягкими призрачными тенями.

А может, отец именно этого и хотел: чтобы она немного посидела здесь в тишине и одиночестве. Возможно, он позвал её на разговор в первую очередь для того, чтобы она поговорила с Богом. Но сейчас в её душе не было места молитве. Разве что в самой глубине, заглядывать куда совсем не хотелось.

Так много всего произошло и одновременно так мало. Умерла незнакомая женщина. А она осталась жить. По крайне мере, пока.
У него так много возможностей, столько глаз и ушей. Что ж, хотя бы сейчас она в безопасности. Сидя в тихой церкви, Ник поняла, что уже не боится, как тогда, две с половиной недели назад. Теперь она стала осторожной. Начала присматриваться к прохожим. Одни её настораживали, другие просто проходили мимо, не вызывая никакой реакции, впрочем, как и она у них.

Она ждала. Смотрела на распятого Христа со смешанным чувством боли и надежды и ждала. Воздух колыхался, снова замирал, но ничто не нарушало тишину. Из исповедальни не доносилось ни звука.

Внутри кабинки отец Майкл Джозеф сделал глубокий вдох, пытаясь овладеть собой. Он не хотел видеть этого человека больше никогда в жизни. Когда тот позвонил отцу Бинни и сказал, что хочет исповедаться в такое позднее время (что он приносит извинения, но ему необходимо покаяться прямо сейчас), конечно же, отец Бинни ответил "да". Мужчина также сказал, что хочет увидеться именно с отцом Майклом Джозефом и никем другим, и, естественно, отец Бинни снова ответил "да".

Отец Майкл Джозеф боялся, что знал, почему этот человек пришёл снова. Он уже исповедовался раньше. В первый раз довольно убедительно изображал покаяние: страдалец, пытающийся прекратить убийства и нуждающийся в духовной помощи. Потом явился ещё раз и опять признался в убийстве. Проходил ритуал как полагается, говорил правильные слова. Но отец понимал, что это было не покаяние. Тогда что? Из каких-то непонятных отцу Майклу Джозефу соображений незнакомец хотел потешить своё самолюбие, потому что был уверен, что священнослужитель никак не сможет его остановить. Конечно же, отец Майкл Джозеф не мог признаться отцу Бинни, почему не хочет больше видеть этого злого человека. Он вообще не верил в людское зло до ужасных событий 11-го сентября и встречи с этим мужчиной, впервые появившимся здесь полторы недели назад, потом в прошлый четверг и вот сегодня снова. Отец понимал, что перед ним безжалостный и напрочь лишённый человечности преступник, который вряд ли хоть когда-нибудь чувствовал угрызения совести.

Он узнал бы этот голос где угодно, он слышал его в снах, и боялся, что не выдержит, если услышит ещё раз.
— Что вы сделали? — ответил отец шёпотом, тонким, как нить, которой манжеты пришиваются к сутане. Он молился, чтобы не пришлось узнать о новой смерти.

Мужчина рассмеялся, и отец Майкл Джозеф услышал в этом смехе нотки безумия.
— И тебе привет, отец. Да, знаю, о чём ты подумал. И ты прав, я убил одного жалкого мелкого ублюдка. В этот раз я воспользовался гарротой*. Знаешь, что такое гаррота, отец?

*удавка, изготовленная из прочного шнура длиной 30—60 см с прикреплёнными к его концам ручками.

— Да, знаю.

— Он пытался протиснуть под неё пальцы, понимаешь, хотел оттянуть её, но проволока была добротная, крепкая. Против проволоки не попрёшь. Хотя в конце я ослабил её немножечко, чтобы дать ему кроху надежды.

— Я не слышу в твоём голосе ни раскаяния, ни сожаления, только удовлетворение. Ты совершил зло, потому что тебе это нравится...

— Ты же не дослушал, отец, — ответил мужчина ровным спокойным тоном.

— Я не хочу слышать от тебя больше ни слова.

Мужчина зашёлся глубоким утробным смехом. Отец Майкл Джозеф ничего не сказал. Воздух в исповедальне был спёртый и холодный, но его сутана прилипла к телу. В запахе пота он чувствовал свой страх, свой ужас и отвращение к этому монстру. Господи, пусть это мерзкое создание уйдёт и никогда не возвращается.

— Когда он решил, что оттянул её достаточно, чтобы вдохнуть, я сделал резкий рывок, очень резкий, понимаешь, и проволока обтесала ему пальцы до самых костей. Так он и подох с пальцами у шеи. Отпусти мне грехи, отец. Ты читал газеты, отец? Ты знаешь имя этого человека?

Отец Майкл Джозеф знал, конечно, знал. Он видел репортаж по телевизору и читал статью в "Кроникл".
— Ты убил Томаса Гэвина, ВИЧ-активиста, который не принёс этому городу ничего, кроме добра.

— Ты когда-нибудь спал с ним, отец?

Священник не был шокирован вопросом, за последние двенадцать лет его мало что шокировало, но он был удивлён. Таких тем они ещё не затрагивали. Он ничего не ответил, просто ждал.

— Не отрицаешь? Ну молчи, если хочешь. Я и так знаю, что ты с ним не спал. Ты не гей. Но факт остаётся фактом: он должен был умереть. Пришло его время.

— Нельзя получить прощение без искреннего покаяния.

— И почему я не удивлён такому подходу? Томас Гэвин был очередным жалким неудачником, который должен был покинуть этот мир. Хочешь, расскажу кое-что, отец? Он не был реальным.

— Что значит "не был реальным"?

— То и значит. Его не существовало в действительности, понимаешь? Его здесь не было, он жил в своём собственном маленьком мирке. А я помог ему выбраться из этого ничтожного мирка. Ты знал, что он подхватил СПИД только в прошлом году? Когда он узнал об этом, то слетел с катушек. Но я спас его, протянул руку помощи, только и всего. Можно сказать, я проявил великодушие. Это была своего рода эвтаназия.

— Это было жестокое хладнокровное убийство. Оно было реальным. Человек из плоти и крови умер. Из-за тебя. И не пытайся оправдаться.

— Да я и не оправдывался, отец, просто употребил метафору. Но у тебя такой грозный тон. Может, ты собираешься наложить на меня епитимью*? Заставишь прочесть "Аве Марию" миллион раз? Отхлестать себя бичом? Или хочешь, чтобы я упрашивал тебя вымолить мне прощение перед Господом?

*вид церковного наказания для мирян в христианской Церкви.

— Миллион прочтений "Аве Марии" ничего не даст, — отец Майкл Джозеф наклонился и ощутил тёплое дыхание мужчины, сидящего по ту сторону перегородки, — слушай меня внимательно. Это было не покаяние. Ты думаешь, что я связан тайной исповеди, и всё сказанное останется в стенах исповедальни. Но это не так. Ты не раскаялся и не искал прощения, поэтому и я не связан молчанием. Я поговорю с епископом. Если он будет со мной несогласен, я даже от сана откажусь, но расскажу всему миру о том, что ты сделал. Я это остановлю.

— Ты правда сдашь меня копам? Какой ты отчаянный, отец. Вижу, я тебя здорово взбесил. Честно говоря, не знал, что в таинстве исповеди есть лазейки. Я-то думал, ты будешь просить меня, умолять и угрожать, но поймёшь, что ничего не можешь сделать, и позволишь чувству вины съесть тебя живьем. Но, в конце концов, чужая душа — потёмки.

— Ты проведёшь остаток своей никчёмной жизни в психиатрической больнице.

Мужчина зашёлся глухим смехом и, театрально вздохнув, сказал:
— Думаешь, я сумасшедший, отец?

— Нет, ты не просто сумасшедший. Ты психопат... или, как сейчас политкорректно говорить, социопат. Звучит не так негативно, не так аморально. Но как бы тебя не назвали доктора, ты намного хуже. Тебе плевать на других людей. Тебе нужна помощь, только я сомневаюсь, что кто-нибудь может вылечить такую болезнь.

— Ты бы сейчас застрелил меня, да, отец?

— Я не такой, как ты. Но я тебя остановлю. Этому придёт конец.

— Боюсь, я не могу позволить тебе пойти в полицию, отец. Я очень стараюсь не злиться на то, что ты ведёшь себя не так, как должен. Ну ладно. Теперь я лишь немного расстроен тем, что ты ведёшь себя не так, как должен.

— Веду себя не так, как должен? О чём ты говоришь?

— Это неважно. По крайней мере, для тебя. Знаешь, а ты дал мне то, чего я не знал никогда в жизни.

— Что?

— Веселье, отец. Я никогда в жизни так не веселился. Разве только вот сейчас.

Он подождал, пока отец Майкл Джозеф посмотрит на него через сетчатое окошко. И выстрелил священнику прямо в лоб. Раздался глухой хлопок, не более, ведь к стволу был прикручен глушитель.
Отец завалился на деревянную стенку исповедальни, запрокинув голову назад, так что было чётко видно его лицо, на котором отразилось даже не удивление, а какое-то странное непонятное выражение. Сочувствие? Нет, конечно же, нет.
Что ж, теперь у священника навеки связаны руки. Он уже не сможет пойти в полицию, даже выйти из исповедальни не сможет. Он умолк навсегда. Больше никаких лазеек.

Теперь отцу Майклу Джозефу не нужно ни о чём волноваться. Его не будут мучить угрызения совести. Интересно, существует ли рай? Если да, то, возможно, прямо сейчас отец смотрит на него с высоты, понимая, что всё так же ничего не может сделать. Или просто парит над своим телом и удивлённо наблюдает за происходящим.

— Прощай, отец, где бы ты ни был, — сказал он и поднялся с места.

Только выйдя из исповедальни и закрыв за собой узкую деревянную дверь, он понял, что выражало лицо отца Майкла Джозефа — тот выглядел так, как будто победил. Но это какой-то бред. В чём тут победа? Отец умер, ни черта он не победил.

В церкви не было ни единой души. Царила мёртвая тишина. Он рад был бы услышать тихий григорианский хорал*. Но нет, безмолвие нарушал лишь стук его собственных шагов по каменному полу.

*традиционное литургическое монодийное песнопение римско-католической церкви.

Почему этот чёртов священник выглядел таким довольным? Он умер, чёрт бы его побрал.

Мужчина спешно вышел из церкви Святого Варфоломея, на миг остановился, чтобы вдохнуть чистого ночного воздуха, и поднял глаза к усеянному бриллиантовыми звёздами небу. Славная ночь, как и должно быть. Мало лунного света, но это ничего. Сегодня он будет спать очень хорошо.
Он увидел пьяницу, привалившегося к молодому дубу, высаженному на обочине прямо через дорогу. Его подбородок упал на грудь — совсем не так, как должно быть, но кому есть до него дело? Этот уж точно ничего не слышал.

У копов не будет ни единой зацепки, только вопросы без ответов. Священник вынудил его действовать не по плану, и это плохо. Хотя, в общем-то, вышло почти как нужно.

А то выражение на лице священника... ему не хотелось думать об этом, по крайней мере, сейчас.

Насвистывая что-то себе под нос, он прошёл под светом фонарей по улице Филлмор и свернул в другой квартал, где осталась его машина, буквально втиснутая на стоянку. Это был жилой район, и парковочные площадки здесь были небольшие. Но так оно и должно быть. В конце концов, это Сан-Франциско.

Осталось посетить ещё одно место. Он надеялся, что она дома и не работает.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/80696/488230

Переводчики: sotnikova