Готовый перевод The Wine-Dark Sea / Винно-темное море: Глава восьмая

Рано утром в среду восточный ветер, угасавший всю ночь, наконец утих мирным затишьем: не было больше кружащейся пыли, никаких стуков ставней, падающих черепиц; благословенная тишина. К тому времени, как солнце поднялось градусов на десять или около того, морской бриз начал доноситься, а к середине утра с юго-запада дул умеренный штормовой ветер: «Сюрприз» мог бы нести полные марсели, но Том Пуллингс, менее склонный ломится, чем его капитан, взял рифы.

Весь этот день и весь следующий дул ровный ветер, а в пятницу Том снова остановился в Сан-Лоренцо, прошел через остров и так до точки, расположенной ниже маяка, откуда он господствовал над огромной полосой океана, окаймленной резким, необычайно отчетливым горизонтом.

Он провел подзорной трубой эту четкую линию, и действительно, прямо на западе было то, что он искал вчера днем и вечером, медленно попивая при этом холодный чай, — отдаленное белое пятнышко на солнце между морем и небом. Он взобрался на сам маяк, сел там, где камнепад дал ему прочную опору для телескопа, и с предельной осторожностью навел фокус. На этой высоте он уже был на марселях, за ним шел еще один корабль; и задолго до того, как правдоподобие превратилось в уверенность, сердце его успокоилось и наполнилось счастьем. Он, несомненно, был Франклином и приносил приз.

В настоящее время, когда солнце палило ему затылок, он показал корпус, и он был полностью удовлетворен, головой и сердцем. Он командовал им, и теперь он не мог ошибиться. Он мог бы вернуться на «Сюрприз» с легким сердцем и спокойно сидеть, любуясь его новой оснасткой, свежей и настроенной, зачерненной там, где это требовалось; реи аналогично. И он мог рассказать Отцу Панде.

Уже несколько дней Том беспокоился все больше и больше, поскольку Доктор отсутствовал, а Преподобный каждую ночь приходил за новостями о Капитане, явно встревоженный, ясно сознающий, что происходит что-то ужасное, возвращающий больных, советуя ему заключить сделку с мужчинами, торгующимися за призы, чтобы получить барки со складов, напоенные, снабженные провизией и готовые к отходу, все береговые увольнения прекратились. И, конечно же, в городе было что-то очень странное, люди бегали и вели себя странно. Некоторые из тех, кто всегда был вежливым и даже более чем вежливым, стали довольно застенчивыми. Например, мастер такелажников: все улыбки и бокал вина в воскресенье, сдержанный, если не откровенное пыхтение, в понедельник. Корабельные конапатчики и работники верфи очень жаждали получить свои деньги. С другой стороны, после наступления темноты к нему пришли три солидных купца (в настоящее время большинство визитов приходится на ночное время) и попросили его отнести сокровища в Вальпараисо. Мистер Адамс, говоривший по-испански почти так же хорошо, как доктор, и управлявший всеми деловыми делами, сказал, что, когда вице-король вернется, будет хорошая старая шумиха, ад, чтобы заплатить, и люди будут справляться с этим направо и налево. Почему он не мог сказать, ведь ходило столько разных слухов; но казалось, что солдаты вели себя плохо, а может быть, и некоторые гражданские лица.

Он добрался до своей лодки — ялика Доктора, только что выкрашенного в зеленый цвет, — оттолкнул его и пробрался через несколько небольших судов, устанавливающих ловушки для омаров. Он заметил за много миль или около того от берега ловящих рыбу их примитивным способом. Объекты с плоскими бортами, а некоторые из них просто выкопанные каноэ. Среди них не было ни одного моряка, и он никогда не обращал внимания на их более или менее шутливые возгласы: «Спик-инглиш, йис, йис», «Маррано», «Heretico palido».

Один особо упрямый педераст, далеко, в позорной потрепанной старой повозке размером почти с баркас военного корабля, но тянущей только три вялых весла, продолжал лаять, как смешной морской лев, снова и снова, все, что угодно ради смеха. Пуллингс нахмурился и стал грести чуть быстрее, отвернув голову от далекой лодки, неизвестной формы судна, с болтающимися над планширом обломками. В конце концов, он был командиром, К. Ф., которого любезно звали капитаном; и на него нельзя было лаять сворой тюленей.

По мере того, как его темп увеличивался, морские львы начинали реветь все вместе — жалкое зрелище и слишком хриплый, чтобы быть забавным, — но когда внезапный крик стих, из тихой воды отчетливо прозвучал один-единственный голос с отвращением, не очень громкий: «О, черт возьми».

Это был не туземный крик, не языческая насмешка: это было морское выражение, знакомое ему с детства и произнесенное морским голосом. Он повернулся и со смесью ужаса и восторга увидел, как массивная фигура его капитана вздымается для последнего приветствия, цепляясь за обрубок мачты; и он узнал разбитый корпус катера «Аластора».

Развернув лодку и подойдя к ней, он, не теряя времени, спросил, что случилось, или сказал им, что они ужасно выглядят, а дал им свою бутылку холодного чая - они почти потеряли дар речи от жажды, губы почернели, лица нечеловеческие - привязал веревку и начал буксировать катер к берегу.

Он греб с неимоверной силой, поднимаясь над сидушкой и загребая так, что весла скрипели и гнулись под его руками. Он никогда не видел, чтобы Капитан выглядел более подавленным, даже после боя: кровавая повязка на его глазу имела к этому какое-то отношение, но, кроме того, его бородатое лицо было худым и осунувшимся, едва узнаваемым, и он двигался с с трудом, как старик, медленно наваливающийся на весло. С ялика Пуллингс смотрел прямо на катер: капитан, Дарки Джонсон и Бонден делали, что могли, трудясь неровными веслами, грубо сколоченными из сломанных рангоутов; Киллик откачивал воду; Джо Плейс и юный Бен лежали неподвижно. Две лодки, казалось, почти не двигались; оставалось пройти почти три мили, и с таким темпом они не успеют пройти и половины пути, пока не начнется отлив, уносящий их далеко в море.

Тем не менее, «Сюрприз», лежавший на рейде, имел на борту трех мичманов, и нехватку ума они компенсировали физической активностью. Рид, имевший только одну руку, больше не мог забавляться, швыряясь по верхнему снаряжению, невзирая на гравитацию, но его товарищи по столу Нортон и Уэделл с помощью легкой лебедки поднимали его на поразительные высоты, а оттуда, имея по-прежнему одну сильную руку и ноги, которые могли обвиться вокруг любой веревки, он нырнул бы с бесконечным удовольствием. Он был на топе мачты, небрежно держась за ванты брамстеньги правого борта с намерением соскользнуть вниз по всей длине ванты, более чем на сотню футов, когда его взгляд, блуждая в сторону Сан-Лоренцо, уловил странное зрелище очень маленькая лодка, пытающаяся буксировать гораздо большую. Даже на таком расстоянии очень маленькая лодка удивительно напоминала горохово-зеленый ялик Доктора. Наклонившись, он позвал: «Нортон». — Хо, — ответил его друг. — Будь хоть раз порядочным парнем и подай мне мою трубу.

Нортон, неизменно благопристойный парень, сделал больше: он взмыл ввысь, как здоровый бабуин, умолял Рида подвинуться и освободить место на его крошечной опоре, снял телескоп и передал его, и все это с не более чем одышкой, как бы если он поднялся на одну пару ступенек. Рид в подзорную трубу с вершины мачты представлял собой зрелище, от которого побледнел бы сухопутный человек: ему нужно было вытащить трубу, просунуть одну руку сквозь ванты, приставить узкий конец к глазу и сфокусировать все постоянным нажатием. Однако Нортон привык к этому и сказал только: «Давай попробуем, приятель, когда закончишь: не будь всю чертову ночь».

Ответ Рида был настолько громким, насколько позволял его ломающийся голос. — Там, на палубе. На палубе. Мистер Грейнджер, сэр. Прямо по носу. Капитан Пуллингс пытается буксировать катер «Аластора». Баркас весь искореженный: что-то жестокое. Они спасаются: в плохом смысле. Капитан тянет, и я могу разглядеть Бондена, но...

Остальное потонуло в яростном крике всех рук и спуске лодок, несмотря на еще не просохшую новую краску.

Катер «Аластора» и ялик подошли под цепями левого борта, Бонден механически зацепился за них; и когда руки с веревками опустились вниз, Пуллингс карабкался на корму, чтобы помочь своему капитану подняться на борт. — Где Доктор? — спросил Джек, глядя на перила.

— Он на берегу, сэр, и вот уже пять или шесть дней, как прислал сказать, что он натурализуется в горах.

— Очень хорошо, — сказал Джек, странно разочарованный, почувствовав пустоту. Толчком ему удалось подняться на борт, но ненадолго. Даже в своем теперешнем состоянии он любил свой корабль и был от души рад снова оказаться живым и на его борту, но он не мог справиться ни с благоговейным поздравлением швартовщика, ни с открытым изумлением всех рук перед мачтой. Он так уверенно, как только мог, спустился по трапу к себе в каюту и, выпив четыре пинты воды — больше, как он смутно подумал, составило бы тот избыток, столь губительный для коров, лошадей и овец, — посмотрел на Плейса и Бена в своих гамаках, смыл с себя грязь, сбросил с себя одежду, съел шесть яиц с мякотью, затем целый арбуз и растянулся на своей койке, глаза его закрылись, а голова опустилась.

Вскоре после захода солнца он поднялся от бездонного сна на корабль, тихий, как могила, с быстро угасающим светом. Он собрался с настоящим, собрав в себе недавнее прошлое, поблагодарил Бога за то, что он доставил, а потом сказал: «Но что не так? Я действительно здесь и жив?» Он шевельнулся, ощупывая себя: слабость была подлинной, как и его зажмуренный, зудящий глаз и небритое лицо. Как и его всепоглощающая жажда. — Эй, тут, — позвал он, но без особой убежденности.

'Сэр?' — воскликнул Гримбл, помощник Киллика.

— Свет вдоль кувшина с водой, только что окрашенной вином. И когда он осушил его, он спросил, задыхаясь: «Почему корабль такой тихий? Никаких колоколов. Кто-нибудь умер?

'Нет, сэр. Но капитан Пуллингс сказал, что любой гавнюк который вас разбудит, получит сто ударов плетью.

Джек кивнул и сказал: «Дайте мне немного теплой воды и передайте слово Падину и молодому человеку Доктора».

Они пришли, но вместе с ними ковылял угрюмый, согбенный Киллик, и на мгновение Джеку показалось, что ему придется терпеть пререкания, которого он едва мог вынести: однако он недооценил их доброту, потому что без всяких пререканий они разделили мирно задачу. Падин, признанный хирург, очень осторожно снял промокшую повязку; Фабьен заменил исчерпанные мази другими из аптечки; Киллик применил их, заявив, что, насколько он мог видеть при таком свете, глаз не пострадал, но что он вынесет обдуманное суждение на следующее утро; и Падин снова одел место. — Я вас вообще побрею, сэр, дорогой? он спросил. «Конечно, вы бы лежали… лежали…»

— Гараздо лучше, — сказал Киллик.

Выбритый и выглядящий почти как человек, который мог бы выжить, Джек принял Пуллингса при смене вахты. — Как вы себя чувствуете, сэр? — спросил Том приглушенным голосом.

— Очень хорошо, благодарю вас, — сказал Джек. — Но скажи мне, ты слышал что-нибудь о Дютуре?

— Дютур? Нет, сэр, — удивленно сказал Том.

— Он ухитрился сбежать, спрятавшись либо в катер, либо, возможно, в сам Аластор. Доктор сказал мне оставить его на борту, и мы должны вернуть его.

— Как мы приступим к этому, сэр? — спросил Пуллингс.

— Это действительно вопрос. Возможно, Доктор вернется сегодня вечером. Может быть, я буду умнее утром. Но между тем, как барк выглядит таким подтянутым и бодрым? Как он умудрился так скоро покинуть док?

— Ну, сэр, — смеясь, сказал Пуллингс. «Мы все были долго в море, все наши представления были на высоте. Когда корабельные плотники очистили его, все, что мы обнаружили, это кусок чистой меди, не намного больше, чем тот стол - кит, без сомнения. Но червь был в этом тоже, совершенно удивительно. Он по-прежнему не пропускал воду, более или менее, но все члены вокруг него творили что-то ужасное в море. Они вырезали весь кусок обратно до прочного дерева, заменили его так красиво, как когда-либо мог бы сделать Помпей, и налепили новую медь, вдвое толще нашей. Были те несколько колен, о которых мы знали, и о некоторых мы не знали; но ремонтники были честными ребятами — они мало что из этого пропустили, — а теперь мы такие крепкие, как только можно пожелать.

-- Где... -- начал было Джек, но на палубе раздался крик: -- Лодка, привет. Что это за лодка? прервал его.

— Осмелюсь предположить, что это будет Отец Панда, — сказал Пуллингс. — Обычно он приходит в это время, спрашивая новости о вас.

— Правда, Том? — воскликнул Джек, краснея. — Пусть его немедленно опустят вниз. А Том, держи заднюю часть квартердека чистым, ладно?

— Конечно, сэр, — сказал Пуллингс и наклонил голову, чтобы уловить глубокий, звучный ответ на оклик фрегата, он сказал: «Это он, хорошо. Возможно, он подскажет нам, как связаться с Дютуром. Во время неумелого удара и грохота лодки вдоль борта и криков «Протяните весло, сэр, хватайте носовой фалинь, Билл, вот еще одна веревка, отец: держитесь крепче.», он сказал: «О, сэр». , я забыл сказать вам, что Франклин скоро придет с чем то похожим на приз. Я пойду и приведу преподобного вниз.

Сэм стал еще выше и массивнее, чем когда они с отцом встречались в последний раз. Джек поднялся с двойным усилием, положил руки на эти широкие плечи и сказал: «Сэм, как я рад тебя видеть».

Широкая ослепительная улыбка Сэма озарила его лицо, и он, обняв Джека, воскликнул: «О, сэр…» Затем выражение его лица изменилось на крайнюю озабоченность, когда он увидел повязку, и продолжил: «Но вы ранены… заболели — давайте дадим вам сесть». Он подвел Джека к его креслу, осторожно опустил в него и сел под висящей лампой, глядя на него, изможденного, вымученный и опустошенный, как он был и израненного, с такой тревожной нежностью, что Джек сказал: «Ничего страшного, дорогой Сэм. С моим глазом все в порядке, я думаю, я довольно хорошо вижу. А в остальном нам пришлось нелегко на подветренном берегу в баркасе «Аластора» во время восточного шквала — он был сгоревшим, сброшенным с мачты — лишился еды и воды — есть нечего, кроме сырого морского льва. Нас семь раз отбрасывали назад мимо острова морских львов, и я сказал: «Товарищи, если мы не развернемся и не побежим по этому галсу, у нас будет грязная ночь». Ну, мы обошли, но не убежали. На дальней стороне был риф, и, избегая его, мы застряли в заливе — подветренный берег в сильный шторм — сильное море, прилив и течение — все загоняет нас в ловушку — крюк возвращается домой. У нас была грязная ночь, правда, но она длилась четыре смертных дня. Впрочем, мы ее более-менее подлатали — привезли — теперь все кончено — и мы заслужили оглушительно хороший ужин. Он нажал на звонок и потребовал лучшего ужина, какой только могли приготовить корабль и его повар. Но, к своему огорчению, он увидел слезы, бегущие по этому черному лицу, и, чтобы изменить ход мыслей Сэма, сказал: — Ты видел Доктора? Я надеялся, что он будет на борту, но он еще не вернулся.

— Конечно, я видел его, сэр. Я после того, как оставил его в горах.

— Он совсем здоров? Я так счастлив. Я беспокоился за него.

Принесли первую часть ужина, холодные блюда, которые повар капитана держал под рукой, когда судно лежало вдали от обильного рынка: ростбиф, едва зажареный, посланый кают-компанией, цыплята, каплуны, утки, ветчина, много овощей и большая чаша майонеза, графины перуанского вина, кувшин ячменного отвара, который Джек выпил, не задумываясь. Он ел жадно, глотая так быстро, как волк; но оба говорили в короткие промежутки между укусами и слушал. — У нас был заключенный по имени Дютур, — сказал он, намазывая маслом свою галетку. — Мы вытащили его из «Франклина», капер под американским флагом. Это был француз с восторженными дальновидными представлениями об идеальном сообществе на полинезийском острове — ни церкви, ни короля, ни законов, ни денег, все общее, совершенный мир и справедливость: все, что я должен был осуществить, насколько это было в моих силах, из-за массовой резни островитян. Доктор сказал мне, что он был богатым человеком, и я думаю, что он владел «Франклином», но это было неясно: во всяком случае, у него не было каперского свидетельства, хотя он или его шкипер охотились на наших китобоев, и, строго говоря, я должен был нести его обратно в Англию, где его повесили бы за пиратство. Он мне совсем не нравился, ни его идеи, ни его манеры - самоуверенный малявка, очень уж иностранец. Но у него были некоторые качества; он был мужествен и хорошо относился к своему народу; и мне показалось - Сэм, бутылка стоит за тобой, - что пиратство в том, что касается его, было слишком похоже на придирки адвоката, поэтому я собирался высадить его на берег здесь и отпустить на условно-досрочное освобождение. Он был тем, кого обычно называют джентльменом: во всяком случае, образованным человеком с деньгами. Он принялся за холодный ростбиф и, наполнив тарелки, продолжил: — Образованный человек, он знал греческий — ты знаешь греческий, Сэм, я уверен?

— Немного, сэр. Мы обязаны, знаете ли, тому, что Новый Завет написан на греческом языке.

— По-гречески? — воскликнул Джек, замахивая вилкой. 'Не имел представления. Я думал, что это, естественно, будет написано на языке — что говорили эти злые евреи?

— Иврит, сэр.

'Именно так. Но, однако, они написали это по-гречески, умные собаки? Я удивлен.'

— Только Новый Завет, сэр. И это было не совсем то же самое, что Гомер или Гесиод».

— О, правда? Ну, однажды я обедал в оружейной, когда его тоже пригласили, и он рассказал компании об этих Олимпийских играх. Он обвел взглядом почти пустой стол, наполнил стакан Сэма и сказал: «Интересно, что будет дальше».

Затем последовали стейк из говядины и бараньи отбивные, горячие и острые, а также блюдо из настоящего картофеля, только что выращенного в их родных Андах.

"... Олимпийские игры и то, как они оценивали призы. Был один из этих Семи Мудрецов, вы знаете, бухта по имени Хилон, чей сын выиграл один, и старый джентльмен, Мудрец, я имею в виду, умер от Я помнил его и его товарищей - один из очень немногих моих классических знаний - потому что, когда я был маленьким, мне дали книгу в синей обложке и вырезку из Семи Мудрецов в ней, все очень похожие друг на друга, у которого я должен был учиться; и это началось сначала Солон, который создал афинские законы, затем Хилон в Спарте, известный своими афоризми. Но разве, Сэм, падение замертво показывает, что у мудреца совершенно неверный набор идей? '

— Действительно, очень неправильный, сэр, — сказал Сэм, с любовью глядя на отца.

«Конечно, он был всего лишь торговцем скобяными изделиями, но даже в этом случае... У меня когда-то была великолепная кобылка, и я надеялся, что она сможет выиграть Оукс; но если бы она это сделала, я надеюсь, что не упала бы замертво. На самом деле она никогда не бегала, и теперь, когда я подумал об этом, Доктор подозревал, что отсутствие у нее бочки выдавало недостаток дна. Да. Но в моем удовольствии быть в вашей компании и, наконец, есть и пить, я говорю слишком много, почти как этот французский скряга Дютур; а когда ты пьян, вино ударяет тебе в голову, так что я отклоняюсь от темы.

— Вовсе нет, сэр. Совсем нет. Я положу вам отбивной?

'Во всех смыслах. Ну, дело вот в чем: когда мы лежали у Кальяо, я случайно сказал доктору, что посылаю сюда нескольких французских пленных. — Не Дютур? воскликнул он, а затем тихим голосом, "Это может быть невежливо." Теперь это довольно деликатно, и я совершенно озадачен, как это выразить. Давайте съедим наш пудинг, если нам позволено есть пудинг в такой короткий срок, и когда мы прибудем в порт, возможно, мой интеллект снова засияет».

Им разрешили пудинг, но только извиняющие фантазии, такие как саго, летний пудинг, приготовленный из того, что Перу мог себе позволить, и простой рис, а не те настоящие пудинги на основе сала, которые требовали часов и часов в котле.

Джек рассказал Сэму о прекрасном большом саговом лесу на острове Керам, в котором он гулял со своими гардемаринами, и как они смеялись над зрелищем - саговым лесом! Эти мелочи, едва заслуживающие внимания, вскоре были устранены; ткань была задернута, портвейн положен в правую руку Джека, и Гримблу сказали, что он может лечь спать.

Ну что ж, Сэм, — сказал Джек. — Вы должны знать, что когда Доктор сходит на берег, это не всегда делается только для того, чтобы заняться ботаникой или чем-то подобным. Иногда это скорее политическая линия, если вы меня понимаете. Например, он очень против рабства; и в этом случае он мог бы поощрять людей того же мнения здесь, в Перу. Конечно, во всяком случае, очень похвально: но власти могут огорчиться — власти в рабовладельческом государстве могут огорчиться. Поэтому, когда он сказал, что Дютуру, который знает его мнение, было бы невежливо высаживаться на берег, он вполне мог видеть в этом человеке доносчика. И есть другие аспекты, которых я не буду касаться: мелководье, с которым я не знаком, мелководье и отсутствие карты. Но, наконец, чтобы перейти к делу - Сэм, вы должны простить меня за то, что я был таким медленным, окольным и прозаичным: мне трудно сосредоточиться сегодня вечером. Но дело вот в чем: Дютур сумел выбраться на берег. Я очень боюсь, что он может причинить доктору вред, и я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы вернуть этого парня на борт. Умоляю тебя, помоги мне, Сэм.

— Сэр, — сказал Сэм. — Я в вашем распоряжении. Мы с Доктором очень хорошо понимаем друг друга в том, что касается его нынешней деятельности. Консультировался со мной в какой-то степени. Я тоже очень против рабства и французского господства; таковы многие мужчины, которых я знаю; и, как вы говорите, есть и другие аспекты. Что же касается несчастного Дютура, то я боюсь, что он вне нашей досягаемости, так как в прошлую субботу его взяла на себя Святая канцелярия. Сейчас он находится в Доме инквизиции, и я боюсь, что дела у него пойдут очень плохо, как только допрос закончится; он был самым публично жестоким богохульным атеистическим негодяем. Но он уже сделал все, что мог. Друзья доктора устроили смену правительства, и, поскольку вице-короля не было, все быстро и плавно двигалось к желаемой цели, войска были переброшены, мосты закреплены — все необходимые меры предосторожности для мирной смены, когда появился Дютур. Он сказал, что Доктор был английским агентом и что вся операция была запущена с помощью английского золота купленными предателями. Никто не обратил особого внимания на такого энтузиаста, к тому же француза, запятнанного преступлением своей революции и наполеоновской против папы. Но подлый чиновник, некий Кастро, черный вор, подумал, что он может ухватиться за него, чтобы выслужиться перед вице-королем, и поднял большой шум, наняв толпу кричать на улицах и побивать иностранцев камнями. Весь город жил этим. Главный генерал вскрикнул; движение рухнуло; и его друзья посоветовали Доктору немедленно покинуть страну. Он сейчас в далеких горах, путешествуя с очень опытным проводником в сторону Чили, где есть отдельное правительство. Мы посовещались перед его отъездом, и было решено, что я должен сказать вам, что он сделает все возможное, чтобы быть в Вальпараисо к последнему дню следующего месяца, оставаясь либо у бенедиктинцев, либо у дона Хайме О'Хиггинса. Очевидно, что он не может путешествовать так далеко по такой стране в тот период, но, как только он окажется в Чили, мы надеемся, что он сможет путешествовать на нескольких небольших каботажных судах из одного маленького порта или рыбацкой деревни в другой и таким образом достичь Вальпараисо в удобное время. Далее мы договорились, сэр, что до возвращения вице-короля, которое будет через три-четыре дня, вам нечего опасаться за корабль, и даже тогда прямой захват маловероятен. Но нам из авторитетных источников сообщили, что вам следует вывезти ее с порта — как это действительно сделал капитан Пуллингс — во избежание любых досадных мер, таких как задержание за какой-то предполагаемый долг или тому подобное. Например, женщина готова поклясться, что Джозеф Плейс, член вашей команды, зачал ее. Затем снова наши доверенные друзья, деловые люди, все утверждают, что вы должны продать свои призы напрямую или, если предложение не подходит, отправить их в Арику или даже в Кокимбо. Или даже Кокимбо, — повторил Сэм во всепроникающей тишине. — Но я вам все это еще раз расскажу, скажу завтра в половине восьмого, — прошептал он. «Боже благослови, сейчас».

Сэм был еще крупнее своего отца, но мог передвигаться еще тише. Поднявшись, он направился к двери, бесшумно открыл ее, постоял немного, прислушиваясь к длинному, ровному дыханию Джека, и исчез в темной половине палубы.

После недели или десяти дней постоянных подъемов и спусков, но гораздо больше подъемов, чем спусков, Стивен пришел к выводу, что его голова и легкие приспособились к разреженному горному воздуху. В конце концов, он весь день шел и скакал от места их последней ночевки, поднимаясь по высоким альпийским пастбищам примерно на девять тысяч футов без всякого дискомфорта. По общему признанию, он не мог час за часом поспевать за тугими индейцами — некоторые из них были аймарами из родного Эдуардо Куско, — которые вели вереницу вьючных лам вверх по бесконечным склонам, многие из которых были так отчаянно бесплодны; тем не менее, когда он спешился и пошел с Эдуардо через какой-нибудь многообещающий участок страны, он сделал это так ловко, как если бы ступал по Каррагу в Килдэре.

Трижды в тот день и на все большей высоте они бросали своих мулов в надежде поймать куропатку или гуанако, и три раза они настигали лам не с пустыми руками, так как Стивен нес жука или гуанако, низкорослое растение для стаи животных, несших их коллекции, но без всякой дичи, а это означало, что их ужином снова будут жареная морская свинка и вяленая картошка; и каждый раз Эдуардо говорил, что это был странный, необъяснимый год, с погодой, которая не имела никакого смысла, и с животными, покидающими обычаи и территории, которые остались неизменными со времен Пачакутика Инки. Чтобы доказать свою точку зрения в третий раз, он подвел Стивена к куче навоза, удивительно неожиданной и даже невзрачной в таком пустынном ландшафте, куче шести футов в ширину и нескольких дюймов в высоту, несмотря на выветривание. Стивен внимательно посмотрел на нее - несомненно, помет жвачных животных, - и Эдуардо сказал ему, что гуанако всегда приходят испражняться в одно и то же место, приходят издалека - у них это было естественным законом, - но здесь, в этой куче предков (так полезно, как топливо) ничего не откладывалось в течение нескольких месяцев: вся поверхность и периферия были старыми, изношенными и совершенно сухими.

Это ниспровержение всего, что было правильным, и позор многообещающих птиц и зверей, которые не появлялись, сделали Эдуардо почти угрюмым, насколько позволял его веселый, жизнерадостный характер, и часть дня они ехали в молчании. В течение этого длинного отрезка пути, когда слабый след неуклонно поднимался по пересеченной каменистой местности к далекому и округлому гребню, поезд двигался с еле слышным звуком. Индейцы, чьи носы с горбинкой и большие темные глаза делали их похожими на лам, говорили мало, да и то тихим голосом: за все это время Стивен так и не смог установить человеческих отношений ни с одним из них, ни с одним из них. больше, чем он имел с их животными, и это несмотря на то, что они были вместе день и ночь, так как Эдуардо держался отдаленных троп, далеких от всех городов и часто посещал дороги, а ламы несли все необходимое для их путешествия. Это правда, что они видели два очень длинных каравана, везущих руду из изолированных шахт прямо под линией снега, но это только подчеркивало их одиночество, мало чем отличающееся от одиночества корабля посреди океана. Слабым утешением было то, что к этому моменту в него плевали лишь несколько самых своенравных лам. Вверх и вверх: вверх и вверх: его глаза, невидяще устремленные на гравийную почву и редкую траву тропы, которая неуклонно текла под его левым стременем (огромный выдолбленный блок дерева), мысли Стивена уплыли за десять тысяч миль к Диане и Бриджит. Как они это сделали? Прилично ли мужчине жениться, а потом уплыть на дальний край света на долгие годы?

Индеец аймара превосходного вида в красной камвольной шапке резко ударил его по колену, говоря суровым, неодобрительным тоном и указывая пальцем. — Дон Эстебан, — снова позвал Эдуардо откуда-то впереди, — мы почти на краю пуны. Если вы хотите спешиться, думаю, на этот раз я действительно смогу вам кое-что показать.

Стивен посмотрел вверх. Тотчас же впереди был невысокий красный утес, а на его вершине округлый гребень, к которому они так долго шли, теперь вдруг совсем близко. Должно быть, они поднялись еще на две или три тысячи футов, подумал он, заметив еще более разреженный воздух и более резкий холод. — Мы присоединимся к ним за следующим поворотом, — сказал Эдуардо, ведя его к глинистой тропе вверх по утесу, пока ламы шли по тропе, довольно широкой и отчетливой в этом месте.

— Без сомнения, это была мина, — заметил Эдуардо, указывая на туннель и груду отвалов. — Или попытка подорваться на мине. Стивен кивнул. Они не миновали ни одной горы, какой бы голой, отдаленной, безводной и недоступной она ни была, чтобы там не было следов людей, искавших золото, серебро, медь, киноварь или даже олово. Он ничего не сказал. Его сердце уже билось так, что наполняло грудь, не оставляя места для дыхания. Он добрался до вершины, но ненадолго, и стоял там, сдерживая или пытаясь сдержать свой яростный вздох, в то время как Эдуардо называл большие сияющие снежные пики, которые парили по обе стороны и впереди, все поднимались, как острова из оранжевого пояса облаков, один позади другой, сверкающий в холодном прозрачном воздухе. — А теперь, — сказал он, повернувшись к Стивену, — мне кажется, у вас перехватит дыхание.

Стивен слабо, машинально улыбнулся и осторожно пошел за ним по пучкам жесткой желтой травы. Деревья были оставлены давным-давно, и здесь не было даже намека на куст, даже на поникший куст, только почти бесплодная трава ичу, простирающаяся все дальше и дальше по этому высокому голому плато. Земля выглядела ровной, но на самом деле она поднималась и опускалась, и, остановившись у скального выступа, Эдуардо многозначительно и торжествующе посмотрел на Стивена. Стивен, уже наполовину ослепший, проследил за его взглядом вниз по склону и, к своему крайнему изумлению, увидел разбросанную рощу, которую он на мгновение принял за пальмы с толстыми стволами футов пятнадцати высотой; сплошной колос, возвышающийся на столько же вновь над пальмовидной кроной.

Он неуверенно побежал к ближайшему. Листья были похожи на листья агавы, заостренные и с крючковатыми шипами по бокам: большой стебель представлял собой упорядоченную массу плотно упакованных цветов, бледно-желтых, тысячи и тысячи их. — Матерь Божья, — сказал он. А через некоторое время: «Это бромелиевые».

— Да, сэр, — сказал Эдуардо, довольный собой. «Мы называем это пуйей».

— Руиз этого не знал. Нигде он не описан, а тем более фигурирует во Flora Peruvianae et Chilensis. Что Линней сделал бы из такого растения? Ой ой!' — воскликнул он, ибо там, столь же неуместные в своей суровости, как и бромелия, летали или, вернее, порхали крошечные зеленые колибри, зависали над распустившимся цветком, потягивали его мед, перелетали к следующему, совершенно не обращая на него внимания.

Неделей позже, на две тысячи футов выше, Стивен и Эдуардо шли по склону бездействующего вулкана быстрым шагом: по левую руку - хаос скал, некоторые огромные; справа обширная полоса вулканического пепла, старого осевшего пепла, теперь только покрасневшего от недавнего ливня. Они несли свои ружья, потому что в пуне за этим хаосом могли быть куропатки Эдуардо; но главной их целью было созерцание высокой скалы с неприступным уступом, на котором в прошлом гнездился кондор и вполне может гнездиться теперь.

Они проникли в хаос, и хотя валуны, обращенные к северу, были покрыты старым льдом, они нашли среди них несколько интересных растений, а также несколько экскрементов, которые, как указал Эдуардо, принадлежали викунье.

«Чем они отличаются от таковых у гуанако?» — спросил Стивен.

— Если не считать того, что они лежат порознь, а не семейной кучей, мне трудно сказать, — ответил Эдуардо.

— Но если бы вы увидели их рядом, вы бы сразу их различили. Однако это мало для викуньи; он, должно быть, спустился за свежей зеленью с другой стороны».

«Может быть, мы сможем выстрелить в него, — сказал Стивен. — Вы сами сказали, что устали от жареной морской свинки и ветчины.

— Я так и сделал, — сказал Эдуардо, а затем нерешительно: — Но, дорогой дон Эстебан, мне было бы очень жаль, если бы вы убили его. Инки всегда защищали викунью и даже испанцы вообще оставляют его в покое. Мои последователи воспримут это очень плохо.

— Конечно, он в безопасности от меня. Но мое лучшее пончо сшито из шерсти викуньи».

'Безусловно. Их время от времени убивают, и определенные люди... Вот наш кондор.

Вот он действительно был, черный в темно-синем небе, катящийся к своему все еще далекому утесу. Они наблюдали за ним из поля зрения. Стивен не вернулся к викунье: Эдуардо был смущен и здесь явно шла речь о старых нравах. Он и его последователи, без сомнения, были практикующими католиками, но это не мешало им окунуть один палец в свою чашу и поднять его, чтобы поблагодарить солнце, прежде чем пить, как их предки делали с незапаметных времен; были и другие церемонии того же характера. «Как вы знаете, — сказал Эдуардо, — цыпленок не может летать до второго года жизни; так что, если он там и если был бы свет как я желаю , мы можем увидеть, как он выглядывает из-за края.

— А нельзя ли нам подняться и посмотреть на него сверху?

— Господи, нет! — воскликнул Эдуардо. «Мы никогда не должны спускаться до захода солнца; и страшно быть застигнутым ночью на пуне. Только подумай о страшных вечерних ветрах, ужасных утренних ветрах и ужасном холоде — нечего есть, нечего пить, совсем нет крова».

Стивен думал об этих вещах, пока они шли по случайно выпавшему участку земли, когда, объезжая нагромождение скал, они услышали визжащее ржание гуанако. Они резко остановились, и там слева стояло гуанако, которое они слышали, а еще левее вереница других бежала в большом темпе, исчезая вниз по склону.

Гуанако снова заржал, громче, еще пронзительнее, топнул передними лапами по высокой колючей траве ичу и стал вскинуть и замахать головой в великой страсти, не уступая ни на шаг при их приближении.

— Он бросает тебе вызов, — сказал Эдуардо. — Он дрался — посмотри на кровь на его боках. Он может напасть на вас сейчас. Вы не могли просить лучшего выстрела; ни лучший ужин.

— Но я не должен стрелять в него?

-- Почему, дон Эстебан, -- воскликнул Эдуардо, -- как вы можете так говорить? Он не викунья — он слишком велик для викуньи и не того цвета — он гуанако, а для вас — прекрасная добыча.

У ружья Стивена один ствол был заряжен дробью, другой — пулей: он опустился на колени, что взбесило гуанако, тщательно прицелился и выстрелил. Животное, пораженное в сердце, сильно подпрыгнуло и исчезло, по-видимому, рухнув в высокую траву.
— В первый день мы едим бифштексы, очень мелко нарубленные, — сказал Эдуардо, пока они торопливо поднимались по склону. «На следующий день на солнце его плечи становятся совсем нежными». Эдуардо мог быть жизнерадостным, как любой европеец, но явно было частью кодекса его предков не показывать негативных эмоций: стоическое спокойствие. Но теперь выражение его нетерпеливого ожидания сменилось выражением неприкрытого страха. На самом деле гуанако скакал на краю пропасти и своим конвульсивным прыжком перенес его через нее.

В двухстах футах под ними он лежал, и утес обрывался. Они размышляли, тщетно пытаясь найти путь вниз; они измеряли заходящее солнце, поднимающиеся под ними тени; неохотно они повернулись, и по мере того, как они поворачивались, сначала самец кондора, а затем и его самка начали свой первый круговой взмах высоко над головой.

В другой день, снова на высокой пуне, возвращаясь от небольшого высокогорного озера, истока ручья, который в конце концов впадал в Амазонку и далее в Атлантику (хотя отсюда в ясные утра можно было разглядеть отблеск Южного моря), озеро, на замерзшем берегу которого Эдуардо показал Стивену красивого гуся хуачуа с белым телом и темно-зелеными крыльями, они остановились еще на одной группе пуй, некоторые из которых росли среди скал, так удобно расположенных, что Стивен мог собирать семена с нижнего цветка. Было уже поздно, но на этот раз вечер был таким же тихим, как и день, и поезд с ламой был ясно виден на тропе внизу.

— Давай пройдем широко, — сказал Эдуардо, глядя на свой кремень. — У меня все еще есть надежда.

— Очень хорошо, — сказал Стивен, и они пошли вниз по склону ярдах в двадцати друг от друга. Когда они были в двух шагах от тропы, из кроны с треском крыльев выпорхнула приличная птица. Это явно была птица Эдуардо, и он выстрелил, попав в нее так сильно, что она снова отскочила. «Вот, — воскликнул он счастливо, как мальчишка, — вот, наконец, моя куропатка, или, по крайней мере, то, что испанцы называют куропаткой».

— Очень красивая птица, так и есть, — сказал Стивен, переворачивая ее снова и снова. «И, конечно, есть внешнее сходство с куропаткой, хотя я сомневаюсь, что это курообразная птица». — Я тоже. Мы зовем его и его кузину туя. — По-моему, это один из тинамусов Лэтэма. — Я уверен, что вы правы. Очень любопытно в отношении туи то, что петух-птица высиживает яйца, иногда яйца нескольких куриц, как нанду. Возможно, есть какая-то связь.

«Конечно, счет не такой уж и непохожий… Но вы никогда не говорили мне, что у вас есть нанду на такой непомерной высоте?»

«Конечно, есть, и даже выше. Не неуклюжие большие нанду из пампасов, а прекрасные серые птицы, ростом не более четырех футов и бегающие со скоростью ветра. Даст Бог, я покажу вам кое-кого на альтиплано вскоре после того, как мы покинем монастырь.

— Какой ты хороший и добрый, дорогой Эдуардо. Я с нетерпением жду этого с пламенным нетерпением, — сказал Стивен. и, пощупав птичий скелет под его пухлой грудкой, «я очень хочу его препарировать».

— Это опять означало бы жареную морскую свинку, — заметил Эдуардо.

— Нет, если мы сосредоточим наше внимание на его костях, — сказал Стивен. «Птица, которую очень осторожно кипятят в течение нескольких часов, всегда оставит свои кости в горшке. Вы скажете, что его мясо не мясо жареной птицы, что очень верно; но насколько лучше, тем не менее, чем наша вечная морская свинка.

Монастырь, о котором говорил Эдуардо, находился в пяти днях пути к юго-востоку, но вид на высокогорные нанду, соленые озера с их разнообразными видами фламинго и бесконечные пустыни из чистой белой соли окрылили Стивена Мэтьюрина и, благодаря неестественно доброй погоде они достигли высокой одинокой миссии вчетвером, хотя и были нагружены добычей озера Титикака — шкурами двух нелетающих поганок, двух разных видов ибисов, хохлатой утки и пастушков, а также растениями и насекомыми. .

Эдуардо и его свита появились после того небольшого сумрака, который был на такой широте и на такой высоте. Им пришлось долго стучать во внешние ворота и кричать, прежде чем они открылись; и когда их, наконец, впустили, их встретили встревоженные и недовольные взгляды. Здание было миссией, принадлежащей Обществу Иисуса, пока этот порядок не был подавлен; теперь его населяли капуцины, и монахи, хотя, без сомнения, были добросердечными и набожными людьми, не обладали ни ученостью, ни притворством, которые часто приписывались иезуитам. — Мы ждали вас не раньше завтрашнего дня, — сказал приор. — Сегодня среда, а не четверг, — сказал помощник приора. — Нечего есть, — сказал монах в сумерках. — Хуан Моралес должен завтра принести жареного поросенка и несколько кур — почему ты не послал сказать, что придешь сегодня? — Если бы вы прислали вчера утром, мы могли бы попросить Черного Лопеса сказать Хуану, чтобы он принес кабана сегодня. «Блэк Лопес в любом случае погибнет». Помолчав, брат Портер сказал: «Ну, может быть, в скрипториуме осталось несколько морских свинок». — Беги, брат Хайме, — крикнул приор. «Давайте поднимем наши сердца. И, по крайней мере, всегда есть немного вина.

«Всегда есть немного вина, — воскликнул приор, моя дорогая, — писал Стивен, — и я не могу вам сказать, насколько хорошо оно было съедено. Не могу я и передать вам, с каким нетерпением жду следующих нескольких дней, когда мой любезный спутник обещает мне чудеса альтиплано, а может быть, даже края Атакамы, где дождь выпадает лишь раз в сто лет. Он уже показывал мне маленьких ярко-зеленых попугайчиков среди пустыни голых скал на высоте пятнадцати тысяч футов, горных висках, толстых существ, похожих на кроликов с беличьим хвостом, которые живут среди валунов, весело фыркая и насвистывая, и много других прелестей в этих удивительных уединениях. со снежными вершинами со всех сторон, некоторые из них — вулканы, которые светятся красным ночью; и он обещает еще больше, ибо экстремальные условия порождают крайности в каждой форме жизни. Однако я мог бы пожелать, чтобы одной из крайностей не была морская свинка или как ее называют кави. Она не красива и не умна, и она самая неподходящея еда , какой только можно вообразить – едва ли вообще съедобная после первых полдюжины вилок. К несчастью, ее легко приручить; она легко сохнет, коптится или солится; и ее можно вечно носить в этом сухом и холодном воздухе - холодном воздухе, в котором может быть и местная картошка и, увы, ее сушат, замораживают, снова сушат и так упаковывают. Я попытался сделать это блюдо немного более вкусным, добавив грибы, наши обычные европейские грибы Agaricus campestris, которые, к моему полному изумлению, я нашел растущими здесь, на альпийских лугах; но мой дорогой спутник сказал мне, что я обязательно упаду замертво, его последователи тоже уверяли меня и друг друга, что я распухну, а потом упаду замертво; и это так разозлило их, что когда я пережил неделю, Эдуардо пришлось умолять меня остановиться - я мог навлечь несчастье на всю компанию. Они смотрят на меня как на нездоровое существо, и я должен признаться, что их внешность тоже не может порадовать их. На этой высоте, на этом холоде и от непрекращающихся усилий их лица синеют, тусклого и несколько неприветливого свинцово-синего цвета». Некоторое время он размышлял об этих индейцах и об Эдуардо, снова обмакнул перо и написал: «Могу ли я сказать вам две вещи сейчас, прежде чем я их забуду? Во-первых, здесь нет неприятных запахов, совсем нет запахов. Второй... Он снова окунул перо, но теперь чернила застыли, что его не удивило; и, накинув пончо из викуньи на свое тощее тело, он пошел к своей кровати, где, когда вокруг него собралось некоторое тепло, он лежал, думая об Эдуардо и их разговорах весь тот день, пока они неуклонно поднимались из Ла-Гуайры.

Эдуардо дал ему подробный отчет об Инке Пачакутике, первом великом завоевателе, и о его семье вплоть до Уайны Капака, Великого Инки, об Атауальпе, задушенном Писарро, и об инке Манко, предке Эдуардо, и о многих до сих пор… существующие побочные семьи, происходящие от Huayna Capac. Стивена не удивило ни ожесточенной вражде между двоюродными братьями, ни о междоусобицах, длящихся с древнейших времен до наших дней, ни даже о брате, убивающем брата — ведь были хорошо установленные прецеденты, — но через некоторое время он все же удивился, узнав, что обнаружил, что общий ход разговора его друга, казалось, все больше и больше склонялся к внешней поддержке одной конкретной ветви королевской линии, чтобы она могла нейтрализовать другие кланы кечуа и объединить достаточное количество индейцев и доброжелателей. освободить хотя бы Куско, их прародину. Это удивило его, потому что он готов был поклясться, что человек с интеллектом Эдуардо должен был видеть невозможность такой схемы - невероятное количество полностью противоречащих друг другу интересов - крайнюю вероятность примирения между враждебными группами - жалкий исход восстания Тупака Амару, а не давным-давно утопили в крови испанцы с помощью других индейцев, какой-то королевской крови. Он скрыл свое удивление, но пропустил слова мимо ушей, намеренно забыв записать генеалогию, имена тех, кто может поддержать дело, и тех, кто уже совершил.

Тем не менее, когда он лежал на морозе, не засыпая, его извращенно запоминающая память репетировала эти списки, и он все еще был с потомками инков Уаскар, когда босой монах вошел с жаровней и спросил его, бодрствует ли он, потому что, если он бодрствовал, Приор подумал, что он мог бы присоединиться к ним в новенне, адресованной святому Исидору Севильскому, умоляя его о заступничестве за всех путешественников.

Вернувшись после этого упражнения в свою, теперь уже более теплую комнату, Стивен погрузился в дремотный сон: Диана, приговоренная к смертной казни за какое-то неоспоримое убийство, стояла перед судьей в неофициальном суде под охраной вежливой, но сдержанной тюремщицы. На ней была ночная рубашка, а судья, благовоспитанный человек, явно смущенный ситуацией и своей задачей, медленно завязывал узел палача на прекрасном новом куске белой веревки. Страдание Дианы усилилось, когда узел был завершен; она посмотрела на Стивена, ее глаза потемнели от ужаса. Он ничего не мог сделать.

Еще один босой монах, небрежно заглянув в свою келью, выразил некоторое удивление, что Стивен еще не присоединился к дону Эдуардо и его компании. Они были во дворе, вьючные ламы уже были загружены, а над Анакочани восходило солнце.

Так оно и было: тем не менее западное небо было все еще темно-фиолетовым в нижней части, и, глядя на него, Стивен вспомнил слова, которые собирался написать Диане, прежде чем положить письмо на свечу: «В этом неподвижном холодном воздухе звезды не мерцают, а висите там, как стайка планет, ибо они были четкими бусами немигающего золота. Однако он не мог наслаждаться ими; его сон все еще угнетал его, и ему пришлось выдавить из себя улыбку, когда Эдуардо сказал ему, что припас для завтрака кусок хлеба вместо сушеной картошки, кусок пшеничного хлеба.

Высокий ворчливый голос лам, когда они отправлялись в путь, равномерный цоканье его мула, шагающего по дороге, великолепный день, поднимающийся огромным над головой в неизмеримой высоте, и со всех сторон коричневые горы, покрытые белыми шапками, тонкая и пронзительная воздух становился теплее, когда солнце поднялось далеко над пиками.

Никто много не говорил; и не сделали бы они этого до тех пор, пока тепло и упражнение не расслабят их могучие груди - дыхание все еще исходило от них всех, и все, казалось, были полностью поглощены своими собственными размышлениями. Однако поезд не проехал и двух-трех миль, как протяжный прерывистый вой аймара остановил каждого человека на своем пути.

Позади них показался невысокий коренастый индеец, огибавший горный склон. Он был очень далеко, но Эдуардо с этой блестящей ясностью сразу же сказал «Кипус», по обе стороны от него его последователи пробормотали «Кипус».

— Я уверен, что вы часто видели «кипу», дон Эстебан? — сказал Эдуардо.

— Никогда в жизни, мой дорогой, — ответил Стивен.

— Вы их скоро увидите, — сказал Эдуардо, и они наблюдали за маленьким человечком вдалеке, который неуклонно бежал по тропе, поднимая и опуская свой цветной посох. — Это завязанные веревки и тонкие полоски ткани: наше письмо — лаконичное, остроумное, тайное. Я грешное существо, но могу записать все, что должен запомнить на исповеди, не более чем на несколько дюймов; и только я могу прочитать его, так как первый узел дает ключ ко всем остальным.

Гонец бежал вдоль линии; лицо его было синее, но дыхание ровное, неторопливое. Он поцеловал колено Эдуардо, размотал цветные шнуры и полоски со своего посоха и передал их. Поезд двинулся дальше; Стивен собрал поводья. — Нет, — сказал Эдуардо. «Пожалуйста, следите. Вы увидите, как я прочитаю их так же быстро, как четко написанное письмо.

Он так и сделал, но по мере прочтения выражение его лица изменилось. Его приятное простодушное юное лицо сомкнулось, и в конце он сказал: «Прошу прощения, дон Эстебан: я думал, что это просто мой агент в Куско спрашивает, может ли он послать в Потоси улов лам, так как это тот самый курьер, который обычно приносит свои сообщения». Но сейчас совсем другое дело. Мы не должны идти дальше на юг. У Гайонгоса есть корабль для Вальпараисо, который прибудет в Арику. Мы должны пересечь Уэчопиллан... это высокий перевал, дон Эстебан, но вы не возражаете против высокого перевала. Мне очень жаль, что я должен отказаться от удовольствия показать вам на этот раз реи Альтиплано и огромные соляные пустоши; но недалеко от Уэчопиллана есть озеро, на котором я почти обещаю вам самых необычных уток и гусей, а также чаек и пастушков. Простите меня.' Он мчался по тропе, и, когда Стивен медленно следовал за ним, он слышал, как он отдавал приказы, которые отправили три четверти каравана назад по дороге, какой бы она ни была.

Стивен был глубоко убежден, что кипу принес новости о враждебно настроенных кузенах, ожидающих Эдуардо в связи с движением за освобождение, о котором он говорил накануне, а также известие о корабле Гайонгоса, которое могло бы более разумно внести немного южнее, во владениях Чили. Ибо Арика, как знали и он, и Эдуардо, все еще находился в правительстве Перу, но указание на очевидное могло вызвать только огорчение, бесплодные споры и вражду.

Большая часть вернувшейся ватаги обтекала его, пока он сидел на своем муле, проезжая молча, с явным безразличием или, самое большее, с некоторым завуалированным неодобрением. Подъехав к оставшимся, он увидел лицо Эдуардо, бесстрастное и решительное, хотя его глаза иногда блуждали в сторону Стивена с некоторым намеком на тревожный вопрос. Стивен по-прежнему ничего не сказал, но все же заметил, что теперь их компания состояла из более способных на вид (и действительно более любезных) мужчин, ведущих более сильных животных, и у них были более крупные тюки. После, в течение получаса их спокойный ритм вернулся.

В полдень они были на широкой каменистой площадке, голой плоской скале при слиянии трех раскаленных солнцем горных отрогов; а здесь их следа уже и вовсе не было видно. Тем не менее, ни Эдуардо, ни его люди, казалось, никоим образом не беспокоились; они неуклонно шли и сворачивали направо там, где крайний западный отрог спускался к небольшой равнине, неуклонно двигаясь по защищенной и относительно плодородной местности, кое-где зеленеющей кустами толы и лохматой от жесткой желтой травы.

Идти было легче, гораздо яснее в направлении и намного ровнее. — Мы наткнулись на одну из почтовых дорог инков, — сказал Эдуардо, нарушая молчание. «В скором времени там, где днём есть болотистая местность, её замощают. Мои предки, возможно, не знали колеса, но они знали, как делать дороги. За болотистым участком, где мы можем поселить дичь, есть большая куча валунов, оставшихся после землетрясения, так давно прошедшего, что они покрыты лишайником, и не только лишайником, но и очень любопытным древесным грибком, которого, я думаю, у вас может и не был известен. Она называется яретта и растет на этой высоте отсюда на запад; а вместе с пометом гуанако руда отлично горит.. Камнепад изобилует вискашами, и если мы возьмем ружья, то надолго избавимся от морской свинки: вискаши — отличная еда. Но, доктор, боюсь, вам грустно. Мне очень жаль, что мы разочаровали вас в наших высокогорных анду.

— Я вовсе не разочарован, друг. Я видел маленькую стайку белокрылых зябликов и птицу, которую принял за горную каракару.

Эдуардо не был убежден. Он посмотрел Стивену в лицо и сказал: «И все же, если только сохранится такая погода, — с тревогой глядя на чистое небо над головой, — мы доберемся до перевала за три дня и обязательно найдем чудеса на моем озере».

Утром второго дня перевал был отчетливо виден, чуть выше линии снега между двумя одинаковыми пиками, возвышавшимися еще на пять тысяч футов, ослепительно белыми на почти горизонтальном солнце.

— Вон почта, — сказал Эдуардо, указывая на подзорную трубу, — прямо под снегом и немного правее. Он был построен Huayna Capac, и он крепок как никогда. Перевал, как видите, высокий, но на дальней стороне есть легкая дорога, спускающаяся вниз до одного из серебряных рудников моего брата и деревни, где выращивают лучший в Перу картофель, а также кукурузу и ячмень. и они разводят отличных лам — все эти животные пришли оттуда, и это одна из причин, почему они так хорошо выходят. Правда, после этого нам предстоит пересечь пропасть, а Урибу течет далеко внизу, но есть висячий мост в довольно хорошем состоянии, и ты не боишся высоты, которая наполняет ужасом слабые умы. Моряки не обращают внимания на высоту - кругосветчик приучен к запредельным высотам. Что ты нашел, дон Эстебан?

«Любопытный жук».

— Действительно, очень любопытно. Однажды я действительно займусь изучением жуков. Мое озеро тоже далеко. Мне кажется, что мы должны добраться до почты заблаговременно, чтобы люди могли устроиться, а мы с тобой могли отправиться к моему озеру. В это время года он даже не скользит по льду до захода солнца, и мы можем встретить уток и гусей сотнями. Мы возьмем Молину, лучшую ламу, чтобы нести то, что мы настреляем.

«Если вы так же ошибаетесь в птицах, как и в моей голове, а не в высоте, Молине вообще не придется нести большой ноши», — размышлял Стивен, который часто слышал, каждый раз с еще большим смятением, о паукообразных мостах инков. по нему бесстрашные индейцы переправлялись через потоки, бушующие в тысяче футов под ними, даже перетаскивая обездвиженных животных с помощью примитивной лебедки, причем вся конструкция дико раскачивалась взад и вперед, когда даже один путник достиг середины, причем первый неверный шаг был последним.

«Сколько времени нужно, чтобы упасть с высоты в тысячу футов?» — спрашивал он себя и, пока отряд двинулся в путь, пытался сосчитать; но его арифметические способности всегда были слабыми. — Во всяком случае, достаточно долго, чтобы совершить акт раскаяния, — сказал он, отбросив ответ о семи часах и нечетных секундах как абсурдный.

Все дальше и дальше: вверх и вверх. Так было в течение долгого времени, но теперь движение вверх и вверх становилось все более отчетливым; теперь часто приходилось снова вести своего мула; и теперь он должен был сосредоточить свои мысли на том, чтобы не отставать от дороги, где бы она ни становилась крутой. Его дыхание стало прерывистым; его сердце билось сто двадцать ударов в минуту; его зрение дрогнуло.

— Вы глубоко задумались, — сказал Эдуардо, чье настроение оживилось с высотой.

— Я размышлял о физиологии животных, живущих в разреженной атмосфере, — сказал Стивен. — Наверняка точное вскрытие викуньи показало бы какие-то очень замечательные приспособления?

— В этом не может быть никаких сомнений, — ответил Эдуардо. — И в настоящее время мы тоже собираемся приспособить своих людей к последнему отрезку пути с помощью глотка мате. Вы решили спешиться?

Стивен так и сделал, очень осторожно избегая малейшего намека на неустойчивость. Он почти ничего не видел, но совершенно не хотел выказывать никаких признаков горной болезни, которая наверняка настигла его. Когда его голова прояснилась после попытки выкарабкаться из седла, он посмотрел вверх и с облегчением увидел, что они уже совсем близко от снежной линии, на высоте шестнадцати тысяч футов. Он никогда не был так высоко и имел полное право страдать от горной болезни: это не было позорной слабостью.
Уже поднимался дым от навоза гуанако, одревесневших головок грибов и нескольких кустов, которые горели зеленым; и в настоящее время тыквы мате проходили вокруг. Стивен втянул через свою серебряную трубочку горячие бодрящие порывы ветра, съел сушеный персик из Чили, а затем, как и все остальные, вытащил свой мешочек с листьями коки, приготовив небольшой шарик, намазанный пеплом киноа, и слегка пожевал его, чтобы начать поток, а затем ослабил его в его щеку. Знакомое покалывание началось почти сразу, за ним последовало странное онемение, которое так поразило его много лет назад.
Горная болезнь исчезла, а вместе с ней и тревога; силы вернулись. Он смотрел на подъемную дорогу, последний отрезок, три крутых траверса, зигзагами до почты, в снег и через перевал. Это будет прогулка на каждом шагу. Он совсем не возражал.

— Ты не поедешь, дон Эстебан? — спросил Эдуардо, держа ему стремя.

— Нет, сэр, — сказал Стивен. «Животное чрезвычайно устало — посмотрите на его отвисшую губу, бог с ним, — а я теперь совсем оправился, бодрый попугайчик».

Чуть менее бойко, когда они добрались до массивного почтового здания, построенного, как и некоторые из тех участков дороги, уходящей глубоко в горный склон, из огромных камней такой точной формы, что они превзошли все разумные догадки, чуть менее бодро, но совершенно по-человечески. Он живо интересовался грибком яретта, растущим на этих камнях и на внутренних стенах, и Эдуардо сказал ему: «Как я рад видеть вас таким бодрым. Хотя мы добрались сюда так вовремя, я боялся, что вы слишком устали, чтобы увидеть мое озеро. Думаете, после, скажем, часового отдыха вам захочется идти? На востоке пасмурно, и, как вы знаете, иногда к вечеру поднимаются ветры; но час отдыха еще оставит нам время.

— Дорогой Эдуардо, — сказал Стивен, — чем раньше мы поедем, тем больше увидим. Я просто обожаю альпийские озера, а у этого, насколько я помню, прекрасная кайма из тростника.

У него действительно была тонкая кайма тростника, очень тонкая глубокая кайма, уникальная в обширном опыте Стивена Мэтьюрина с тростниками, поскольку они росли не из клейкой грязи, а из слоя битых камней, обрушенных каким-то не очень отдаленным сочетанием землетрясения и наводнение с одного из близлежащих ледников. Это позволило им уйти сухими ногами со своими ружьями и подзорными трубами, оставив Молину на длинной веревке среди зарослей колючей травы ичу.

Когда они впервые увидели его сверху, на некотором расстоянии озеро было явно полно дичи - плоты уток, гуси в дальнем конце, где впадал поток с северного ледника, и чайки повсюду - но к тому времени, когда они пробились к защищенному месту у открытой воды, откуда им было хорошо видно, хотя они оставались невидимыми, они обнаружили, что там также было значительное количество пастушковых, куликов и более мелких цапель.

«Какое богатство!» — закричали они и начали первую энергичную перепись родов, по крайней мере, до идентификации или попытки идентификации видов. Вскоре они успокоились, отложив тонкую работу до тех пор, пока не получат образцы, и уселись в своей тарелке, глядя поверх воды на далекую толпу фламинго, неумолимо бормочущих в своей гусиной манере. Беспорядочная вереница вновь прибывших, бледно-розовых, алых и черных на закатном солнце, прошла, чтобы присоединиться к остальным; и Стивен, наблюдая за тем, как они пересеклись слева направо, заметил: «Для меня фламинго в основном принадлежат средиземноморским лагунам, по определению на уровне моря; и найти их здесь, в воздухе, настолько разреженном, что удивительно, как их крылья могут нести их, придает всему ландшафту что-то вроде сна. Правда, голоса у них немного другие, а оперение более красное, но если что-то и усиливает впечатление, как будто заблудился в знакомом городе, то ощущение... В пределах досягаемости промчался чирок, и оба мужчины взвели свои ружья.

Эдуардо был готов, но, увидев, что Стивен опустил пистолет, не выстрелил. — Какая нелепость, — сказал Стивен, — я совсем забыл спросить вас, как вы обходитесь без собаки. Мы не смогли бы сбить их на суше, и ни один человек никогда не стал бы переходить вброд, тем более плавать из-за всей любви в этой жестокой, горькой, холодной сырости к чему-либо, кроме двуглавого феникса.

— Нет, — сказал Эдуардо. «То, что мы не можем вынести на берег, мы оставляем там, где они упали. Ночью озеро сильно замерзает, а утром мы забираем их. Но странно, что ты говорил о сне - сне наяву. У меня такое же чувство, хотя совсем не по той же ясной причине. Здесь есть что-то странное. Птицы не расселены. Как видите, они постоянно в движении, группы распадаются. И слишком много шума. Они беспокойны. Как и Молина: я слышал его уже три раза. Есть что-то неестественное. Дай бог, чтобы не было землетрясения».

'Аминь.'

После долгой паузы Эдуардо сказал: «Я не верю, что сегодня вечером я кого-нибудь убью, дон Эстебан... Что вы скажете на то, чтобы сидеть здесь и считать и называть как можно лучше, пока солнце не окажется в получасе от Таралуги? туда — у меня в кармане есть кипу, чтобы записать их, — а потом вернуться через Уэчопиллан на почту, где вы сможете записать их на досуге?

— От всего сердца, — сказал Мэтьюрин. Ему становилось все более очевидным, что в душе Эдуардо действовала целая серия благочестия, не имевшего ничего общего с христианством в его обычном понимании. Кроме того, он был очень привязан к молодому человеку; и он не видел его таким взволнованным прежде, даже когда он получил сообщение из Куско.

Они сидели, отмечая пролетающих птиц, наблюдая за теми кто был дальше в подзорные трубы, сравнивая наблюдения; и они говорили о замечательном ощущении зловещих или надвигающихся перемен у животных - землетрясений, извержений, затмений (даже лунных затмений у некоторых летучих мышей) - когда стая гусей хуачуа летела прямо на них с необыкновенной скоростью, проплывая чуть выше их головы и с таким сильным порывом крыльев, что на мгновение их слова были потеряны. Гуси все дружно кружились, возвращались на той же высоте и с той же скоростью, поднимались и потом валились на воду, разрывая поверхность и разбрасывая ее в стороны: они сидели тесной кучкой, вытянув головы; а высоко над ними кружили озерные чайки, крича и крича.

Прошла еще минута, и оглушительный звук между раскатами грома и бортовым залпом заставил обоих мужчин вскочить, раздвинуть высокие камыши и оглянуться. Они увидели снег двух пиков по обе стороны от перевала, струящийся с подветренной стороны, полосами длиной в милю и более; затем вершины и сам перевал исчезли в белой суматохе.

— Это может не поскедний — вскричал Эдуардо, хватая ружье. Стивен последовал за ним, быстро пройдя через тростник к тому месту, где они оставили ламу. И действительно, в течение нескольких минут казалось, что этот хлопок может быть концом; но пока Эдуардо привязывал их пожитки к вьючному седлу ламы, Стивен смотрел на воду. Теперь на нем почти не осталось ни одной твари, а по всему краю в камышах пробирались птицы.

Двигаясь знакомой быстрой индейской рысью, Эдуардо и лама отправились по снежной пудре и настоящей снежной тропе к перевалу. Было еще достаточно дня и достаточно света, чтобы пересечь его, даже в умеренном темпе.

Второй удар грома, повторившийся несколько раз тройной грохот, и их поглотил сначала ветер, а потом снег. Стефана, не имевшего большого веса, швырнуло сначала вперед, затем резко назад, а затем подхватило и швырнуло на скалу. Некоторое время он ничего не видел и присел на корточки, прикрывая лицо, чтобы не дышать летящим пушистым снегом. Эдуардо, который, подобно ламе, бросился вниз при первом же взрыве, нашел его, обвязал веревкой вокруг талии и велел ему держаться и продолжать двигаться ради любви к Богу - Эдуардо прекрасно знал дорогу - они доберутся до цели - они доберутся до снежной линии и будут двигаться низко, согнувшись — там гораздо легче — там нет сильного падения, — и вершина перевала будет очистена ветром.

Но это не так. Когда, наконец, они проделали свой медленный, задыхающийся путь сквозь ревущий, неровный ветер в сгущающейся темноте, они обнаружили, что до сих пор находились под относительно защищенной подветренной стороной самого верхнего хребта и что сам перевал получил не только всю силу лавины, но эта лавина концентрировалась и усиливалась двумя сходящимися сторонами скалы. Пространство между ними представляло собой мчащийся вниз поток воздуха и снега, который теперь все больше и больше поглощал режущую ледяную корку со снежных полей далеко с наветренной стороны. Это было совсем непроходимо. Солнце скрылось в белом пятне в каком-то забытом или незамеченном месте, но по милости Божией четырехдневная луна, поблескивающая в разные моменты сквозь прорехи в облаках летящего снега, позволила Эдуардо добраться до расщелины в скале. Это лишь позволяло им укрыться от прямого удара ветра, если не от его сокрушительного шума, и в какой-то степени от быстро усиливающегося смертельного холода.

Это была треугольная расщелина, внешняя часть которой была заполнена рыхлым снегом. Эдуардо скинул его в основное русло, где он мгновенно исчез, толкнул Стивена прямо в острую вершину, последовал за ним, затащив ламу в отверстие, где она лежала на оставшемся снегу, и присел между ними. Лама попыталась втянуться дальше, но это было не возможно: после борьбы Эдуардо удалось сковать одно согнутое колено, и бедняжка сдалась, опустив на них свою длинную шею, головой на колено Стивена.

Постепенно, по мере того, как они оправлялись от огромного напряжения последних сотен ярдов или около того, и по мере того, как их уши все больше привыкали к бесчисленным голосам ветра, совершенно различным, чрезвычайно громким и давящим в этом пронзительном проходе, они обменялись несколькими словами. Эдуардо просил прощения за то, что втянул в это дона Эстебана - он должен был знать - были знаки - Типи сказал ему, что это был зловещий день с привидениями, - но эти ветры стихли с полуночными звездами или, по крайней мере, с восходящим солнцем. Не хотел бы Доктор шарик листьев коки?

Стивен был так близок к смерти из-за учащенного сердцебиения, неспособности дышать на такой высоте и физического истощения, что почти забыл о своей сумке; и в этот момент у него не было ни телесной силы, ни духовной решимости нащупать ее под одеждой. Он с благодарностью принял предложение, шаря по шее ламы в поисках предложенного фунта.

Не прошло и пяти минут, как крайность, почти смертельная крайность усталости угасла. За десять минут он был вполне способен добраться до своего запаса листьев и пепла и привести себя в порядок с той малой степенью физического комфорта, которую позволяло пространство. Он также чувствовал некоторое благодарное тепло от головы ламы; но, кроме того, душевный комфорт и чувство оторванности от времени и непосредственных случайностей уже поселились в его уме.

Немного поговорили или, вернее, покричали о желательности густого сугроба над входом. Тем не менее из-за неуклонно усиливающегося холода усилие крика было слишком велико, и каждый погрузился в задумчивое молчание, тщательно расправляя свою одежду по всему лицу, особенно по ушам, носу, пальцам. То, что прошло на время или, по крайней мере, на какое-то время, несомненно, продолжалось. Сон в этих обстоятельствах казался совершенно невозможным, даже если бы не действие листьев коки, намного более сильного, чем любой известный человеку кофе, особенно в нынешних тяжелых и постоянно повторяющихся дозах.

И все же в какой-то отдаленный момент бодрствующий разум Стивена отчетливо уловил мельчайший голос часов глубоко в его груди, пробивших пять, а затем половину. «Может ли это быть?» — спросил он и, почувствовав себя глубоко в груди, нажал на повторяющуюся ручку. Пятый снова сказал часы, а затем более пронзительную половину: в тот же миг он понял, что ветер прекратился; что голова и шея ламы были холодными, существо уже окоченело; что Эдуардо глубоко дышал; что его собственная нога, уже не прикрытая пончо в течение многих часов, совершенно не чувствовала; и что устье расщелины, теперь почти полностью закрытое большим количеством свежего снега, имело полосу света наверху.
— Эдуардо, — позвал он, когда переварил все это и разложил по порядку, — Эдуардо, да пребудут с тобой Бог и Мария: уже рассвет, и холода меньше.

Эдуардо проснулся сразу и с гораздо более ясным умом. Он благословил Бога, собрался с силами, извивался вокруг мертвой ламы, отталкивал рыхлый снег и крикнул в ответ: «Теперь перевал полностью расчищен, и Тупек спускается с двумя другими мужчинами». Он оттащил бедного зверя. В комнату хлынул свет, и Стивен посмотрел на свою больную ногу.
— Эдуардо, мой дорогой, — нерешительно сказал он после тщательного осмотра, — с прискорбием должен сообщить вам, что моя нога сильно обморожена. Если мне повезет, я могу потерять не более нескольких пальцев на ногах; но даже в этом случае я не могу сделать больше, чем ползать. Пожалуйста, дайте мне горсть снега.
Растирая бледную ногу, угрожающе посиневшую от снега ногу, Эдуардо согласился. — Но, — сказал он, — не принимайте это близко к сердцу. Многие из нас потеряли пальцы на пуне без особого вреда; а что касается того, чтобы ты достиг Арики, то вообще никогда не беспокойся. У вас будет перуанский стул. Я пошлю вас в деревню, и вы отправитесь в путешествие, как сам Пачакутик Инка, пересечете мост, холмы и долины в перуанском кресле.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/84005/530833

Переводчики: nemox