Готовый перевод L.A. Noire - The Collected Stories / L.A. Noire - Сборник рассказов: SEE THE WOMAN - Lawrence Block

КРИЧАЛА ЖЕНЩИНА

Лоуренс Блок. Перевод: Дмитрий Сычёв.

Горит красный свет — значит, идёт запись. Весь этот проект, эта устная история, признаюсь, я не видел в этом смысла. Вы включаете магнитофон, пока старик треплет языком.

Но это всё так будоражит, не так ли? На днях — в среду, должно быть, — все, что я сделал, это поговорил час или два, а затем пошел домой, лег, чтобы вздремнуть, и проспал пятнадцать часов. Я старик, так что каждые три часа вставал в туалет, но потом возвращался в кровать и снова засыпал.
А сны! Не могу вспомнить, когда в последний раз мне так много их снилось.

А потом я встал, и в моей памяти всплыли вещи, о которых я никогда не вспоминал годами. Годами! С тех пор, когда я был мальчиком, который рос в Оклахоме. Знаешь, до этой грязи, до того, как мой старик потерял ферму и привёз нас сюда. Бесполезные воспоминания. Прогулка по дороге на ферме и наблюдение за подвязочной змеей, извивающейся в тракторной колее. И я, пинающий консервную банку, пока иду, просто смотрю на змею, просто пинаю банку. Персики «Дель Монте», вот что было в банке. Зачем вообще такое кому-то запоминать?

Но в основном, всё же, я всё время думал о том, что произошло в первый год моей службы. Если тебе всё равно, я сегодня об этом и расскажу.

Как вы знаете, мне было всего шестнадцать, когда японцы бомбили Пёрл, и, как и все остальные, на следующее утро я был там, чтобы ввязаться во всё это.

Они отправили меня домой, когда я сообщил им свой возраст, так что я подождал два дня и вернулся и, верите ли, там был тот же сержант, сидел за столом. На этот раз я сказал ему, что мне восемнадцать, и либо он не запомнил меня до этого, либо ему было наплевать, и меня взяли.

Я прошел базовую подготовку и был отправлен в Англию, а оттуда в Северную Африку, и произошло то, что они выбросили меня из пехоты и сделали из меня члена военной полиции. Но я не хочу отвлекаться и рассказывать истории о войне. Я нормально прошел через это и оказался здесь, в Лос-Анджелесе, и проработал в военной полиции больше трех лет, итак, после нескольких месяцев увлечения пивом и девочками я пошёл ко дну и подал заявку на вступление в полицию Лос-Анджелеса.

Теперь про то, как они тогда работали, и они, вероятно, продолжают это делать, — это когда они закончат вас обучать, они поставят вам в напарники парня постарше. Вы бы стали партнерами, вы вместе катались, водили по очереди и все такое, но он парень с опытом, так что он более или менее главный. Он показывает вам, как всё обстоит на самом деле, а это то, чего вы не сможете получить из книги или в классе.

Они посадили меня в машину с Лью Хагнером. Я слышал о нём, потому что он сыграл большую роль в беспорядках «зутов» в 43-м году, и многие мексиканцы хотели бы видеть его мёртвым. И после того, как я уже был дома, но до того, как я присоединился к отделу, произошел инцидент, когда он вступил в перестрелку с тремя «зутами», «костюмами» или «пачуко», или как угодно их называйте. По крайней мере, они были мексиканцами. Он получил царапину, его подлечили в госпитале «Волли Дженерал» и выписали, и все они были мертвы по его возвращении. Один из них был ранен в спину, и пресса много шумела по этому поводу, но большинство людей хотели вручить ему медаль.

Лью был на пятнадцать лет старше меня, а мне было тогда двадцать два? Старик двадцати двух лет, как все постарели после войны, но всё же. Плюс мой старик умер, когда я был за границей, и разница в возрасте в пятнадцать лет, плюс он здесь, чтобы показать мне, как всё устроено; ну, я не собираюсь говорить, что он был мне как отец, но, можно было бы сказать, что я смотрел на него снизу вверх.

В общем, мы двое парней в машине. И это хорошо, и я узнаю то, чему вы не научитесь другим способом. Все ощущения от улиц и то, что может быть проблемой, а что нет. Что вам нужно было особенно отмечать, а что можно было пропустить. Когда нужно было следовать правилам, а когда даже не нужно было их припоминать.

Как ещё вы научитесь этому?

Он говорил мне раньше и часто, что домашняя бытовуха станет самой большой головной болью в моей жизни. Под бытовухой я подразумеваю домашнее насилие. Просто, говоря "бытовуха", ты можешь говорить и о спокойной семейной жизни.

Он объяснял, что вот у вас два человека пытаются убить друг друга, и вы входите в дверь, и у них появляется единый фронт. Они оба против тебя, и они вернутся к убийству друг друга, как только тебя не станет, но пока они команда, а ты сам по себе.

И даже когда этого не происходит, говорил Лью, это ебать как неприятно.

Извините, я должен следить за своим языком.

Нет, все в порядке, Чарльз. Не беспокойтесь ни о чём подобном.

Ну, вот именно так он это сказал. Но я буду следить за этим с этого момента. Я не знаю, что ты собираешься делать со всем этим, но я могу дальше больше так не выражаться, если нужно.

Но по поводу бытовухи. Вы видите, как мужчина бьет свою жену, как будто она коврик, и соседи звонят вам, или она вызывает вас сама, а он там в нижнем белье, воняет, как бомба, взорвавшаяся в магазине спиртных напитков. И у неё два фингала и рассеченная губа, и вот её зуб на полу, и вы хотите упаковать этого засранца в тюрьму Фолсом или Кью, и тебе повезет, если тебе удастся его оттащить. Потому что, может быть, шесть раз из десяти она держится за его руку и говорит тебе, что это была ошибка, что она упала, она такая неуклюжая. А в остальное время вы принимаете его, а на следующий день он уезжает, потому что она не будет выдвигать обвинения. О, офицер, это всё было ошибкой, к тому же это происходит только тогда, когда он пьёт, и он никогда не пьёт, кроме дней, оканчивающихся на букву А.

Вы уловили картину.

Что ж, у нас была своя доля таких. Понимаете, это же тоже часть работы. Затем однажды ночью нам звонят по рации: «Кричала женщина», и это адрес на Саут-Олив. Не спрашивайте меня, какой квартал, да и вообще вся эта часть центра города сейчас совсем другая. Даже если вы знали его раньше, сегодня его не найти. Многие дома были снесены много лет назад, а сейчас там уже что-то новое, да и жалеть не о чём, это была не лучшая часть города.

И Лью говорит: «О, чёрт, только не снова».

И по дороге он рассказывает мне об этой женщине, ее зовут Милдред, и о том, как ее муж бьет её, словно хочет увидеть, до какой степени он может её изувечить. И она не будет выдвигать обвинения. Ей всегда удаётся придумать ему оправдание.

«О, он действительно меня любит. О, это моя вина, я знаю, что есть вещи, которых я не должна делать, потому что они его злят, но я все равно их делаю. Я не знаю, что со мной не так».

Типа того.

«Детей нет,» — сказал он. «Обычно в таких ситуациях вы видите детей. У них всех было общее то, что у них те самые старые глаза на их самых свежих румяных личиках».

Я понимал, что он имел в виду. Вам бы увидеть, как молодые солдаты возвращаются с линии фронта, и их лица всё ещё остаются молодыми. Но не их глаза, из-за того, что они видели.

«Были бы у него дети и он их избивал, сегодня же он оказался бы в тюрьме, а завтра - в загоне. Нам бы не нужны были её показания, чтобы упрятать его за решетку. Но она там одна, и получает от него по полной, и эта тупая сука продолжает возвращаться за добавкой».

Дома в этом квартале были выкрашены в разные цвета, но все они были одного стиля — в один этаж — это то, что мы раньше называли «бунгало». Может, они все ещё так их называют. Я давно не слышал это слово, но, возможно, они все ещё его используют.

Этот был похож на своих соседей, за исключением того, что был бетонным там, где в большинстве отдельно стоящих домов будет лужайка. На нём мы и припарковались. Думаю, она слышала, как мы подъезжали, потому что она встретила нас у двери в домашних тапочках с открытым носком и в домашнем выцветшем платье. Жидкие светлые волосы, пятнистый красный лак на ногтях. Представьте, как она, по-вашему, выглядела, но ещё в два-три раза хуже.

Он был в кресле, потерял сознание, бутылка на коленях. «Три пера» — такой был бренд. Это дешевый купажированный виски, по крайней мере, был раньше. Не знаю, продают ли его ещё.

Крышка была снята с бутылки, и в ней остался, наверное, дюйм виски. Забавно, что это я помню.

Но я забыл его имя, но оно придёт ко мне.

Лью сказал: «Милли, вы готовы выдвинуть обвинения?»

«О, я не знаю, Лью». Она заламывает руки и не смотрит ему в глаза, чтобы вы могли понять, если не поняли, что это значит, — это нет. «Вы посадите моего Джо в тюрьму, а что мне потом делать?»

Джо, так его звали. Говорил же, что вспомню.

«Живи своей жизнью, — сказал Лью. — Найди настоящего мужчину».

«У меня настоящий мужчина, Лью».

«Найди того, кто не распускает руки».

«Это моя вина, равно как и его, Лью. Я знаю лучше, когда не стоит говорить то, что я говорю. Но я иду и расстраиваю его, а он выпил всего один или два...»

«Или двадцать».

«… И он ничего не может с собой поделать. Я буду в порядке, Лью».

Мы вернулись в машину, потому что больше ничего не могли сделать, и за всю оставшуюся ночь Лью не произнес ни слова, если только не по какой-то надобности. Долгое молчание, и когда я пытался начать разговор, это ни к чему не приводило, поэтому я сдался.

Не прошло и двух недель, как нам снова позвонили с Саут-Олив. «Кричала женщина». Лью вздохнул, когда услышал адрес, и когда мы добрались до места, это была та же история, только на этот раз Джо ещё не успел потерять сознание. Он был агрессивен, и он начал распускать язык, и это дало Лью повод ударить его по голове. И это всё, что произошло, помимо того, что закрыло рот Джо, заставило её почувствовать потребность поддержать своего мужчину. Я назвал её имя минуту назад и теперь не могу вспомнить. Чёрт, как звали эту женщину?

Я полагаю, вы сказали, что это была Милдред.

Милли, верно. Мужчина стареет, и какие-то вещи влетают и вылетают из его памяти. Сначала я не могу вспомнить его имя, а потом уже не могу вспомнить её. Джо и Милли, Милли и Джо. «О, не бей его, Лью, не смей ударить моего Джо!» И они рука об руку, единым фронтом против проклятых копов.

Мы вышли оттуда, даже не удосужились спросить о предъявлении обвинений. Было бы пустой тратой воздуха.

Остаток ночи, и та же история. Лью не произнёс ни слова. Мы оказываемся в закусочной в квартале от Першинг-сквер, сидим над яйцами, домашним картофелем фри и кофе, и он ни с того ни с сего говорит: «Ты ведь даже не думал, но за всем этим — красивая женщина. Раньше она была красивой девушкой. Сукин сын стоил ей её внешности и её достоинства».

Я спросил, откуда он её знает. Он замолчал, затем указал на что-то в другом конце комнаты. Он узнал кого-то. Как хорошо он был знаком с Милли, я так и не узнал.

Возможно, нас туда вызывали уже в третий раз, а может, и нет. Трудно удержать всё в голове. Но потом наше расписание изменилась, и мы начали работать в дневную смену, если тогда и были какие-то звонки, чтобы проверить женщину по адресу Олив-стрит, то, к тому времени уже другие вступали на смену, а мы были свободны.

Думаю, всё-таки были другие звонки. И, оглядываясь назад, я думаю, Лью не бросал это дело, проверял отчеты. У него был интерес глубже, чем у меня.

Месяц, а может, шесть недель, и мы снова вернулись к ночным сменам. Мне больше нравились ночи. У вас не было пробок, было темно, и ночью было лучше сидеть в машине. Столько вещей, о которых Лью мог бы поговорить, и то, как разговор извивается и закручивается, как старая река. И молчание тоже. Ночью было как-то лучше.

Конечно, бытовуха была оборотной стороной работы по ночам. Но да, мужья будут пить в любое время дня, поэтому теоретически у вас могут быть домашние разборки и в полдень, но в основном они случаются сразу после полуночи. И мы не работали в ночную смену целую неделю, прежде чем вновь услышали по рации адрес на Олив-стрит. «Семь сорок четыре, Олив-стрит, кричит женщина».

Слышали? Я только что вспомнил номер улицы, это сразу пришло мне в голову. Да, через десять минут я могу забыть своё имя, но сейчас я помню адрес.

По крайней мере, я думаю, что он именно такой. Но ты знаешь, что это не имело значения, когда я не мог этого вспомнить, и теперь это не имеет значения. По крайней мере, теперь всё снесено. Я могу представить себе этот домик ясно, как день, хотя я видел его только среди ночи, но через несколько лет, когда я уйду на тот свет, вероятно, ни один человек не вспомнит его.

Вот тогда что-то действительно исчезает, не так ли? Когда не остается никого, кто это помнит...

Извините, я только что отвлекся. Запрыгнул в поезд мыслей и исчез вдалеке. Та ночь, ну, она была такой же, как и другие. Может, он тогда потерял сознание, может быть, он был воинственным или не- какое бы слово мне подобрать?

Неприятным?

Неспокойным. Может, он был таким или сяким, может, он всё время извинялся. Как бы то ни было, по сути, это была та же история. У неё были новые синяки, и это он их ей поставил. И в течение следующих двух недель было ещё два или три звонка, просто вариации на тему. Нет, она не будет выдвигать обвинения. Нет, это действительно её вина, и он сожалеет, и они женаты, и они должны решить это самостоятельно, и она просто сожалеет, что мы потратили своё время на то, чтобы проделать весь этот путь, но теперь мы можем идти, и большое вам спасибо.

«В следующий раз, когда мы услышим этот адрес, — Лью сказал мне в машине — Мы примем это, а потом пойдем куда-нибудь за гамбургером. Зачем переводить бензин, гоняясь за ним? Зачем тратить наше чертово время?»

Тогда нам снова позвонили и мы ответили на вызов, как всегда.

И вот однажды ночью вызов по уже обычному адресу. Но по другой причине: «Кричит мужчина».

Я сказал: «Кричит мужчина? Что она сделала, избила его?»

Лью покачал головой. Он знал, что это значит, и к тому времени, как мы добрались до места, я уже в значительной степени разобрался с этим и сам.

Он встретил нас на крыльце, стоя в нижнем белье, и на его майке спереди были пятна крови. У него были затуманенные глаза, и от него несло «Тремя Перьями». Это было не только его дыхание. Он вспотел, как свинья, и алкоголь выходил из его пор.

«Мне очень жаль, — говорил он. — Я не хотел этого, это был несчастный случай, я не знаю, что случилось, я не хотел этого, мне очень жаль».

Одно и то же, снова и снова.

Лью ввел его внутрь, и я был удивлен тем, насколько нежными были его руки на этот раз, как будто весь гнев утих, а его место заняла печаль. Он посадил человека в кресло, нашел бутылку с небольшим количеством выпивки и отдал ему. Мужчина сделал глоток, затем прижал бутылку к груди, как будто защищая её от мира.

Или чтобы мы не забрали её у него.

Мы не сразу увидели Милли, но мы проверили остальную часть дома, и она оказалась в спальне. Она растянулась на полу рядом с кроватью, вся в крови, и ее голова была под странным углом. Лью опустился рядом с ней на колени, попытался измерить пульс, приложил губы к ее рту и покачал головой.

«Ох, глупый ребёнок, — сказал он. — Ты каждый раз умирала на дюйм, а теперь ушла по-настоящему. Ах, Милли, почему же ты меня не послушала? Ты просто не могла, бедный глупый ребёнок. Ей-богу, ты заслуживала лучшего, чем то, что получила».

Он встал и выглядел удивленным, увидев меня рядом. Как будто эту минуту там были только они двое, и он разговаривал с ней, и никого другого не было в их мире.

Мне он сказал: «Ну, теперь этот ублюдок у нас в руках, Чарли. Мы должны захлопнуть перед ним клетку камеры, когда его удача от него навсегда ускакала и исчезла в дали. Если они не пустят ему газ, он проведет остаток жизни в камере. Единственное хорошее, что выходит из всего этого, это то, что мир распрощается с ним».

Мы говорили об этом и размышляли о его шансах оказаться в газовой камере и о том, какая в этом разница, так с ним поступят или иначе, как вдруг раздался звук, откуда она лежала, мы замолчали и повернулись, чтобы посмотреть. на неё.

И она открыла глаза. Она сказала: «Лью?»

Её глаза закрылись.

И снова открыла. «Где Джо? Джо в порядке?»

Её голос был очень слабым, а глаза расфокусированными. Лью вздохнул, выдохнул. «Господи», - сказал он. Это было что-то среднее между ругательством и молитвой. Затем он сказал: «Чарли, давай, бери трубу. Звони, вызывай скорую сюда сейчас же. Идти!»

Так что я вернулся в другую комнату, где Джо потерял сознание в кресле, куда его посадил Лью. У меня не было номера больницы, поэтому я позвонил оператору, дал ей адрес и велел вызвать скорую помощь.

В спальне Милли выглядела так, словно плакала. Слезы текли по ее щекам вместе с кровью и всем остальным. Я сказал Лью, что позвонил, а он понизил голос и сказал, что не знает, выживет ли она. «Она то приходит в себя, то отключается», - сказал он. «Тебе лучше подождать скорую снаружи, чтобы они нашли нужный дом. Не пропусти их, прежде чем они пролетят мимо».

Я пошёл, но остановился в гостиной, чтобы посмотреть на мужчину. Он соскользнул с кресла и сидел на полу, положив голову на подушку кресла. Я подумал про себя, что этот кусок мусора - тот ещё счастливый сукин сын. Он сидел на поезде в один конец до Кью, а потом она открыла глаза и освободила его.

Чтобы свободно делать это с ней снова и снова.

Входная дверь была открыта, так что я бы услышал сирену задолго, поэтому я остался на месте. И я услышал что-то из спальни, или частично, и пока я пытался понять, что это было, я услышал сирену скорой помощи, возможно, в трех-четырех кварталах отсюда.

Итак, я вышел на улицу и встал на крыльце, жестом указал на скорую и показал, где они могут припарковаться, и тут рядом со мной оказался Лью, с опущенной головой.

«Думаю, она ушла», — сказал он.

Джо попал за решётку. Суда не было, назначенный судом адвокат заставил его признать вину, и таким образом он избежал газовой камеры. Приговором было от двадцати лет до пожизненного заключения, и Лью сказал, что этого недостаточно, и поклялся, что явится на слушание по делу об условно-досрочном освобождении парня и проследит, чтобы тот не вышел слишком рано.

Но этого так и не случилось. Мы с Лью практически потеряли друг друга из виду. Меня перевели в Голливудский дивизион, но я узнал об этом, когда он покончил с собой. Они не так это называли, они сказали, что он чистил пистолет и произошёл несчастный случай, но забавно, как много копов выпили несколько стаканов и решили, что им бы лучше хорошенько почистить своё ружьё.

Это должно было быть где-то в 1955 году. И только через год или два её муж умер в тюрьме. Мне кажется, кто-то воткнул в него нож, но, может быть, я не правильно помню. Может, это были естественные причины.

С другой стороны, в государственном учреждении торчащий в тебе нож — это в значительной степени естественная причина.

Чарльз, ты еще что-нибудь хочешь сказать?

Все эти годы я держал это строго при себе. Были моменты, когда я много думал об этом, а иногда я месяцами или годами вообще забывал об этом.

Но я никому не сказал ни слова.

И, может быть, мне стоит оставить всё как есть.

И такая же история, все эти люди тоже исчезли. Я, должно быть, единственный человек, который помнит хоть что-то о них. Почему я должен хранить их секрет?

Дело в том, что я даже не знаю, что я знаю. Наверняка.

Эх, Чарльз...

Нет, это что, устная история? Или как вы это называете?

Единственный способ сказать это — просто рассказать.

Когда я нахожусь в гостиной, то слышу щелчок. Как ветка ломается. Он слабый, он исходит из задней части дома, и если я выхожу на улицу, откуда бы он мог доноситься, я, скорее всего, его вообще не услышу.

А после того, как веточка лопается, возникает легкий вздох. Как будто воздух выходит из чего-то.

«Я думаю, она ушла». Вот что он сказал, и как только я услышал эти слова, я понял, что она ушла, и понял, что знаю это с того момента, как услышал, как лопнула ветка.

Ветка?

Легче назвать это так, но я не помню, чтобы видел в этой спальне ветки.

Я ничего не говорил, и Лью ничего не говорил, а потом однажды ночью он сказал. Это была медленная ночь, тихая ночь, и мы в машине. Я помню, он был за рулём той ночью.

Совершенно неожиданно он говорит: «В этом мире есть люди, у которых нет ни единого шанса».

Я знал, что он говорил о ней.

Я просто сидел там, и через минуту или две он говорит: «Скажем, она бы выжила. Так он убил бы её в следующий раз или в следующий раз после этого. Или в двадцатый раз после этого. Ты назвал бы это жизнью, Чарли?»

«Нет».

Мы поймали красный свет светофора. Чаще всего мы делали так — замедлялись настолько, чтобы видеть, что на перекрёстке никто не едет, и затем двигались по нему накатом, но на этот раз он тормозил до остановки и ждал, когда изменится свет.

И пока он ждал, он снял руки с руля и сидел, смотря на них.

Свет стал зеленым, и мы двинулись дальше. Через два-три квартала он сказал: «Так ей будет лучше. И он там, где ему место. Ты не понимаешь, о чем я говорю, а, Чарли?»

«Нет, — сказал я. — Понятия не имею».

Прошло совсем немного времени, прежде чем меня перевели в Голливудский отдел, который в то время был интересным местом. Не то чтобы там тоже не было бытовухи и всякой другой чертовщины, но люди были немного другими. Во многом всё то же самое, но немного по-другому.

На чём я остановился?

Э-э, Голливудский отдел.

Нет, до этого. Неважно, я помню. Я был с Лью еще месяц, до переезда в Голливуд. И он больше никогда не поднимал эту тему, и я, конечно, никогда ничего не говорил, но есть одна вещь, которую он продолжал делать, и это обрадовало меня, когда меня перевели. Я был бы рад в любом случае, потому что переезд означал повышение, но это дало мне особенную причину радоваться тому, что я выбрался из этой патрульной машины.

Что бы он ни делал, он молчал и смотрел на свои руки. И я не мог представить, чтобы он делал это, не представив, как эти руки схватили женщину за голову и сломали ей шею.

Думаю, он видел то же самое.

И поэтому однажды ночью он засиделся допоздна в одиночестве и хорошенько почистил свое ружье? Может быть да, может быть нет. То, что он якобы делал во время беспорядков «зутов», насколько я знаю, он без труда жил с этим или с другими тремя убитыми им мексиканцами, и, возможно, он так же воспринимал и это.

Потому что, вы понимаете, это был единственный способ, которым женщина могла выбраться из этого беспорядка, в котором она находилась. Посмотрев на это с такой точки зрения, он поступил гуманно. И это была прекрасная возможность, потому что ее муж уже думал, что она мертва и что он убил её. Таким образом, она выбралась из этого, и таким образом он сядет за это, и на этом всё.

Так заставит ли это Лью покончить с собой через несколько лет? Думаю, что нет. Я предполагаю, что однажды ночью он чувствовал себя подавленным, и он пристально посмотрел на свою жизнь, не на то, что он сделал, а на то, чего от неё ещё следовало ожидать.

Сунул пистолет себе в рот, чтобы просто посмотреть, каково это.

Вот еще кое-что, о чём я никому не рассказывал. Я сам был не так далеко от этого. Я помню вкус металла. Я помню — я давно не думал об этом, но помню, как думал, что должен быть осторожен, чтобы не выбить зуб. Один спусковой крючок отрывает от потустороннего мира, а меня беспокоит сколотый зуб.

Я никогда не ломал женщине шею, не стрелял ни в одного мексиканца, и не делал ничего серьёзного, что лежало бы камнем у меня на душе. Но, глядя на это со стороны, Лью нажал на курок, а я - нет, и в этом вся разница между нами.

Конечно, это не значит, что я сейчас не пойду домой и не сделаю это. У меня всё ещё есть пистолет. Думаю, я могу почистить его в любое время, когда захочу.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/82981/516390

Переводчики: Sychoff