Готовый перевод The Wine-Dark Sea / Винно-темное море: Глава пятая

— Я бы с величайшим нежеланием согласился покинуть вас, — сказал Стивен, сидя в каюте «Франклина».

— Очень любезно с вашей стороны сказать это, — ответил Джек с оттенком раздражительности, — и я отношусь к этому очень благосклонно; но мы проходили через это много раз, и еще раз я обязан указать, что у вас нет выбора в этом вопросе. Вы должны отправиться в Кальяо с остальными, как только все будет готово.

— Мне не нравятся твои глаза и твоя нога, — сказал Стивен. — Что касается скальповой раны, то, хотя она и впечатляющая, она не имеет большого значения. Я осмелюсь сказать, что это будет болеть несколько недель, и ваши волосы поседеют на дюйм или два с каждой стороны; но я не думаю, что вам нужно опасаться каких-либо осложнений.

— Это до сих пор временами делает меня глупым и раздражительным, — сказал Джек, а затем с несколько фальшивым видом человека, намеренно меняющего тему, — Стивен, если Сэм поднимется на борт — конечно, это очень маловероятно, — с чего бы ему в самом деле , или еще быть в Перу? Но если он поднимется на борт, пожалуйста, передайте ему мою любовь, скажите ему, что я надеюсь привести «Франклин» и что мы были бы очень счастливы, если бы он отобедал с нами. А пока, я имею в виду, если он придет, в чем я сомневаюсь, пожалуйста, спросите его, что мы можем сделать с черными, которых мы взяли на Аласторе. Они не моряки ни в каком смысле этого слова, и на самом деле они совершенно бесполезны для нас. Но они были рабами, а Перу — страна рабов; поэтому я не хочу выбрасывать их на берег, где их могут схватить и продать. Мне это особенно не нравится, потому что, побывав на борту английского корабля, они теперь, как я понимаю, свободные люди. Я не могу сказать, как это согласуется с работорговлей, но именно так я понимаю закон.

— Конечно, вы правы: в Неаполе был случай, когда несколько рабов поднялись на борт военного корабля и закутались в флаг. Их никогда не сдавали. И в любом случае правительство отменило торговлю в седьмом году. Закон можно не соблюдать; работорговцы все еще могут плавать. Но они делают это нелегально, так как правительство, конечно же, отменило гнусную торговлю».

— Правда? Я не знал. Где мы были в седьмом году? Некоторое время он размышлял о седьмом году, прослеживая путешествие за путешествием, а затем сказал: «Кстати, я посылаю французов, которые не хотят продолжать с нами и которые недостаточно опытны в мореплавании, чтобы мы могли оставить их- Я обещал расплатиться с ними в Кальяо, вы помните, - и тут я вспомнил, что на этом корабле есть один, - они сидели в каюте "Франклина", куда перебрался Джек, - который был помощник аптекаря в Новом Орлеане. Он пожелал остаться, и он может быть вам полезен, несмотря на то, что у вас мало рук. Думаю, Мартин нашел его весьма полезным.

— Тогда вы непременно должны оставить его себе, — сказал Стивен.

— Нет, — решительно сказал Джек. — Киллик заботился обо мне по вашему приказу еще до заключения мира. Имя этого человека Фабьен. Я пришлю его. Стивен знал, что этот спор бесполезен; он ничего не сказал, и Джек продолжал: «Я пришлю целую связку тех, кто хочет уйти».

— Вы вообще никогда не пошлете Дютура? — воскликнул Стивен.

— Да, я думал об этом, — сказал Джек. — Он прислал мне вежливую записочку, в которой просил разрешения проститься, благодарил нас за нашу доброту и обещал больше не служить.

— С моей точки зрения, это может быть невежливо, — сказал Стивен.

Джек посмотрел на него, понял, что дело в разведке, и кивнул. — Есть ли другие, против которых вы возражаете? он спросил. — Адамс покажет вам список.

— Никто из них мой дорогой, — сказал Стивен и посмотрел на открывающуюся дверь.

— Будьте добры, сэр, — сказал Рид, — капитан Пуллингс шлет вам приветствия, и все готово.

— Доктор будет с вами прямо сейчас, — сказал капитан Обри.

— Через пять минут, — сказал доктор Мэтьюрин. Он снял повязку с глаза Джека и посмотрел на рану от пули. — Вы должны поклясться головой Софи, что позволите Киллику смазывать оба этих места соответствующими лосьонами и мазями перед завтраком, перед обедом и перед сном: я дал ему точные инструкции. Поклянись.'
— Клянусь, — сказал Джек, поднимая правую руку. — Он, как обычно, станет совершенно невыносимым. И Стивен, пожалуйста, передай Мартину мои самые искренние комплименты. С его стороны было благородно попытаться подняться на палубу, чтобы похоронить наших людей: я никогда не видел человека, столь похожего на смерть: изможденного, седого, впалого. Он едва мог стоять.

«Это была не только слабость: он полностью потерял чувство равновесия. Я не думаю, что он восстановит его. Он должен покинуть море.

— Видаль недавно приехал ко мне с «Франклина», — сказал он, — и был очень взволнован мистером Дютуром. Он слышал, что просьба г-на Д. отправить его в Кальяо вместе с другими французами была отклонена. Как вы знаете, Видаль и его друзья думают о мистере Дютуре с миром; они восхищаются его взглядами на свободу и равенство и отсутствие десятины - никакого вмешательства в богослужение. Свобода! Посмотрите, как он выступил в защиту этих бедных несчастных чернокожих с Аластора, предложив заплатить из своего кармана ямайскую цену за их свободу, заплатить за их головы у кабестана в общий призовой фонд.

— Правда? Действительно он сделал?

— Да, сэр. Итак, Видаль и его родственники — большинство Книппердоллингов в той или иной степени двоюродные братья и сестры — крайне обеспокоены мыслью о том, что его увезут обратно в Англию и, возможно, предстанет перед Адмиралтейским судом по юридическим вопросам и окажется на скамье подсудимых, повешеным за пиратство, только за то, что у него не было бумажки. Мистер Дютур пират? Это не имеет смысла, доктор. Эти злые люди на «Аласторе» были пиратами, а не мистер Дютур. Они были из тех людей, которых вы видите висящими в цепях на мысе Тилбери, ужасным предупреждением для них, как паруса; не мистер Дютур, человек ученый и любящий своих ближних.

Склонность Грейнджера была достаточно ясна, и ему нельзя было позволить обратиться к прямому запросу. Стивен обратился за помощью к медецине: во время паузы для выразительности он попросил Грейнджера задержать дыхание, измерил его пульс и, сосчитав его с часами в руке, сказал: «Вы знаете, что мы расстались час назад? Я должен пойти и сказать мистеру Мартину: я понимаю, что при таком ветре мы должны быть довольно скоро, и я хотел бы высадить его на сушу как можно раньше.

— Так быстро расстались? — воскликнул Грейнджер. 'Я никогда не знал; как и Видаль, когда говорил со мной сегодня утром. Потом, придя в себя, сказал: «Конечно, мистер Мартин. Пожалуйста, пожелайте бедному джентльмену доброго дня. Мы были очень тронуты, узнав, что он пытался прокрасться на палубу, чтобы похоронить наших товарищей по кораблю.

— Натаниэль Мартин, — сказал Стивен, — мне очень жаль, что я оставил вас так долго без внимания.

-- Вовсе нет, совсем нет, -- воскликнул Мартин. «Этот добрый Падин был рядом, Эмили принесла мне чашку чая, и я большую часть времени спал: мне действительно намного лучше».

— Ясно, — сказал Стивен, опуская фонарь и глядя Мартину в лицо. Затем он перевернул лист. «Заболевания кожи, — заметил он, нежно ощупывая самое уродливое поражение, — пожалуй, самые загадочные во всей медицине. Вот заметное уменьшение в течение нескольких часов.

«Я спал, как не спал — черт знает сколько, мое тело наконец-то мирно лежало: ни непрекращающегося раздражения, ни боли от малейшего давления, ни вечных тщетных поворотов к облегчению».

— Без сна делать нечего, — сказал Стивен и продолжил свое исследование. — Тем не менее, — сказал он, поправляя простыню, — я буду рад высадить вас на берег. Ваша кожа, может быть, и поправляется, но я совсем не доволен ни вашим сердцем, ни вашими легкими, ни вашей элиминацией; и, судя по тому, что вы мне сказали, головокружение так же плохо, как и всегда, даже хуже. Твердая земля под ногами может творить чудеса; и овощная диета. То же самое можно сказать и о некоторых наших пациентах».
— Мы так часто знали, что это так, — сказал Мартин. — В скобках могу я сказать вам странную вещь? Несколько часов назад, когда я выходил из блаженной дремоты, мне показалось, что я услышал лай морского льва, и мое сердце забилось от счастья, как это было, когда я был мальчиком или даже в Новом Южном Уэльсе. Как близко мы к берегу?

— Не знаю, но перед тем, как мы расстались, они сказали, — ибо капитан пошел на запад: он оставляет вам свои особенные комплименты, — что Кордильеры отчетливо видны с мачты; а поблизости вполне могут быть какие-нибудь скалистые острова, где живут морские львы. Что касается меня, то я видел целую вереницу пеликанов, и они не такие птицы, чтобы улетать далеко от земли.

— Совершенно верно. Но расскажите, пожалуйста, о нынешнем состоянии лазарета. Боюсь, вы жестоко переутомились.

Некоторое время они говорили о недавних резаных, рваных, колотых и огнестрельных ранениях, о простых, сложных или оскольчатых переломах, которые появились ниже, и об успехах или неудачах Стивена в их лечении, говоря объективно и профессионально. Менее отстраненным тоном Мартин спросил о капитане. — Меня беспокоит глаз, — сказал Стивен. «Укол от шпаги исцеляется с первой перевязкой; ранение в голову, хотя его ошеломляющий эффект все же в незначительной степени очевиден, не имеет никакого значения; нет и потери крови. Но в глаза попал пыж пистолетной пули, разорвавший ему скальп, толстый, зернистый, частично разложившийся пыж. Я извлек много фрагментов, и я считаю, что не было серьезных царапин на роговице и, конечно, какого-либо проникновения. Но сильная и упорная гиперемия и слезотечение…» Он хотел было сказать, что «на такого больного нельзя положиться — удвоил бы дозу — проглотил бы их вместе со всякой шарлатанской панацеей — прислушался бы к первой корове… пиявки, с которыми он может столкнуться», но он сдержался, и их разговор вернулся к больничной койке, какой ее оставил Мартин, к их старым пациентам.

— А как Грант и Макдафф? — спросил Мартин.

«Те, кто лечилысь от веренических? Грант умер как раз перед действием, и я явно не успел его вскрыть: но сильно подозреваю сулему. Макдафф достаточно здоров для легких обязанностей, хотя телосложение его сильно подорвано; Я сомневаюсь, что он полностью выздоровеет.

Помолчав, Мартин изменившимся голосом сказал: — Должен вам сказать, что я тоже лечился от веренических.

«В какой дозе?»

«Я ничего не мог найти в наших источниках, поэтому я основывался на количестве, которое мы использовали для наших пилюль хлористой ртути».

Стивен ничего не сказал. Более смелые австрийские врачи могли назначить четверть грана сулемы: обычная доза каломеля равнялась четырем.

«Возможно, я был опрометчив, — сказал Мартин. — Но я был в отчаянии, а каломель и хлористой ртуть, похоже, не помогали».

— Они не могли вылечить болезнь, которой у тебя не было, — сказал Стивен. — Но в любом случае я буду рад видеть вас в больнице, где вы сможете с чем-то вроде приличия и комфорта очищаться и снова очищаться. Мы должны сделать все возможное, чтобы избавить ваш организм от этого ядовитого вещества».
— Я был в отчаянии, — сказал Мартин, сосредоточившись на том ужасном прошлом. «Я был нечист, нечист: сгнил заживо, как говорят моряки. Позорная смерть. И я думаю, что мой разум был нарушен. Пока вы решительно не утверждали, что это солевые язвы, я был совершенно уверен, что они имеют греховное происхождение: вы согласитесь, что они были очень похожи. Они были очень похожи, не так ли?
«Когда они обострились из-за неумеренного употребления ртути, возможно, так оно и было; хотя я сомневаюсь, что беспристрастный наблюдатель был бы обманут».

-- Нечестивый бежит когда, никто не гонится, -- сказал Мартин. «Дорогой Мартюрин, я был очень злым парнем. Намеренно я был очень злым парнем.

— Ты должен провести ночь, попивая свежую дождевую воду, — сказал Стивен. «Каждый раз, когда вы просыпаетесь, вы должны проглотить хотя бы стакан, чтобы избавиться от всего, что вы можете. Падин принесет вам полку с необходимыми бутылками, и я надеюсь, что к утру они будут наполнены; но мне не терпится доставить вас на берег и принять более радикальные меры; ибо действительно, коллега, нельзя терять ни минуты.

Нельзя было терять ни минуты, и, к счастью, портовые формальности в бухте Кальяо не заняли много времени, так как «Сюрприз» и его ценный поезд призов были так желанны агенту, который занимался его призами во время плавания, и его брату , капитану порта: как только они подошли к берегу, Стивен сошел на берег, доставленый Джемми Птичником в его маленькой лодке. Далеко слева они миновали значительное количество кораблей для такого маленького городка: суда из Чили, Мексики и еще дальше на север и по меньшей мере два китайских корабля. — Прямо на траверзе, за желтой шхуной, на самой верфи, должно быть, барк из Ливерпуля, — сказал Джемми. «Они заняты ее топами».

На пыльном берегу был прилив, и когда Стивен шел по нему к арке в стене, песчаное облако пронеслось над разрушенными землетрясением руинами Старого Кальяо. Когда рассвело, он увидел группу некрасивых мужчин всех цветов от черного до грязно-желтого, стоявших под навесом. «Господа, — сказал он по-испански, — будьте любезны указать мне больницу».

«Ваша милость найдет его рядом с доминиканской церковью», — сказал смуглый мужчина.

-- Сэр, сэр, это как раз перед складом Хоселито, -- закричал черный.

— Пойдем со мной, — сказал третий. Он провел Стивена через туннель на огромную немощеную площадь, вокруг которой клубилась пыль. — Вот дом губернатора, — сказал он, указывая на обращенный к морю конец площади. «Он закрыт. Справа, — продолжал он, протягивая левую, — ваша милость дворец вице-короля: он тоже закрыт.

Они повернулись. Посреди площади трое черно-белых грифов-падальщиков с размахом крыльев около шести футов спорили о засохших кошачьих останках. — Как вы их называете? — спросил Стивен.

'Те?' ответил его проводник, глядя на них с прищуренными глазами. — Это то, что мы называем птицами, ваша честь. А там, перед складом Хоселито, находится и сама больница.
Стивен смотрел на него с некоторым беспокойством: низкое здание с очень маленькими зарешеченными окнами, плоская глинобитная крыша едва доставала до грязной земли. Предусмотрительно, без сомнения, в стране, столь подверженной землетрясениям, но как больница она оставляла желать лучшего.

«Больница, в которой находилось не меньше сотни человек, лежала на койках, возвышаясь над землей на добрый пролет. И вот я вижу, как оттуда выходит гнусный еретик со своим соотечественником».

'Который? Маленький, толстенький светловолосый джентльмен, который так шатается?

'Нет нет нет. Он старый и мягкий христианин — ваша честь тоже старый и мягкий христианин, без сомнения?

«Не старый; тот несколько жирный.

«Христианин, хотя и англичанин. Он великий юрист, приехавший читать лекции в университете Лимы о британской конституции. Его зовут Рэли, дон Курциус Рэли: вы слышали о нем. Он пьян. Я должен бежать за его каретой.

— Он упал.

'Четко. Поднимает его высокий черноволосый негодяй, хирург ливерпульского корабля, то есть еретик. Я должен бежать.

— Не позволяйте мне задерживать вас, сэр. Пожалуйста, примите эту мелочь».

«Бог вознаградит вас за ваше поклонение. До свидания, сэр. Да не возникнет ничего нового».

— Да не возникнет ничего нового, — ответил Стивен. Через карманную подзорную трубу он какое-то время наблюдал за птицами, и их названия крутились у него на краю сознания. Вскоре, когда карета дона Курция въехала на площадь, бесшумная в пыли, они полетели прочь, один нес высохшую кошку, а другой вцепился в нее. Они летели вглубь страны, к Лиме, великолепному городу с белыми башнями в пяти или шести милях от них, а позади него бесконечно более великолепный ряд гор, поднимающихся все выше и выше вдали, их снег, наконец, слился с белым небом и облаком.

Карета откатилась, запряженная шестью мулами, дон Курциус распевал «Зеленые рукава».

Стивен подошел к оставшемуся англичанину, снял шляпу и сказал: «Фрэнсис Гири, доброго вам дня, сэр».

«Стивен Мэтьюрин! Я на мгновение подумал, что это похоже на тебя, но мои очки покрыты пылью. Он снял их и близоруко посмотрел на своего друга. «Какое счастье тебя видеть! Какая радость найти христианина в этой варварской стране!

— Вы только что из больницы, насколько я понимаю.

«Да, в самом деле. У одного из моих людей — я хирург «Трех граций» — есть то, что мне кажется очень похожим на marthambles*, и я хотел изолировать его под надлежащим уходом, пока оно не даст о себе знать, а не заражать весь корабль. Для островитян это так же смертельно, как корь или оспа, а у нас на борту их много. Но нет. Они не хотели об этом слышать. Итак, я пошел к мистеру Рэли, который путешествовал с нами и является римлянином, на случай, если он сможет убедить их, - он читает лекции по праву в университете: влиятельный человек. Но нет, нет и нет. Они дали ему бутылку или две отличного вина, как вы, наверное, заметили, но они не уступали. По пути из Лимы он сказал мне, что не надеялся на успех, так как их память о пиратах, разграблении церквей и т. д. была очень яркой; и он был прав, я полагаю. Во всяком случае, они не хотят иметь ничего общего ни со мной, ни с моим пациентом».
*martambles (неисчисляемый) (устаревший, используется в исторической художественной литературе) Особая болезнь, неизвестная цитатам из медицинской науки и неизлечимая с их помощью.

— Тогда, боюсь, мой случай безнадежен, ибо мой пациент не только протестант, но и священник. Пойдем, выпьем со мной чашечку кофе.

«Я должен быть очень счастлив. Но ваше дело было бы безнадежным, если бы он был Папой. Это место такое низкое, душное и зловонное, а людей так много и они беспорядочно нагромождаются друг на друга, что они ни за что не оставили бы там вашего священника.

Гири и Мэтьюрин вместе изучали медицину: у них был общий скелет и несколько невостребованных жертв Лиффи или Сены. Теперь, сидя в тени и попивая кофе, они разговаривали с раскованной прямотой медиков. — Мой пациент, — сказал Стивен, — еще и мой ассистент. Он был так же предан натурфилософии, как и вы, особенно птицам, и, хотя он не посещал регулярных курсов, не посещал лекций, не ходил по палатам, он стал полезным помощником хирурга благодаря постоянному посещению лазарета и частым вскрытиям; а так как он был человеком начитанным и образованным, то был и приятным собеседником. К несчастью, он недавно заподозрил, что заразился венерической болезнью, и когда в течение исключительно длительного периода без пресной воды для стирки у него появились солевые язвы, он подумал, что его подозрения подтвердились: правда, его ум был очень в смятении, в то время он был очень встревожен по причинам, которые было бы утомительно излагать и почти невозможно передать, - к ним присоединялись страдания ревности, воображаемого жестокого обращения и тоски по дому, - и что его поражения были гораздо более серьезными, чем все, что я когда-либо видел за все время. Но даже в этом случае, как человек с его опытом мог убедить себя, что это сифилитические, я не могу сказать; но убедил его, что он был, и он приватно дозировал себя каломелем и гваякумом. Естественно, это не имело никакого эффекта; поэтому он принял хлорид ртути.

— Хлорид ртути? — воскликнул Гири.

— Да, сэр, — сказал Стивен, — и в таких количествах, что я затрудняюсь назвать их. Он очень снизошел до того, как сказал мне: наши отношения к тому времени были далеки от сердечных, хотя и сохранялась глубокая скрытая привязанность. Свежая вода, правильные лосьоны и уверенность в том, что он не болен, заметно улучшили состояние его кожи, но действие этой невыносимой возгонки осталось. Молодая джентльменка, - крикнул он в сумрачные ниши винной лавки, - будьте так любезны, приготовьте мне шарик листьев коки.

— С лаймом, сэр?

«Непременно; и немного липты, если она у вас есть.

«Каковы симптомы на данный момент?» — спросил Гири.

«Сильное головокружение, возможно, усугубленное потерей глаза несколько лет назад; трудности с соблюдением последовательности букв; некоторая степень спутанности сознания и дистресса; конечно, большая физическая слабость; самый нерегулярный пульс; хаотичная дефекация. Спасибо, моя дорогая», — это девушке с листьями коки.
Они продолжали рассказывать о нынешнем состоянии Мартина, и когда Стивен рассказал все, что пришло ему в голову, не обращаясь к своим записям, Гири спросил: «Есть ли, с одной стороны, трудности в отличии правого от левого, а с другой — некоторая потеря волос?»

— Есть, — сказал Стивен, перестал жевать и внимательно посмотрел на друга.

«Мне известны два подобных случая, и в венерических и я слышал еще о нескольких».

— Вы вообще слышали о лекарствах?

'Безусловно. Оба моих человека ушли из госпиталя без посторонней помощи, один вполне здоров, другой лишь с небольшим препятствием: хотя в его случае имело место полное облысение и потеря ногтей, что Бирнбаум приводит в качестве критерия; но лечение было долгим и деликатным. Что вы собираетесь делать со своим пациентом?

'Я в недоумении. Мой корабль вот-вот пришвартуют, и он не может оставаться на борту. Я надеялся найти ему палату в госпитале, пока не устрою его возвращение домой на торговом судне: мы можем долго плавать, да и в любом случае капер не место для инвалида. Возможно, Лима... Стивен замолчал.

— Когда вы говорите о переходе, — сказал Гири, — я полагаю, этот джентльмен — не обычный бедный помощник хирурга?

«Никогда в жизни. Он англиканский священник, живущий с двумя приходами; и он преуспел в призовых деньгах. Если бы вы заглянули в бухту, то увидели бы два захваченных корабля, четко определенная доля которых принадлежит ему».

— Я говорю это только потому, что наш капитан, образец морской доблести и многих других, несет ответственность перед своими хозяевами, ненасытными людьми, которые ничего не смыслят в милосердии и доброй воле. Однако, поскольку ни о том, ни о другом не может быть и речи, почему ваш пациент не плывет в «Трех грациях»? У нас есть две пустые каюты на миделе; и это удивительно устойчивый корабль.

— Это очень поспешно, Фрэнсис Гири, — сказал Стивен.
— Так оно и есть, — ответил Гири, — но само путешествие будет спокойным и неторопливым: капитан Хилл очень редко отдает марсели; мы должны зайти в Икике и Вальпараисо и, возможно, в другом порту в Чили — так много остановок для отдыха на берегу — и мы должны приготовиться у входа в Магелланов пролив в самое лучшее время года для перехода на восток. Капитан Хилл не хочет рисковать рангоутами своих владельцев у Горна: более того, он является признанным экспертом в запутанной навигации по Ла-Маншу — он прокладывал его снова и снова. Это было бы гораздо более подходящим для человека с хрупким здоровьем. Не пойдешь ли ты со мной и не посмотришь на корабль?

«Пожалуйста, сэр, — сказал Джемми Птичник, — наступает отлив, с которым мы должны немедленно убираться».

— Джемми Птичник, — сказал Стивен, — когда ты выпьешь небольшую рюмку, ты убираешься сам. Я собираюсь пойти на верфь, чтобы увидеть корабль «Ливерпуль».

«Моя дорогая любовь к вам, сэр, — сказал Джемми Птичник, опуская четверть пинты перуанского бренди, не моргнув, — и мой долг перед джентльменом».

Когда они возвращались с высокого мыса, с которого они долго махали «Трём грациям», пока она уплывала на юго-запад, Стивен, Падин и маленькие девочки были в подавленном настроении, немые. Не то чтобы тропический день был угнетающим, потому что с моря дул приятный бриз, но на сухой, твердой, бледно-желтой земле под ногами не было ничего, что бы росло, не было никакой жизни, и в засушливой бесплодности была грусть, воздействия на умы уже разочарованые. Расстояние до их высокой скалы было больше, чем они думали, и их шаг был медленнее; Корабль «Ливерпуль» уже отошел от берега к тому времени, как они туда добрались, и даже с подзорной трубой Стивена они не могли быть уверены, что видели Мартина, хотя он поднялся на борт, лишь протянув руку, чтобы помочь ему перебраться через трап, и обещал сидеть там на гаке.

Поэтому они шли молча, с океаном слева от них и Андами справа от них, оба, по общему признанию, величественные, действительно возвышенные, но, возможно, выше всех человеческих мер, по крайней мере, для тех, кто был уныл, голоден и невыносимо сух; и так продолжалось до тех пор, пока их голое плато резко не обрывалось, обнажая зеленую долину Римака далеко внизу, с Лимой, по-видимому, совсем близко, четко очерченной ее стенами, а в другом направлении Кальяо, оживленный порт, верфь и ровного квадратного города, что они вдруг ожили, перекликаясь: «Вот Лима, вот Кальяо, вот корабль, бедняжка», — ибо, к их удивлению, она уже была во дворе, раздетая до линия ганта и частично приподнятая. — А вот и там, — воскликнула Сара, указывая на корабли, идущие вдоль мола, — там Франклин и служанка.

— Ты имела в виду тендер, — сказала Эмили.

— Джемми Птичник говорит «служанка», — ответила Сара.

— Сэр, сэр, — воскликнула Эмили, — она имеет в виду большой баркас «Аластора», оснащенный шхуной, который стоит рядом с кораблем «Мексика».

— Это барк со всех сторон, но будет ли когда-нибудь чай? — спросил Падин с необычайной для него беглостью.

— Чай обязательно будет, — сказал Стивен и быстрым шагом направился к тропинке, вьющейся вниз по склону.

Однако он ошибся. В «Сюрпризе» было слишком много шумихи, чтобы можно было спокойно развлекаться. Весть о том, что его могут спустить на землю, не дожидаясь своей очереди, дошла до Тома Пуллингса только после того, как Стивен отправился в путь, а он, плотник и единственный действующий помощник боцмана были уже заняты, как пчелы, среди портовых запасов меди, снастей, корабельных запасов, древесина и краска, со словами Джека «Тратить и не жалеть» в их ушах, когда появился катер, посланый чтобы унести большое количество людей для неукомплектованного Франклина.

— Разумеется, мы это предвидели, — сказал Пуллингс, встречая Стивена на наклонной палубе, — иначе у капитана не было бы достаточно людей, чтобы отправить приз. Но это произошло в неловкий момент, прежде чем мы успели договориться о банде товарищей с верфи. Как только я услышал, что мы можем пришвартоваться задолго до назначенного времени, я подтянулся к «Аластору» и переложил в него все твои вещи и лазарет; а затем, когда мы были в доке и едва наполовину раздетые, катер доставил приказы и все такое, пришлось поменять. Он также привел помощника по имени Фабьен, который принадлежал к «Франклину» и помогал мистеру Мартину, когда тот был на борту; Капитан хотел переправить его до того, как мы расстанемся, но забыл. О, доктор, -- вскричал он, ударив себя по лбу, -- вот и я, тоже забывая -- когда мы все были в восторге, на борт поднялся священник, тот самый, которого мы видели на выходе; джентльмен очень похож на капитана, только несколько темнее. Он слышал, что капитан ранен, был очень обеспокоен, спрашивал о вас, говорил, что придет завтра в полдень, просил бумагу и чернила и оставил вам эту записку.

— Спасибо, Том, — сказал Стивен. — Я прочитаю ее на борту «Аластора». Могу я попросить лодку? И, может быть, человек, посланный капитаном, пойдет с нами.

В большой каюте «Аластора», теперь совершенно чистой и пахнущей только морской водой, дегтем и свежей краской, — там произошла поистине ужасающая бойня, — Стивен сидел, потягивая глотками обжигающий чай, напиток, который он обычно презирал, хотя и не так сильно. как бы он ни презирал кофе Гримшоу, но тот, который он находил утешительным после высокой перуанской пустыни; и, делая это, он перечитал записку.

Мой дорогой сэр,

Когда прошлой ночью я вернулся из ретрита с бенедиктинцами из Уангая, я услышал, что «Сюрприз» снова попал в Кальяо, и я очень надеялся получить новости о вас и капитане Обри. Но когда утром я послал к твоему агенту, оказалось, что хотя он действительно был на его борту, теперь он был на захваченном американском каперском корабле «Франклин»: в то же время, к моему ужасу, я узнал, что он был ранен при захвате печально известного «Аластора». Я сразу же поспешил в порт, где капитан Пуллингс в какой-то мере успокоил меня и сообщил о вашем очень долгожданном присутствии.

Поэтому я намерен оказать себе честь ждать вас завтра в полдень, чтобы заверить вас, что я остаюсь, дорогой сэр, вашим самым смиренным, обязанным и покорным слугой,

Сэм Панда

Ни Джек, ни Сэм не признавали родство в стольких словах, но оно было ясно понято обоими, как и всеми теми членами экипажа, которые впервые увидели, как молодой человек поднялся на борт «Сюрприза» в Вест-Индии: это было действительно очевидно для любого, кто видел их вместе, для Сэма, рожденного девушкой банту после того, как Джек покинул станцию ​​​​Кейп, был чернокожей копией своего отца: чуть крупнее, во всяком случае. И все же были различия. Джек Обри не выглядел и не говорил остроумно, если только он не управлял кораблем, не сражался в битве или не говорил о навигации: на самом деле он также обладал незаурядными математическими способностями и читал статьи о навигации в Королевском обществе; но это не появлялось в его обычном разговоре. Сэм, с другой стороны, был воспитан необычайно образованными ирландскими миссионерами; его владение языками, древними и современными, делало отцам бесконечную честь; и он жадно читал. Стивен, сам католик, обладавший некоторым влиянием в Риме, достал для него разрешение, необходимое для рукоположения внебрачного сына в священники, и теперь у Сэма дела в церкви шли замечательно: поговаривали, что вскоре он может стать прелатом, не только потому, что в настоящее время не было чернокожих монсеньори — некоторые желтоватые или совсем темно-коричневые, конечно, но не было такого чистосердечного блестящего черного, как Сэм, — но также и из-за его святоотеческой учености и его исключительных и очевидных способностей.

«Я с нетерпением жду встречи с ним,» сказал Стивен; и после паузы, во время которой он выпил еще одну чашку чая, «Я думаю, что пойду по дороге в Лиму и встречу его на полпути. Кто знает, что я могу увидеть кондора? Он приветствовал Уильяма Гримшоу, помощника Киллика, которого отправили присматривать за ним, несмотря на то, что у Тома Пуллингса был собственный очень хороший стюард. «Уильям Гримшоу, — сказал он, — попросите Франклина, посланного капитаном, спуститься вниз». И когда появился Франклин, высокий, худощавый, нервный молодой человек с залысинами, он продолжал: — Фабьен, садись на тот шкафчик. Насколько я понимаю, вы были помощником аптекаря в Новом Орлеане, но сначала скажите мне, на каком языке вы говорите охотнее?

— Они почти одинаковы, сэр, — сказал Фабьен. — Когда я был мальчиком, меня отдали в ученики к лошадиной пиявке в Чарльстоне.

'Очень хорошо. Теперь я понимаю, что вы помогали мистеру Мартину, когда он был на борту вашего корабля.

'Да сэр. Поскольку хирург и его напарник были убиты, он смог найти только меня.

— Но я уверен, что вы были ему очень полезны благодаря своему опыту аптекаря: я действительно припоминаю, как он упомянул вас с одобрением, прежде чем так сильно заболел.

— Это было немного, сэр: большую часть времени в магазине я снимал шкуры с птиц, набивал им чучела, рисовал их или раскрашивал тарелки. Тем не менее, я научился составлять обычные рецепты — синюю и черную разливку — и помогал мсье Дювалье в его практике — самые простые вещи.

— В Новом Орлеане у аптекарей принято набивать чучело птиц?

'Нет, сэр. Некоторым нравится иметь погремушки на окне или ребенка в духе, но мы были единственными с птицами. У мсье Дювалье был школьный приятель, который их гравировал, и он хотел с ним посоревноваться, поэтому, когда он увидел, что я рисую индюка, а затем устанавливаю его, он предложил мне место.

— Вам не понравился зов лошадиной пиявки?

— Ну, сэр, у него была дочь.

«Ах». Стивен сделал себе шар из листьев и сказал: «Вы, несомненно, были хорошо знакомы с птицами вашей страны?»

«Я читал все, что мог найти — Бартрама, Пеннанта и Бартона, — но толку от этого было немного; и все же, - улыбаясь, - я считаю, что у меня было яйцо и несколько перьев каждой птицы, которая гнездилась в пределах двадцати миль от Нового Орлеана или Чарльстона; и их рисунки».

— Должно быть, это заинтересовало мистера Мартина.

Улыбка Фабьена покинула его. «Сначала так и было, сэр, — сказал он, — но потом ему стало все равно. Рисунки, наверное, были не очень. Мсье Одюбон не обращал на них особого внимания — говорил, что они недостаточно живы, — а мсье Кювье не отвечал, когда мой хозяин присылал два или три подкрашенных.

«Я хотел бы увидеть некоторых, когда мы будем на досуге; но в настоящее время у меня все еще есть несколько пациентов в больничной койке. Мои дела могут отвлечь меня от корабля, и, пока я не устрою их должным образом на берегу, я хотел бы оставить на борту человека, которому я мог бы посылать инструкции. Срочных случаев больше нет: речь идет о смене повязок и приеме лекарств через определенные промежутки времени. У меня есть превосходный фельдшер помощник, но хотя он и неплохо понимает по-английски, но говорит мало, и тем более, что у него сильное заикание; и он не может ни читать, ни писать. С другой стороны, у него есть большой дар ухаживать за больными, и люди очень его любят. Прибавлю, что он необычайно силен, и хотя на его лице написана маниакальность, хотя кротость написана, но он способен на страшную ярость, если его спровоцировать. Оскорбить его, а тем самым и его друзей, на таком корабле было бы смертельной глупостью. Пойдемте со мной, пока я не покажу вам нашу больничную койку. Осталось только три ампутации, и они в очень хорошем состоянии, им потребуется перевязка еще на неделю или две, а также некоторые лекарства и примочки, написанные на листе со временем. Там ты встретишь Падина, и я уверен, что ты снискаешь его добрую волю.

«Конечно, сэр. Все для спокойной жизни — мой девиз».

— И все же вы были член экипажа капера.

'Да сэр. Я убегал от молодой женщины: так же, как тогда, когда я бросил чарльстонскую конюшню.

Дорога в Лиму пролегала между огромными орошаемыми, обнесенными глиняными стенами полями сахарного тростника, хлопка, люцерны, индийской кукурузы и мимо рожковых рощ, где кое-где росли бананы, апельсины и лимоны во всем их разнообразии; и там, где склоны долины поднимались, какие-то далекие виноградные лозы. Временами он следовал за глубоким изрезанным берегом Римака, теперь это был прекрасный, ревущий поток из снега, который был виден издалека, и здесь были пальмы, странным образом перемежающиеся с прекрасными большими ивами, каких Стивен не видел прежде. . Немного птиц, не считая элегантной крачки, патрулирующей более тихие речные заводи, и немного цветов: это был сухой сезон года, и кроме тех мест, где текли бесчисленные ирригационные каналы, не было ничего, кроме видимой серой проволочной травы.

Было много движения: бочки и тюки везли из порта или обратно в повозках, запряженных волами или мулами, которые живо напоминали Испанию его юности - те же коромысла с высокими гребнями, те же багряные, сбруя с латунными шипами, такие же тяжеловесные скрипучие колеса. Немногочисленные всадники, некоторые сидят на ослах, больше ходят пешком: невысокие, крепкие индейцы с серьезными или невыразительными медными лицами, иногда согнутые под огромной ношей; несколько редких испанцев; много черных африканцев; и все возможные комбинации этих трех вместе с дополнениями от зашедших кораблей. Все эти люди приветствовали его, проходя мимо, или говорили ему, что «было сухо, сухо, невыносимо сухо»; все, кроме индейцев, которые шли немыми, неулыбчивыми.

У Стивена была привычка, особенно когда он шел по равнине, каждый фарлонг или около того поворачивать лицо к зениту, чтобы не пропустить птиц, парящих над обычным полем зрения. Пройдя час, он сделал это снова после более продолжительной паузы, чем обычно, и, к своему бесконечному удовольствию, увидел не менее двенадцати кондоров, кружащихся высоко в бледном небе между ним и Лимой. Он прошел еще несколько шагов, сел на верстовой камень и зафиксировал их биноклем. Никакой возможности ошибиться: огромные птицы: возможно, не такие широкие, как странствующий альбатрос, но гораздо более массивные — совершенно другой способ полета, совершенно другое использование воздуха. Идеальный полет, идеальные изгибы: ни единого движения этих огромных крыльев. Круг за кругом, поднимаясь и опускаясь, поднимаясь и поднимаясь, пока на вершине своей спирали они не скользнули по длинной прямой линии на северо-восток.

Он шел с улыбкой чистого счастья на лице; и вскоре, как только он миновал посаду, где телеги и фургоны стояли под сенью рожковых деревьев, а их возницы пили и отдыхали, он почувствовал, что его улыбка возвращается сама собой: впереди по дороге шла высокая вороная лошадь, везущая более высокого и черного всадника легкой рысью мчался к Кальяо. В тот же миг рысь сменилась быстрым галопом, и в ярде от Стивена Сэм спрыгнул с седла, его собственная улыбка стала еще шире.

Они обнялись и медленно пошли дальше, каждый спрашивая у другого, как дела, а лошадь с любопытством смотрела им в лица.

— Но скажите мне, сэр, как капитан?

-- С его главным самочувствием все в порядке, слава богу...

— Слава Богу.

-- но у него в глазу торчала пуля от пистолета. Сама пуля отскочила от его черепа — какое-то сотрясение — какая-то мимолетная забывчивость — не более того. Но тампон вызвал воспаление, которое еще не вполне поддалось лечению к тому времени, когда я от него ушел - к тому времени, когда он приказал мне уйти от него. И у него был укол пикой в верхней части бедра, который, вероятно, уже зажил, хотя я хотел бы быть уверенным в этом... Но прежде чем я забуду, он шлет привет, говорит, что надеется принести Франклина, его нынешний корабль, довольно скоро прибудет в Кальяо и надеется, что вы пообедаете с ним.

"О, как я надеюсь, что мы увидим его в здравии" воскликнул Сэм. И через мгновение: «Но мой дорогой сэр, неужели вы не сядете на лошадь? Я буду держать стремя для вас; это тихая, нежная лошадь с легкой походкой».

— Не буду, — сказал Стивен, — хотя он и милое доброе существо, я уверен, — погладил лошадь по носу. — Послушайте: через две минуты по дороге есть маленькая таверна. Если вам не нужно время, позвольте поселить его там в приюте и вернуться со мной в Кальяо. Нам нечего будет нести и будем ходить для разговора. Подумай об этом, мой дорогой: я взгромоздился на этого высокого коня, а в нем семнадцать локтей, если считать в дюймах, звать тебя снизу, а ты все время смотришь вверх, как Тоби, слушающий архангела Рафаила, — конечно, назидательно, но так не годится.

Сэм оставил не только свою лошадь, но и свою черную церковную шляпу, неприятно жаркую из-за бобров, когда солнце достигло своего апогея, и они двинулись вперед с приятной легкостью. — Есть еще одна вещь, о которой капитан хотел поговорить с вами, — сказал Стивен. «Среди прочих призов мы взяли пирата «Аластор»: она в данный момент в порту. Большая часть ее команды погибла в отчаянном бою — именно в этом бою был ранен капитан — и капитан Пуллингс сдал тех, кто не был здешним властям; но у нее также было несколько пленных моряков, которых мы освободили, чтобы они сошли на берег или остались, как им заблагорассудится, и дюжина африканских рабов, собственность, если можно так выразиться, пиратов; они были заперты внизу и не принимали участия в боях. Не может быть и речи о том, чтобы их продали, чтобы увеличить призовой фонд нашего народа, поскольку самые влиятельные люди в нашей команде, глубоко религиозные люди, являются аболиционистами, и они тянут с собой остальных».

— Благослови их. Но капитану не нравится сгонять черных людей на берег; он опасается, что они могут быть снова взяты и обращены в рабство; и хотя он не так сильно ненавидет рабство, как я, - это один из немногих пунктов, в которых мы расходимся, - он считает, что, проплыв даже так недолго, время под британским флагом они ipso facto стали свободными, и было бы несправедливо лишать их свободы. Он был бы признателен за ваш совет.

— Я чту его за заботу о них. Если за них должным образом поручиться, они, безусловно, могут жить здесь на свободе. У них вообще есть ремесло?

«Их везли с одной французской сахарной плантации на другую, когда забрали их судно: насколько я могу судить — их французский состоит из нескольких слов, не более, — это вся работа, которую они понимают».

— Мы легко найдем для них места здесь, — сказал Сэм, указывая на море зеленого тростника. — Но это тяжелая работа и плохо оплачиваемая. Разве капитан не подумает о том, чтобы оставить их на борту?

— Он не стал бы. У нас есть только опытные моряки или высококвалифицированные специалисты — парусники, бондари, оружейники, — а сухопутных людей никогда не поселишь на таком судне, как наше. Но неужели даже низкая заработная плата при свободе не лучше чем отсутствие заработной платы и пожизненное рабство?

— Все лучше, чем рабство, — воскликнул Сэм с поразительной страстностью для такого крупного и спокойного человека. — Все что угодно — скитаться по горам больным и на три части голодным, жареные, замороженные, голые, затравленные собаками, как несчастные мароны, которых я разыскивал на Ямайке.

— Вы тоже очень сильно против рабства?

«О, действительно, и действительно знаю. Вест-Индия была достаточно плохой, но Бразилия была намного хуже. Как вы знаете, я работал там среди черных рабов целую вечность.
— Я хорошо это помню. Это была одна из многих причин, по которым я так ждал встречи с вами в Перу». Он внимательно посмотрел на Сэма; но мысли Сэма все еще были в Бразилии, и своим низким голосом, более низким, чем у Джека, он продолжал: «Возможно, существует терпимое домашнее рабство — кто не видел ничего подобного в рабовладельческих странах? - но всегда есть искушение, возможность излишества, скрытая тирания, скрытое раболепие; и кто готов постоянно подвергаться искушениям? С другой стороны, мне кажется, что сносное промышленное рабство невозможно. Он полностью гниет с обеих сторон. Португальцы — добрый, любезный народ, но на их плантациях и в рудниках…»

Через некоторое время, когда дорога протекала мимо них, а река с правой стороны, Сэм резко остановился и нерешительным, запинающимся тоном сказал: «Дорогой доктор, сэр, прошу простить меня. Вот я болтаю вечно и во всеуслышание тебе, человеку, который мог бы быть моим отцом. Конечно, вы все это знаете лучше меня и размышляли над этим еще до моего рождения: позор на мою голову.

— Вовсе нет, Сэм. У меня нет и десятой части вашего опыта. Но я знаю достаточно, чтобы быть уверенным, что рабство — это абсолютное зло. Ранняя великодушная революция во Франции моей юности упразднила его: Бонапарт вернул его; и он злой человек — его система — злая система. Скажите, чувствует ли архиепископ то же, что и вы?

— Его светлость — очень старый джентльмен. Но главный викарий, отец О'Хиггинс, знает.
«Многие из моих друзей в Ирландии и Англии — аболиционисты», — заметил Стивен, решив не углубляться в этот вопрос. — Мне кажется, я могу разглядеть «Аластор» среди кораблей слева от доминиканской церкви. Она окрашена в черный цвет и имеет четыре мачты. Там мы и живем, пока "Сюрприз" ремонтируют: его кницы вызывают некоторую тревогу, как я понимаю. Я с нетерпением жду момента, когда смогу представить вам моих маленьких девочек, Сару и Эмили, хороших — ну, довольно хороших — католичек, хотя они едва видели внутреннюю часть церкви, показать вам несчастных, сбитых с толку, полуосвобожденных чернокожих капитана и попросить вашей помощи в размещении моих пациентов, если приз будет продан из-под них до того, как они совсем выздоровеют. И Сэм, — продолжал он, когда они вошли в Кальяо, — как-нибудь позже, когда вы будете свободны, я очень хотел бы поговорить с вами о состоянии общественного мнения здесь, в Перу: не только об отмене смертной казни, но и о многих других вещах. такие, как свобода торговли, представительство, независимость и тому подобное».

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/84005/530659

Переводчики: nemox