Готовый перевод The Commodore / Коммодор: Глава вторая

— Доброе утро, — сказал Стивен. — Меня зовут Мэтьюрин, и у меня назначена встреча с сэром Джозефом Блейном.

— Доброе утро, сэр, — ответил портье. — Пожалуйста, присядьте. Джеймс, проводи джентльмена во вторую приемную.

Это было не то знаменитое место с видом на двор и через ширму на Уайтхолл, в котором поколение за поколением ждали флотские офицеры, обычно в надежде на продвижение по службе или, во всяком случае, назначение на корабль, а гораздо меньшая, гораздо более скромная комнатка, в которой всего один стул; и Стивен едва успел сесть, как внутренняя дверь открылась. Сэр Джозеф, дородный мужчина с бледным, суровым и обычно встревоженным, усталым от работы лицом, поспешил в комнату, улыбаясь и выглядя очень довольным. Он взял обе руки Стивена и воскликнул: «О!, Стивен, как я очень, очень счастлив тебя видеть! Как вы, мой дорогой сэр? Как ты поживаешь после всех этих бесчисленных миль и дней?

— Очень хорошо, благодарю вас, дорогой Джозеф. но я хотел бы видеть вас менее бледным, измученным и переутомленным. Ты спишь? Вы вообще едите?

«Сон труден, должен признаться; тем не менее я все еще ем сносно хорошо. Ты присоединишься ко мне этим вечером в Блекс? Присоединяйтесь ко мне, и вы увидите: я всегда ужинаю отварной курицей с устричным соусом и пинтой нашего кларета.

— Я с удовольствием понаблюдаю за вами, — сказал Стивен, — но что касается меня, то я уже заказал тюрбо и бутылку силлери. Он порылся в кармане и продолжал: «Пожалуйста, прими это подношение». Он передал грязный носовой платок, и, жадно развернув его, сэр Джозеф воскликнул: «Eupator ingens! Как мило с вашей стороны, что вы помните — действительно, великолепный образец — такая щедрость — я удивляюсь, как вы можете расстаться с ним. Он опустил существо, посмотрел на него и пробормотал: «Итак, теперь, наконец, я обладатель самого благородного жука в мире».

Дверь снова открылась, и строгое официальное лицо произнесло: «Джентльмены начинают прибывать, сэр Джозеф».

— Благодарю вас, мистер Хеллер, — сказал сэр Джозеф. «Я буду с ними до того, как пробьют часы». Дверь закрылась. — Комитет, конечно, — сказал он Стивену. Он очень осторожно завернул жука в свой носовой платок, отдал первый и продолжал: «Теперь я должен поговорить с вами как государственный служащий: Первый Лорд поручил мне сообщить вам, что для капитана Обри предназначена небольшая эскадрилья. Он должен водрузить широкий вымпел и отправиться к западному побережью Африки, чтобы защитить наших торговые судна и воспрепятствовать работорговле. Работорговцы бывают разных национальностей, у них самая разнообразная защита, и их могут сопровождать военные корабли; так ясно, что ему нужен не только выдающийся хирург, но и лингвист, и человек с политическим знанием; и есть надежда, что эти характеры могут быть объединены в одном и том же любезном человеке. Тем не менее, возможны определенные случайности, и поскольку я знаю, что — это никоим образом не повлияет на нашу дружбу — есть вопросы, по которым мы не полностью согласны, я считаю уместным спросить, если можно, где твое сердце будет лежать, если позволите, где бы лежало ваше сердце, если бы французы намеревались еще раз высадиться на Ирландию. Поверьте, этот вопрос прежде всего предназначен для того, чтобы уберечь вас от возможности болезненного состояния нерешительности и замкнутости.

— Никакой нерешительности, мой дорогой. Я должен сделать все, что в моих силах, чтобы взять, потопить, сжечь или уничтожить их. Французы с их нынешним ужасным строем были бы совершенно невыносимы в Ирландии — посмотрите на Швейцарию, посмотрите на итальянские государства... . . Нет, нет, нет, как вы знаете, я очень сильно считаю, что каждая нация должна управлять собой. Можно сказать, что ирландцы не слишком преуспели в этом — анналы представляют собой самое печальное чтение в мире, и не кто иной, как О'Брайен, Турлоу О'Брайен, король Томонда, разграбил сам Клонмакнойс. Но это не совсем к делу: мой собственный дом может быть местами не подметен, но он мой, и я не буду благодарить чужого за то, что он навел в нем порядок: менее всего, если он безобразный, лживый, нечестивый вор черный корсиканец.

— Спасибо, Стивен, — сказал сэр Джозеф, пожимая ему руку. — Я так надеялся, что ты скажешь именно это. Теперь мы должны пойти и встретиться с Комитетом.

— Ты ведь знаешь, что я должен им сказать?

— Да, да. Я очень сочувствую тебе.

Из атмосферы заседания Комитета было ясно, что и другие его члены знали об итогах его миссии, — ведь в самых общих чертах исход был совершенно очевиден, так как Перу все еще входила в состав Испанской империи, — но он тем не менее дал им краткий отчет, который большинство из них внимательно слушали, задавая несколько уместных вопросов по ходу его рассказа и несколько больше, когда он закончил.

После того, как он рассмотрел вопросы, которые они подняли, мистер Престон из министерства иностранных дел, который все время делал записи, сказал: «Доктор Мэтьюрин, могу я попросить вас выслушать это очень краткое резюме, которое я сделал для министра, и исправить какие-нибудь ошибки, которые я мог совершить? Стивен поклонился, и Престон продолжал: «Доктор Мэтьюрин, появившись перед комитетом, заявил, что после того, как корабль, на котором он путешествовал, наемное судно, его собственная собственность, должным образом оформленная в виде каперского свидетельства, покинуло Сиднейскую бухту, ее Командующий получил указание отправиться в Моаху, где воевали две или, возможно, три противоборствующие группировки. Он должен был объединиться с наиболее сговорчивыми, обеспечить свое превосходство и аннексировать остров, прежде чем продолжить свой путь в Южную Америку. Это было выполнено, и вскоре после этого был схвачен американский капер. . .'

— Простите меня, сэр, если я прерываю вас в этом месте, — сказал Стивен. — Боюсь, я плохо выразился. Упомянутый корабль, корабль, на который я тогда погрузился, был «Мускатным орехом Утешения», а не моим Сюрпризом, который мы встретили по предварительной договоренности у пролива Салибабу и на котором мы отплыли в Перу. «Мускатный орех» был предоставлен губернатором Явы взамен фрегата «Диана», на котором мы с покойным мистером Фоксом имели счастье заключить договор с султаном Пулопрабанга. . .' Это вызвало общий ропот одобрения, и мистер Престон посмотрел на Стивена с неофициальной и даже ласковой улыбкой. '. . . и конфликт в Моаху был между законной королевой острова и недовольным вождем, которому помогали несколько белых наемников, и французом по имени Дютур, богатым провидцем, который хотел создать демократический рай ценой убийства тех, кто не соглашался с ним и кто купил, вооружил и укомплектовал экипажем корабль в Америке для достижения этой цели. В данном случае нравственность и целесообразность счастливо совпали: Мускатный орех победил недовольного вождя и захватил и Дютура, и его корабль. Но об аннексии не могло быть и речи. Королева заключила союз с королем Георгом III, с благодарностью приняв его покровительство, не более. А что касается американского капера, «Франклина», как называл ее мсье Дютур, то оказалось, что он на самом деле не пользовался этим статусом, поскольку Дютур не взял каперского свидетельства, так что захват британских китобоев сделал его пиратом: это во всяком случае, таково было мнение командира «Сюрприза», который решил доставить его обратно в Англию, чтобы вопрос мог быть решен надлежащими судьями».

'Спасибо, сэр. Я объясню все это, — сказал мистер Престон, быстро записывая. Затем он продолжил свой реферат, касаясь встречи Стивена с резидентом в Лиме, его очень удачной беседы с высшими церковными деятелями и военными, в частности с генералом Уртадо, все они были приверженцами независимости, а многие — за отмену рабства; побег захваченного Дютура, его контакты с французской миссией, осуществляемой с аналогичным, но гораздо менее успешным и гораздо менее хорошо финансируемым поручением; его осуждение Стивена как британского агента; и вопли противников независимости о «иностранном золоте», крики, которые, подхваченные наемной толпой, сделали совершенно невозможным точно рассчитанный план Стефана, основанный на временном отсутствии вице-короля, поскольку генерал Уртадо отказался действовать, и только Уртадо мог перебросить необходимые войска.

«Должно быть, это был самый жестокий удар, — заметил полковник Уоррен, начальник армейской разведки.

— Это действительно так, — сказал Стивен.

— Были ли у Дютур основания полагать, что вы на самом деле британский агент? — спросил другой член.

— Нет. Но я был вынужден говорить по-французски, когда лечил его раненых после того, как они попали в плен; вскоре он почти наверняка вспомнил о встрече со мной в Париже; а интуиция в сочетании с очень сильной личной неприязнью и желанием причинить вред, без сомнения, сделали все остальное — это было обвинение, которое осталось бы незамеченным, проигнорированным в любой другой атмосфере, но как только антинезависимцы ухватились за него, общественное мнение полностью изменилось.

После некоторого молчания представитель казначейства сказал: «Моя обязанность — отметить, что в распоряжение доктора Мэтьюрина были предоставлены очень большие суммы денег в различных формах, и спросить его, возможно ли сохранить какую-либо часть, например легко транспортируемую векселя и облигации, которые еще не были обменены».

-- Не без некоторого самоуспокоения могу сказать джентльмену, -- сказал Стивен, -- что золото, которое должно было быть разделено между различными полками в среду, если бы Уртадо не был отчислен во вторник, остается, не считая дусеров на несколько сотен фунтов в руках нашего агента в Лиме; в то время как бумажные обязательства, облигации и тому подобное теперь находятся на борту маленького судна, которое доставило меня в Пул, в ящике, находящемся под непосредственным наблюдением ее капитана ». Некоторые члены Комитета не могли скрыть глубокого удовлетворения, и Стивен понял, что теперь снова возможен какой-то другой дорогостоящий план. Он добавил: «Что касается золота, наш агент в Перу считает — и я полностью с ним согласен, чего стоит моя точка зрения, — что оно было бы гораздо полезнее использовано в королевстве Чили, где дон Бернадо О' У Хиггинса были такие последователи. Наконец, я могу заметить, что у нашего агента есть интересы в области судоходства, и он может взяться за вывоз громоздкого металла».

— Кстати, о громоздком металле, — сказал Блейн, когда они вместе шли по Уайтхоллу, — вы могли бы оказать мне такую услугу, если хотите вернуться в Шелмерстон на тендере; а при таком порывистом северо-восточном ветре она доставит вас туда быстрее и с гораздо большим комфортом, чем дилижанс. И никаких изменений.

«Пожалуйста, назовите услугу, о которой идет речь».

«Это перенос статуи, которую я обещал другу в Уэймуте; невозможная вещь для фургона, но сущий пустяк для корабля.

Стивен, крайне не желая не писать сразу Бархэму и Диане, остановил проезжавшую мимо наемную карету и, взявшись за дверную ручку, спросил: «Сколько она вообще будет весить? Это всего лишь очень маленькое тонкое судно с острым корпусом.

«В природе три тонны, я полагаю; маленький тонкий порфировый Юпитер.

— Послушайте, мой дорогой: могу ли я во что бы то ни стало сказать — очень буду счастлив — если только капитан Пуллингс не скажет, что она обязательно должна пробить дно шхуны? Я иду к миссис Броуд в «Округе Савой» — вы помните миссис Броуд из «Грэйпса»?

«Конечно, мои наилучшие комплименты ей, пожалуйста».

— А от Грэйпса совсем недалеко до Пруда.

— Тогда до вечера, — крикнул Блейн, поспешно отступая к стене, когда карета с четверкой промчались галопом, щедро разбрызгивая грязь с обеих сторон.

Миссис Брод и Стивен были старыми друзьями. Он держал комнату наверху на одну пару лестниц круглый год, даже когда находился в другом полушарии; у него был шкаф для скелетов и прессы для всевозможных вещей, которые могли ему понадобиться — инструменты, образцы, книги, незаконченная рукопись работы по литотомии, большое количество старых писем и использованных конвертов с заметками на обороте — когда он был в Лондоне, и она полностью привыкла к его поведению, как и к поведению Падина, который служил ему слугой на берегу, носил бриджи с серебряными пряжками, которыми он непомерно, греховно гордился. Она знала Доктора так давно и в таких трудных обстоятельствах, что ничто ее особенно не удивляло: до сих пор были и медведи в угольной яме, и в прачечной, и барсуки, спасенные от травли в дальнем сортире, и некоторые очень действительно странные анатомирования; и предложение двух маленьких девочек не особенно обеспокоило ее, какими бы черными и папскими они ни были. Она плакала, узнав, как и почему их увезли с родного острова; но, вытерев глаза, она утешила опасения Стивена, сказав: «Господи благослови вас, доктор, они будут здесь достаточно счастливы». У нас в «Либерти» есть все цвета: черный, серый, коричневый и желтый, все, кроме, пожалуй, ярко-синего; и они могут бегать по кладбищу или наблюдать за движением на Стрэнде. Но, боже мой, сэр, что вы обо мне подумаете? Я ничего не спрашивала о миссис Мэтьюрин. Как поживает ваша милая дама, сэр? А мисс Бриджит, благослови ее?

— Я их еще не видел, миссис Броуд. Я должен был подняться прямо с мелей Ла-Манша на тендере, а капитан Обри сошел на берег. Но я могу завтра спуститься на тендере: ветер отлично держится; или я могу взять фаэтон.

— Ну, по крайней мере, ты поужинаешь здесь и будешь спать в своей комнате. Люси и я прогреваем ее с тех пор, как Падин пришел и дал нам понять, что вы не за горами. "Clo' clo' clo", сказал он, как и раньше, бедняга; и, увидев, что я выгляжу глупо, Люси воскликнула: «Он имеет в виду, что Доктор близко», и мы все рассмеялись. Боже мой, как мы смеялись. И постелили на кровать теплые лиловые простыни.

— Да, но не сейчас, миссис Броуд, потому что я поручился сэру Джозефу Блейну, который шлет вам свои комплименты, но я буду спать с большим удовольствием. Будет лучше дать мне ключ от входной двери, потому что я могу опоздать. А теперь я должен бежать к Омуту.

Он вошел в «Блэкс», и там был Блейн, стоящий перед огнем в холле, с фалдами на локтях и выставленным напоказ задницей. — Капитан Пуллингс говорит, что она вполне может справиться с тремя тоннами, — сказал Стивен, — но, поскольку ему приходится плыть по течению, он очень недоумевает, как вы успеете доставить свое изображение на борт.

«О, какие важные новости! Никаких трудностей не возникнет, так как он уже в Сомерсет-Хаусе, и у нас есть артиллерийская баржа, которая мигом доставит его к берегу. В мгновение ока. Стивен, ты не запутался? Этот северо-восточный делает меня таким голодным, что я был бы раздражителен, если бы это был кто-то, кроме тебя.

— Я полностью придерживаюсь вашего образа мыслей. Давайте поднимемся сейчас же.

Они ели жадно, некоторое время почти молча, как старые соседи по столу.

— Да ладно, так лучше, — сказал сэр Джозеф, кладя несколько куриных костей на тарелку. «Теперь я больше похож на человека; хотя пока не доволен. Я обязательно съем уэльского кролика и, возможно, много лепешек с кофе. Как вы нашли миссис Броуд?

«Цветёт, я благодарю вас; и она посылает свое почтение. Она очень хорошее существо, вы знаете.

«Мы привезли двух маленьких девочек, Сару и Эмили, с меланезийского острова, где все люди, кроме них, были уничтожены оспой, подхваченной у проплывающего мимо китобоя. Их нельзя было оставлять там медленно умирать — они уже сильно похудели, — поэтому я взял их на борт. Может быть, было бы разумнее оставить их там.

«Говорят, что нужно остерегаться жалости, — заметил сэр Джозеф.

'At the time it seemed to me that there was no choice; but since then it has puzzled me extremely to know what to do with them. I should like them to be brought up understanding how a house is run, but not as servants; to have reasonable dowries—'

'Приданое. К моему безграничному счастью, твое состояние в целости и сохранности, — со смехом сказал Блейн, так как в самом начале этого удивительного путешествия раздраженный Стивен прислал ему письмо с доверенностью, умоляя перевести свое богатство из огромного, медлительного, безличного, небрежного, но платежеспособного лондонского дома, в маленький деревенский банк который присматривал за ним, который прекратил платежи через несколько месяцев, вкладчики получили четыре пенса за фунт - письмо, которое в своем волнении он не смог подписать ничем, кроме своего христианского имя. Это упущение сделало доверенность недействительной, но оно объясняло, во-первых, весьма необычный обычай Блейна и Мэтьюрина называть друг друга Стивеном и Джозефом, а во-вторых, Стивен все еще оставался человеком незаурядного происхождения. — Насколько я помню, почти все было в золоте, — продолжил Блейн.

«Так оно и было; и поэтому он по большей части до сих пор лежит в окованных железом сундуках моего крестного. Я изменил только небольшую пропорцию, на текущие расходы. Тогда разумное приданое на случай, если они решат жениться, а не вести обезьян в аду. Выйти замуж, может быть, за какого-нибудь искусного и думающего ремесленника, например за часовщика или за того, кто изготавливает научные инструменты: может быть, за аптекаря, или за хирурга, или за сборщика образцов для занятий по анатомии: католика, конечно. Уж точно не моряк. Моряк, который может отсутствовать годами, подвергает свою жену невыносимой нагрузке. Если она женщина какой-либо степени темперамента, конечно, возникает вопрос целомудрия; и в любом случае есть приказ или, я бы сказал, решение. Женщина, которая ведёт домашнее хозяйство, может быть, поместье, приобретает авторитет и способность принимать решения, от которых она не всегда готова отказаться, да и не всегда должна поступать так, поскольку мужчины не всегда рождаются с врождённой финансовой мудростью; и те, кто провел большую часть своего времени в море, могут быть гораздо хуже знакомы с делами на суше, чем разумная женщина. Потом снова воспитание детей. . .' Стивен ушел, пока не заметил, что внимание сэра Джозефа почти полностью занято его валлийским кроликом и, возможно, какими-то тревогами, которые он привез с собой из Адмиралтейства.

Он остановился, и в наступившей тишине Блейн сказал: — Совершенно верно. Мало что можно сказать о женитьбе моряка; или для любого другого человека, если на то пошло. Что же касается продолжения человеческого рода, то временами мне кажется, что мир был бы намного, намного лучше, если бы этот род вымер. Мы сделали из этого такую жалкую работу — все для счастья и везде несчастье. Даже несмотря на мою вареную курицу, пинту кларета и ваше общество, я чувствую себя очень подавленным. Он окинул взглядом комнату, все еще заполненную членами, некоторые из них сидели за столами совсем близко, и сказал: «Но я, конечно, говорю как холостяк, и мне вдруг приходит в голову, что вы теперь женатый человек: это было бесчеловечно со стороны мне задержать вас с моим порфировым Юпитером. Конечно, вы не приземлились в Шелмерстоне и не отправились в Хэмпшир с Джеком Обри, так что, конечно, вы не видели Диану и не имели никаких новостей ни о ней, ни о миссис Оукс?

— Нет, — ответил Стивен, несколько удивленный акцентом Блейна.

— Выпьем кофе в библиотеке?

'Во всех смыслах. Это лучшая комната в клубе.

Он был прекрасен и даже великолепен, но его три большие люстры сияли только на книгах, удобных стульях и турецком ковре: ни одного члена там не было.

«Стивен, — сказал Джозеф, когда официант оставил им чашку кофе, поднос с пирожными и графин коньяка, — я не счел правильным сказать вам, что у меня на уме, в общественном учреждении, другое дело в закрытой комнате. Эти гипотетические уши могут быть не более чем одной из галлюцинаций ума, слишком долго и слишком увлеченного тем, что за неимением лучшего слова я назову интеллектом, но они могут существовать, и именно поэтому я так счастлив, что мы сидят вместе здесь, в этой теплой и хорошо покрытой пустыне. Он налил кофе и рассеянно съел полдюжины безе. «В ваших личных письмах меня просили позаботиться о Клариссе Оукс и сообщали мне о ее исключительном запасе информации». Кларисса, молодая аристократка, доведенная до нищенства, работала в фешенебельном борделе на расстоянии мушкетной стрельбы от клубов на Сент-Джеймс-стрит, где она могла узнать множество любопытных фактов. — Я позаботился о ней, добился для бедняги Оукса повышения по службе и корабля, а когда его убили, отвез ее к Диане. Ее запас информации действительно был исключительным, и с ее помощью мы быстро нашли хромого джентльмена с Подвязкой, который был связан с этими злобными педерастами Рэем и Ледвардом. Злобными педерастами — и Блейн употребил это грубое слово буквально — занимались передачей секретных разведывательных данных, особенно военно-морских, врагу; они были преданы французским агентом, и после многих перемен судьбы Стивен разрезал их обоих на куски в ост-индской компании.

К несчастью, он оказался полукровкой, герцогом Хабахтстальским. Он воспитывался в основном в Англии, но у него есть небольшое княжество недалеко от Ганновера и гораздо большее поместье на Рейне, оба ныне занятые, конечно, французами и идеально подходящие для французского шантажа. Старый король очень любил его, и если бы он женился, а это не так, он, возможно, мог бы иметь одну из наших принцесс, но и без этого он почти неприкасаем.

— Если я не ошибаюсь, у него высокий армейский чин — может быть, только почетный — и значительное влияние.

'Да. Он выступает в качестве советника нескольких организаций, и через своего адъютанта полковника Благдена можно сказать, что он заседает в некоторых важных комитетах. Пауза, во время которой они оба пили бренди, а затем Блейн продолжал: «Конечно, не было никакой возможности возбудить против него прямое судебное разбирательство без абсолютно железных улик, подобных тем, что были у нас против Ледварда и Рэя: а этого у нас нет. . Тем не менее, мы действительно сделали много отдаленного грома. Вы бы никогда не поверили, Стивен, какими византийскими способами Уайтхолл передает угрозу, заставляя ее эхом разноситься от стены к стене, пока не достигнет нужного слуха.

«Какой эффект это имело?»

«Отлично, для начала. Информация шла, как и во времена Ледварда, и внезапно прекратилась. Но вскоре наш джентльмен лучше осознал свою безнаказанность, и в прошлом месяце мы потеряли большую часть вест-индского конвоя. Более того, он очень старый работник двора и министерства, и я полагаю, что он проследил источник угрозы или близок к этому. Я боюсь его обиды и на себя, и на вас: он был очень привязан к Ледварду и даже, как это ни странно, к Рэю. Он жестоко мстительный человек. . . Я никоим образом не уверен во всем этом, Стивен; но есть одна или две вещи, которые усиливают мое чувство беспокойства, каким бы слабым, нелогичным и даже суеверным оно ни было. Во-первых, и Монтегю, и его кузен Сен-Леже, кажется, борятся стеснением при виде меня, как, смею предположить, вы заметили в Комитете, когда я… . .'

Вошел член в ярко-синем пальто с блестящими пуговицами: он близоруко посмотрел на них, подошел немного ближе и крикнул: «Сэр Джозеф, вы случайно не видели Эдварда Кадогана?»

— Нет, сэр, — сказал Блейн.

— Тогда мне придется заглянуть в бильярдную.

Дверь за ним закрылась, и Блейн налил еще бренди. — Опять же, вы помните, что просили меня помиловать и миссис Оукс, и вашего Падина за то, что они самовольно вернулись из Ботани-Бей. Мне это казалось несложным: Кларисса — вдова морского офицера, погибшего в весьма похвальном бою, и в нужных местах я мог бы упомянуть о необычных услугах, оказанных разведке; в то время как ваш интерес к Адмиралтейству и некоторым из ваших наиболее прославленных пациентов, несомненно, покроет бедного Падина. Но мои неофициальные обращения не были удовлетворительными — странные задержки — намек на скрытое нежелание. Я не люблю настаивать на прямой просьбе, тем более предъявлять ее в письменной форме, пока не буду уверен в положительном ответе. Я думал отказаться от обычных каналов и обратиться к герцогу Сассекскому, поскольку вы и он являетесь членами Королевского общества и членами-основателями Совета по борьбе с рабством, но он уехал в Лиссабон; и первые этапы в деле такого рода должны быть из уст в уста ».

— Конечно, — сказал Стивен.

— В любом случае, — сказал Блейн после паузы для размышления, — этот второй случай не более чем академический. Если эти двое не объявляют о своем присутствии, вероятность того, что их побеспокоят, крайне мала; и я привожу их случай только как пример порочащего эффекта неприязни важного человека. Если бы он сделал очевидным свое отвращение — если бы он воскликнул: «Этот старый дурак Блейн в Адмиралтействе», скажем, — новость распространилась бы; Я стал бы хоть немного прокаженным, и ни один здравомыслящий человек не поспешил бы сделать мне одолжение. Это все. Я не намерен подразумевать какую-либо прямую злобу, выходящую за пределы меня и, может быть, вас, если эта злоба вообще существует, а не является плодом утомленного ума и воспаленного воображения».

Стивен достал мягкий мешочек из кожи ламы. «Это листья Erythroxylon coca, куки или куста коки», — сказал он. «Я пользуюсь ими долгое время, как и большинство жителей Перу. Если вы скатаете их во рту в небольшой шарик, а затем добавите немного этого лайма и воткнете его в щеку, время от времени осторожно пережевывая, вы почувствуете сначала приятное теплое покалывание языка, внутренней оболочки ваши щеки и край вашей гортани, за которыми следует все более замечательная и очевидная ясность ума, безмятежность и осознание того, что почти все беспокойства не имеют большого реального значения, большинство из них являются результатом спутанных, тревожных и, как правило, ошибочных представлений, и эта толпа и увеличивается прямо пропорционально упадку чистого целеустремленного разума. Я бы не советовал принимать его сейчас, если вы цените ночной сон, так как он обычно не дает вам заснуть, но попробуйте утром. Это самый добродетельный из листьев.

— Если это уменьшит тревогу хотя бы на полпроцента, пожалуйста, дайте мне это немедленно, — сказал Блейн. «Голландский герцог не в последнюю очередь беспокоит меня, но его реальное значение намного перевешивает ситуация в Адриатике и еще раз на Мальте, не говоря уже о нынешнем кризисе в Леванте».


«Рингл» подошел к Шелмерстону при самом последнем дуновении угасающего северо-восточного бриза, пересек отмель и бросил якорь рядом с «Сюрпризом», чья малочисленная команда судоводителей приветствовала ее ожидаемыми возгласами: «Где они были? Что они делали? Преклоняясь перед их насмешкой, без сомнения. Медленная карета могла бы спуститься быстрее. Фургон опередил бы их на полдня.

Стивен, Том Пуллингс, Сара, Эмили и Падин поспешили на берег, погрузились в два фаэтона и отправились прямо в Эшгроув. Но, несмотря на всю их поспешность, экспресс-письма, сигналы и приказы, доставленные на семафоре с крыши Адмиралтейства в Портсмут, опередили их, и именно с третьим из них в руке миссис Уильямс, невысокая, толстая, краснолицая женщина, покрасневшая от волнения больше обычного, сказала своей дочери Софи Обри: «Рингл проехал мимо Портленд-Билла в половине пятого, так что доктор Мэтьюрин наверняка будет здесь сегодня днем. Я считаю своим долгом — и миссис Моррис со мной согласна — рассказать капитану Обри обо всем постыдном проступке Дианы, чтобы он мог мягко сообщить об этом своему другу.

— Мама, — твердо сказала Софи, — умоляю тебя, не делай этого. Вы знаете, что он должен лежать тихо, и доктор Гауэрс сказал....'

— Доктор Гауэрс, мэм, пожалуйста, — сказал дворецкий.

— Доброе утро, дамы, — сказал Гауэрс. — Я только взгляну на капитана, если позволите, а потом займемся детьми.

— Он в полном порядке, как и можно было ожидать, — сказал он, спускаясь по лестнице, — но его нужно держать в полной тишине, чтобы в комнате все еще было темно; и, возможно, ему можно было бы читать вполголоса. Проповеди Блэра или «Ночные мысли» Янга очень хорошо подошли бы. В последнее время было слишком много душевного волнения. И он должен принимать три таких капли в небольшом количестве воды каждый час. Суп сегодня вечером не слишком густой; и, возможно, немного сыра. Ни говядины, ни баранины, конечно. Он и Софи поспешили к Шарлотте, Фанни и Джорджу, которые сразу же после их поспешного прибытия из Дорсета сочли нужным слегнуть с высокой температурой, шумным кашлем, головной болью, беспокойством, жаждой и склонностью жаловаться.

Когда они ушли, миссис Уильямс тихонько вошла в комнату зятя, села у его кровати и спросила, как дела. Услышав, что он вполне здоров и что он с нетерпением ждет встречи со Стивеном Мэтьюрином, она кашлянула, пододвинула стул поближе и сказала: «Капитан, чтобы вы могли постепенно и деликатно сообщить ужасную новость вашему бедному несчастному другу», я считаю своим долгом сказать вам, что с рождения этого идиотского ребенка Диана много пила. Она разъезжала по сельской местности, обедала с людьми, жившими за двадцать миль, иногда быстрыми и распутными людьми, такими как Уиллисы, часто ездила на балы и ридотто в Портсмуте и постоянно охотилась на лис, иногда даже без сопровождения конюха. Она совсем не мать для бедной маленькой девочки, и если бы не ее подруга, миссис Оукс, ребенок был бы полностью отдан на попечение прислуги. И что еще хуже, — сказала она, понизив голос, — еще хуже, мистер Обри, я говорю это о своей племяннице с величайшей неохотой, как вы понимаете, — что еще хуже, есть сомнения в ее поведении. Я говорю сомнения, но . . . Среди прочих часто упоминается полковник Хоскинс, и миссис Хоскинс больше не отвечает на звонки Дианы. Миссис Моррис говорит - но вот она. Входите, Селина, дорогая.

— О, капитан Обри, боюсь, у меня для вас печальные новости, — воскликнула Селина Моррис, — но я думаю, вы должны знать. Я считаю правильным сказать вам: слишком легко вскормить змею в своей груди. Только что, по информации, полученной от нашего человека Фредерика Бриггса, я поймал Бережливого Киллика, бегущего по задней дорожке в помещение для прислуги с корзиной вина. — Где ты взял эту корзину с вином, Киллик? Я спросила его, и в своей грубой, дерзкой манере, без даже мэм, он ответил: «Которую дал мне капитан», и упрямо пошел дальше. Я крикнул, что должен доложить о нем сию же минуту, и поспешила быть здесь, пока корзина не успела спрятаться или забиться обратно в подвал. Я совершенно запыхалась, я заявляю.

— Вы были любезны с вашей стороны, миссис Моррис, — сказал Джек, — но на самом деле я дал ему корзину.

«О, правда? Что ж, намерение мое было хорошим, я уверена: и я бежала всю дорогу. Мой отец не имел понятия о даянии. . .' Но, почувствовав, что понятия отца в данном случае не имеют большого значения, хотя он и был ее ровесником, она отстранилась, делая недовольные движения плечами, руками, ягодицами.

— Но, как я уже говорила, до того как дорогая Селина приехала со своим ошибочным, но очень благонамеренным поручением, самым большим поводом для всеобщих замечаний и неодобрения была почти открытая — как бы это назвать? — связь Дианы с мистером Уилсоном, управлявшим ее племенным… самое неподобающее занятие для женщины, даже замужней, между прочим, -- славный, статный мужчина с рыжими бакенбардами, -- впрочем, не в сравнение с Бриггсом Селины, -- живший если не в том же доме, то, по крайней мере, очень близко и в уединенном часть страны. Когда я видела ее в последний раз, а это было уже некоторое время назад, так как я никогда не упускаю случая высказать свое мнение моей племяннице, на что она возмущается вместо того, чтобы внимать увещеваниям, - она всегда была самой непослушной девицей. . .'

— Но вы сами сказали мне, что она предоставила капитал для вашего нынешнего дела.

— Возможно, так оно и было. Но деньги для нее ничего не значили — не говоря уже о ее огромном выигрыше, доктор М. оставил ей слишком, слишком много в ее собственном неконтролируемом, неконтролируемом распоряжении — и в любом случае мы с Селиной скоро их вернем. Однако, когда мы видели ее в последний раз, миссис Моррис была уверена, что она беременна; и теперь мы слышим, что все лошади отправлены в Лондон, что конюхи отвергнуты, и что она уехала сама, без сомнения, со своим красивым управляющим. Ты должен мягко сообщить об этом своему бедному другу, иначе он сойдет с ума.

«Я, конечно, не буду делать ничего подобного».

Молчание Джека вполне убедило миссис Уильямс, что он полностью с ней согласен. -- Честное слово, -- воскликнула она в негодовании, -- тогда я сделаю это сама.

— Если вы осмеливаетесь поговорить с ним на эту тему, — сказал Джек тихим голосом, в котором, тем не менее, была полная убежденность, — вы, миссис Моррис и ваш слуга Бриггс покинете этот дом в течение часа.

Миссис Уильямс сильно изменилась за время его отсутствия, но не настолько, чтобы заставить себя отказаться от бесплатного питания и проживания в комфортабельном доме, когда бы она ни захотела потребовать это. Она крепко сжала губы и, бледная от гнева, вышла из комнаты почти такими же жестами, как и ее подруга.

Джек лег на спину. Он был слишком счастлив, чтобы долго злиться: он уже много слышал из того, что она говорила о Диане; во время путешествия письма Софи, хотя и разрозненные, держали его в курсе общего положения дел; и хотя он знал, что взгляды Дианы на сексуальную мораль во многом схожи с его собственными, он не верил и десятой части этой сплетни, особенно не верил, что она сбежала с человеком, управлявшим ее племенным заводом. И хотя он очень сожалел о неизбежном тяжелом, тяжелом разочаровании Стивена в дочери, которую он так ждал, он чувствовал, что сам брак будет крепким. До сих пор так было всегда, несмотря на то, что он подвергался необычайным нагрузкам.

Счастье и горе одновременно были активны в его уме, и отчасти, чтобы избежать путаницы, а также чувства вины за радость в такое время, он намеренно размышлял об изменении в миссис Уильямс. Диана, как и многие ее друзья, всегда была готова подкрепить свое мнение о лошади ставкой, и, поставив большую сумму в тридцать пять к одному на животное, выигравшее Сен-Леже два года назад, она оказалась с несколько тысячами лишних. Часть ее ставки состояла из небольших сумм, таких как полгинеи кухарки, увеличившись до двадцати пяти для старой леди Уэст, чей муж, как и отец Дианы, был кавалерийским офицером, но большую часть составляли ставки в пять гиней, положеные довольно обеспеченнымы вдовами из Бата, которые любили азартные игры, — суммы, с которыми большие, надежные лондонские конторы не стали бы возиться, а мелким местным мужчинам — жалкому сброду — нельзя было доверять. Когда она заплатила всем этим счастливцам, она предложила своей тетке, в то время без гроша в кармане и такой кроткой, взять на себя все предприятие, но за прибыль, будучи ее собственной конторой, - вот она связь, готовая под рукой, - и Диана покажет ей, как вести учёт. Именно когда, вошла достопочтенная миссис Моррис, он не мог припомнить, но она добавила солидности заведению; в то время как ее слуга, высокий мужчина в черном пальто, похожий на инакомыслящего министра и ожидавший, что другие слуги будут называть его мистером Бриггсом, работал у владельца скаковых лошадей и был очень хорошо знаком с предметом. Беседа этих двух дам ни за что не могла их зарекомендовать, но они были принятыми членами этого мира, и их респектабельность в сочетании с надежностью, осмотрительностью и удобством способствовала процветанию их предприятия. Как миссис Уильямс примирила свою профессию со своими прежними жесткими принципами, Джек не мог сказать, но эти принципы никогда не мешали ей в те дни, когда она была богата, усердно искать инвестиции, которые дали бы ей очень высокую прибыль, — адвоката, который предложил ей определённый доход в тридцать один процент, погубил её — и, возможно, всё это было частью одного и того же. Во всяком случае, теперь она становилась все богаче и все более неприятной. Джек прокручивал в уме этот афоризм, который был просто недосягаем, когда он услышал стук колес на подъездной дорожке, открывающиеся и закрывающиеся двери вагона, шаги по гравию, еще голоса, поднятые довольно высоко, шаги в коридоре, и Стивен открыл дверь комнаты, в которой была поставлена ​​кровать Джека. «О, мой бедный Джек, — воскликнул он почти шепотом, — как мне жаль, что ты так унижен, мой дорогой. У вас сейчас болят уши и глаза? Ты вообще можешь выносить разговоры?

— Конечно, могу, Стивен, — довольно громко сказал Джек. «Сегодня намного лучше; и я так рад тебя видеть. А что до того, что я унижен, то это только моя голова; мое сердце скачет, как ягненок. Я получил такой сигнал в среду утром, спешно полученный от порт-адмирала, этого ценного человека. Такой сигнал. . . но скажи мне, как прошло твое путешествие? В городе все хорошо?

— Очень хорошо, благодарю вас. Сэр Джозеф попросил меня привезти статую для друга в Уэймут, поэтому я вернулся с Томом на Рингле, забрал Сару и Эмили в Шелмерстоне и поехал дальше на фаэтоне. Том пошел с нами за приказами. Вы можете услышать, как он ревет на террасе. Я собираюсь отвезти девочек в Барэм, повидаться с Дианой, а потом отвезти их в Грейпс, чтобы они жили с миссис Брод. Но, Джек, я нахожу, что в твоем доме царит странная суматоха. Я пойду и прикажу Тому подняться на ноги?

«Никогда в жизни. Я извиняюсь за шум — этот визг Софи сверху, я думаю, разговаривает с ним, — но дело в том, что дети заявили о болезни, их трое, и, поскольку я лежал в постели, место все аху. Хочешь услышать о моем сигнале, Стивен?

— Пожалуйста.

— Что ж, под моим началом должна быть Беллона, семидесяти четырех лет, с широким вымпелом, и Том в качестве капитана; Ужасный, еще один семьдесятчетырех пушечный; и три фрегата, один из которых, несомненно, «Пирам»; и, возможно, полдюжины помоев для круиза по Африке, о котором мне рассказывал Хенидж Дандес. Разве ты не поражен? Я был, уверяю тебя. Я думал, что это просто одна из тех вещей, которые люди выбрасывают, слишком хорошая, чтобы быть правдой».

«Я даю вам всю радость в мире, которым вы владеете, мой дорогой: долго, долго пусть оно процветает».

— Ты пойдешь со мной, Стивен, не так ли? Как вы помните, это в основном для пресечения работорговли; и к двадцать пятому числу следующего месяца все должно быть собрано, укомплектовано и оснащено.

«Я должен быть очень счастлив. А теперь, мой дорогой коммодор, я должен пойти и посмотреть на ваших детей. Я пообещал бедной сбитой с толку Софи сделать это, пока ваш врач будет там, чтобы мы могли сложить наши физические головы вместе. Я также обещал не утомлять вас. Тогда я должен поторопиться в Барэм: если меня не будет там до темноты, Диана подумает, что мы опрокинулись в какую-то отдаленную, неблаговидную канаву.

Настроение Джека сразу упало. Он помедлил и сказал: — Софи давно ее не видела — кажется, какие-то разногласия с теткой Дианы. Но Стивен, не расстраивайся, если она уедет. Знаете, никто не знал, что мы вернемся.

Стивен улыбнулся и сказал: «Надеюсь, мы с Дианой придем и увидим тебя на ногах через несколько дней; а тем временем я попрошу доктора Гауэрса прописать немного морозника, чтобы успокоить волнение вашего духа и обеспечить целительную невозмутимость. Благослови господь.

В холле он нашел Тома Пуллингса, совершенно одного, прыгающего и делающего причудливые жесты: он, услышав Стивена, обернулся, показывая лицо такого смеющегося восторга, что сам Дьявол не мог не улыбнуться. — Как вы думаете, могу я теперь увидеть капитана? он спросил.

'Вы можете; но не говорите громко, не будоражите его ум». Пуллингс схватил его за локоть железной хваткой и прошептал: «Он должен водрузить широкий вымпел в Беллоне, и он назначил меня своим капитаном — он поставил меня на пост! Я пост-капитан! Я никогда не думал, что это может случиться.

Стивен пожал ему руку и сказал: «Я так счастлив. Такими темпами, Том, я доживу до того, чтобы поздравить тебя с флагом.

— Спасибо, спасибо, сэр, — крикнул Том ему вслед, торопливо поднимаясь по лестнице. «Я никогда не слышал, чтобы чувства были так хорошо выражены; ни с таким изяществом и остроумием, никогда.

— Софи, любовь моя, — сказал Стивен, целуя ее в обе щеки, — ты в самом очаровательном цветении, радость; но есть некоторая степень нервного напряжения, даже намек на лихорадку. Я полагаю, доктор Гауэрс, что мы могли бы с пользой продемонстрировать скромную дозу морозника как для миссис Обри, так и для коммодора.

— Коммодор, — пробормотала Софи, сжимая его руку.

Они посмотрели на детей, все на мгновение онемели, и вскоре Стивен сказал: — Я совершенно согласен с моим коллегой. Это запущенная стадия начала кори: взгляните на опухшее, одутловатое лицо бедняжки Шарлотты».

«Я не Шарлотта. Я Фанни; и мое лицо не одутловатое и не опухло».

«О, Фанни, как стыдно!» — вскричала мать в глубокой печали, и слезы выступили у нее из глаз.

«Такое одутловатое и такое распухшее, что сыпь не может долго задерживаться; но мне жаль, что это корь, так как я не могу привести своих девочек к больным. Как и многие другие чернокожие, они не имеют защиты от болезни и часто умирают. А теперь, дорогая Софи, я должен пойти и собрать их: не двигайся, умоляю. И про себя ей на ухо: «Я так рад за Джека».

На лестнице он пробормотал себе под нос: «Сейчас я увижу личико, которое не одутловатое и не распухшее; то, которое не способно на такой грубый ответ.

В гостиной он не нашел никого, кроме миссис Уильямс, все еще кипящей от злости.

— Где Сара и Эмили? он спросил.

— Маленькие негры? Я отправила их на кухню, где им самое место, — сказала миссис Уильямс. Когда я вошела, они не присели и не назвали меня мэм. И когда я сказала: «Разве ты не знаешь, что ты не должна просто здороваться и не более того, как если бы ты обращалась к кошке, и разве ты не знаешь, что ты должна сделать реверанс джентльмену?» они только смотрели друг на друга и качали головами».

— Вы должны принять во внимание, мэм, — сказал Стивен, — что они провели большую часть своей жизни на борту военного корабля, где нет благородных дам, к которым нужно обращаться, и где реверансы, если они существуют, оговорены для офицеров.

Миссис Уильямс фыркнула, а затем сказала: — Насколько я понимаю, это ваша собственность; и если это так, то я должен сообщить вам, что в Англии нельзя содержать рабов, так что вы, вероятно, потеряете свою цену. В колониях — да, но мы всегда должны помнить, что Англия — свободная страна и что, как только рабы ступают на английскую землю, они становятся свободными: как иностранец, вы, конечно, не можете понять нашу любовь к свободе. Но мы никогда не должны забывать внимательно рассматривать все стороны сделки, иначе мы можем оказаться в ситуации, когда покупаем кобылье гнездо». Злобный характер и дурной нрав побудили ее добавить что-то о благотворительности, начинающейся дома, так как минутное размышление об их одежде и бесстрашных манерах навело на мысль, что они могут быть протеже, а не рабами, но, как ни сердилась она, она не осмелилась идти дальше. и, посмотрев на нее на мгновение бледными глазами, Стивен взял шляпу, поклонился, сказал: «Ваш слуга, сударыня», и поспешил на кухню, где застал маленьких девочек, рассказывающих двум престарелым корабельным поварам о славе зеленого льда, который они видели у Горна.

Остаток пути они вели себя очень тихо, глядя на удивительно незнакомую английскую сельскую местность в мягком вечернем свете. Так же было и со Стивеном. Его разум, как и у Джека, был сбит с толку множеством сильных эмоций — сильным ожиданием и страхом, который он не хотел называть, — и, как и Джек, он нашел прибежище в размышлениях о миссис Уильямс. Произошел не только переход от сломленной духом бедной родственницы, постоянно сознающей свою зависимость, к прежней степени самоуверенности, хотя и без доминантности: Софи стала гораздо сильнее ее негодующего самодовольства; было также изменение в том прежнем существе, к которому добавилась едва поддающаяся определению распущенность, легкость бросаться в удобное кресло, время от времени нелепо неуместное грубое или, по крайней мере, неблагородное и совершенно несоответствующее выражение лица, как будто заключая пари, она поглотила некоторую грубость со стороны дерна. «Меня не удивит, если она станет добавлять джин в чай, — сказал он, — и нюхать табак».

Вскоре после этого пошел дождь; пейзаж исчез, и Эмили заснула на коленях Падина. Почтальон остановился, чтобы зажечь фонари внутри кареты, попросил прощения, снова спросил направление и поехал медленно, тук, тук, тук. Через милю или около того и громким обменом с фермерской телегой форейтор снова остановился, подошел к двери, попросил прощения и испугался, что они свернули не в ту полосу. Ему придется повернуть, когда он найдет ворота в поле. Это случалось раз или два, но вскоре после захода солнца они очутились в знакомой высокой голой местности, поднимающейся к Бархэм Даун.

Карета остановилась перед большой средней дверью; внутри не видно света. Маленькие девочки проснулись, встревоженные; Падин начал расстегивать багаж; Стивен позвонил в звонок и постучал, его сердце сильно забилось.

Ответа нет, но где-то в глубине дома, может быть, на кухне, залаяла собака. Он постучал еще раз, странное чувство в его груди: дернул провод звонка; да и сам колокол звенел далеко внутри.

Свет сквозь щели двери; она открылась на цепочке, и голос Клариссы спросил: — Кто там?

— Стивен Мэтьюрин, моя дорогая. Мне жаль, что мы так опоздали.

С грохотом сорвалась цепь, и дверь широко распахнулась, открывая Клариссе с фонарем на столе рядом с ней и конным пистолетом в руке. — О, как я очень рада вас видеть, — вскричала она, но с некоторым смущением в своей радости. Она осторожно сняла с курка пистолет — очевидно, заряженный и готовый к использованию, — положила его на стол и протянула руку. «Чепуха, — воскликнул он, — мы обнимаем» и поцеловал ее.

— Ты не изменился, — сказала она, улыбаясь, и отступила назад, приглашая его войти.

— Вы одна , я сомневаюсь? сказал он, не двигаясь, но его глаза искали длинный темный зал и его уши напряглись.

'Да . . . да, — нерешительно ответила она. — Ну, еще Бригитта.

Он вышел, урегулировал платеж фаэтону и вернулся с девочками, Падин следовал за ним с багажом. — Вот несколько старых товарищей по кораблю, Кларисса, — сказал он, ведя их вперед. «Сара и Эмили, вы должны поздороваться с миссис Оукс и спросить ее, как она поживает».

— Как поживаете, мэм? — хором сказали они.

— Очень хорошо, мои дорогие, — ответила она, целуя их. Она пожала Падину руку, и, хотя они не очень хорошо договорились, когда плыли вместе на «Мускатном орехе», теперь путников очень тянуло к хорошо знакомому лицу и знакомому голосу в этой совершенно странной и чужой обстановке. Мало того, что страна была странной — в ней не было ни корабля, ни портовых удовольствий, наполненных незнакомыми людьми, которые могли налететь на вас, — но и этот конкретный дом был совершенно вне их опыта. В самом деле, это было необычное здание, высокое, худое и холодное, один из немногих больших старых домов, которые не претерпели изменений за последние два века, так что большой зал тянулся во всю высоту до самой крыши, мрачный на самом деле в такой вечер и при свете единственного фонаря.

Кларисса медленно, почти неохотно провела их по всей длине, а затем свернула направо в комнату с коврами, свечами и огнем. Маленькая девочка строила карточные домики на столе возле решетки.



Кларисса пробормотала: — Не возражаете, если она не заговорит, — и Стивен почувствовал в ее голосе сдерживаемую боль.

Девушка за столом была освещена огнем и двумя свечами: она была на три четверти повернута к Стивену, и он увидел стройного белокурого ребенка, совершенно необыкновенно красивого: но с тревожной, эльфийской, изменчивой красотой. Ее движения при работе с картами были идеально скоординированы; она без малейшего интереса взглянула на Стивена и остальных, почти не переставая раскладывать карты, а затем продолжила свой путь к пятому этажу.

— Подойди, моя дорогая, и отдай долг своему отцу, — сказала Кларисса, нежно взяв ее за руку и ведя, не сопротивляясь, к Стивену. Там она наклонилась, встала прямо, как палочка, и, лишь слегка отстранившись, позволила поцеловать свое лицо. Затем ее повели к остальным; их имена были четко указаны; они тоже сделали свои реверансы, и Бригид легко пошла обратно к своему карточному домику, не замечая их улыбающихся черных лиц, хотя на мгновение она действительно посмотрела прямо на Падина.

— Падин, — сказала Кларисса, — теперь ты пойдешь по этому длинному коридору? Первая дверь справа от вас, — она подняла правую руку, — это кухня, и там вы найдете миссис Уоррен и Нелли. Пожалуйста, передайте им эту записку.

Стивен сидел в кресле подальше от света, наблюдая за дочерью. Кларисса расспросила Сару и Эмили об их путешествии, об Эшгроуве и об их одежде. Все они сидели на диване, охотно разговаривая, когда их застенчивость прошла; но их взгляды были устремлены на худощавую, совершенно самообладающую, погруженную в себя фигуру у очага.

Миссис Уоррен и Нелли появились не сразу, так как им нужно было принести чистые фартуки и чепчики, чтобы представить их Доктору — в конце концов, хозяину дома. Старая кухонная собака с белой мордой прошаркала следом за ними, и первое облегчение от совершенно необычайной боли Стивена — необычайной в том смысле, что он никогда не знал ничего подобного по своей природе и такой же интенсивности — пришло, когда старый пес понюхал заднюю часть ноги Бригитты, и не останавливая нежного движения своей левой руки, она потянулась другой, чтобы почесать его лоб, в то время как что-то приятное проступало сквозь ее серьезность. В остальном ничто не нарушало ее равнодушия. Она смотрела, как ее высокий карточный домик падает, пошатнувшись жертвой сквозняка, с полным самообладанием; она ела свой хлеб и молоко вместе с Эмили и Сарой, не обращая внимания на их присутствие; и после церемонии спокойной ночи, в которой Стивен благословил ее, она легла спать без нежелания или жалобы. С еще иной болью он заметил, что, если их взгляды встретились с ней, они сразу же устремились бы дальше, как если бы они отошли от взгляда мраморного бюста или существа, лишенного интереса, поскольку оно принадлежало к другому разряду.

— Она вообще может говорить? — спросил он, когда они с Клариссой сидели за обеденным столом — холодный цыпленок с ветчиной, сыр и яблочный пирог: слуги давно ушли спать. — Я не уверена, — сказала Кларисса. «Иногда я слышал, как она делала что-то очень похожее; но она всегда останавливается, когда я вхожу.

— Насколько она понимает?

— Почти все, я полагаю. И если у нее не наступил один из ее плохих дней, она очень добра и покладиста».

— Нежно, как вы сказали?

'Мне нравится так думать. Действительно, это вероятно; но знаки трудно разобрать.

Стивен какое-то время ел по-волчьи, а потом, отрезав себе еще один кусок сыра, сказал: — Не расскажете ли вы мне о Диане? Я имею в виду то, что вы чувствуете, что можете правильно сказать. Кларисса посмотрела на него с сомнением. — Я не имею в виду любовников или что-то такое, чего нельзя сказать о друге. Потому что вы были друзьями, я полагаю?

'Да. Она была очень добра, когда Оукс был в море, и еще добрее, когда его убили; хотя к тому времени уже было совершенно ясно, что Бригитта не похожа на обыкновенных людей, что крайне огорчало ее, так что она много пила и могла тогда говорить дико и быть нескромной. Но она была очень добра. Она научила меня ездить верхом: такая радость. Очень добрая, а я не неблагодарное существо, знаете ли, — сказала Кларисса, кладя руку на плечо Стивена. — Но были резервы. Я думаю, она была глубоко убеждена, что я была или буду твоей любовницей. Когда я выразил свое полное равнодушие к таким вещам, она только вежливо улыбнулась, повторяя крылатую фразу Les hommes, c'est difficile de s'endormir sans; и я не мог подтвердить свою точку зрения откровениями, которые вы так любезно выслушали на том далеком острове, когда мы были на борту «Мускатного ореха», дорогой корабль. Должен сказать, что я никогда никому, кроме вас, не доверял и никогда не сделаю этого; и, как вы и сэр Джозеф посоветовали, для всего мира я гувернантка, которой не нравилась ее работа в Новом Южном Уэльсе, и она сбежала с матросом.

— Как вы думаете, когда началось ее несчастье?

«О, очень рано; задолго до того, как я узнал ее. Я верю, что она скучала по тебе жестоко. И из того, что я слышал, роды были хуже, чем обычно, — бесконечные роды и глупая акушерка. Ребёнка, конечно, отдали няне. Когда он вернулся, он выглядел очаровательно, и она подумала, что ей обязательно понравится. Но уже было это тотальное равнодушие. Ребенок не хотел ни любить, ни быть любимым. Диана никогда не сталкивалась с чем-то подобным и была совершенно сбита с толку и ранена в самое сердце. Когда я пришла, я думаю, что это было некоторое облегчение, но этого было недостаточно, и она становилась все более и более несчастной и часто трудной. Думаю, ее тетя Уильямс была очень недоброй. И с течением времени Бригитта не улучшалась: скорее наоборот. Равнодушие переросло в положительное отвращение и даже в холодную неприязнь».

— Дошло ли до нее какое-нибудь из моих писем?

— Ничего, пока я была здесь: ничего, кроме того, что мы с Оуксом, конечно, привезли. Они бы очень помогли. Она начала терять надежду: столько кораблей потеряно. И все же она боялась твоего возвращения. Очевидно. Вскоре она возмутилась этим домом: вы бы не пожелали, чтобы она его купила; и в самом деле холодный, одинокий и неудобный. Лошадей она любила почти до конца, но потом вдруг сказала мне, что отказывается от конезавода, хотя и весьма успешного, и на следующей неделе их всех отправили в Таттерсоллс с мистером Уилсоном, управляющим, всех, кроме одного жеребеца и две кобылы, отправившихся на север — я забыла название дома. Рядом с Донкастером. Все конюхи, за исключением старого Смита, который должен был присматривать за моим маленьким арабом, пони и двуколкой, были уволены, хотя я знаю, что она писала многим своим друзъям, чтобы найти для них новые места; и она умоляла меня остаться здесь с Бригиттой, пока она не уладит все дела. Она оставила мне кучу денег и сказала, что напишет. Я слышал от нее однажды, в Харрогейте; но не с тех пор.

— Она никогда не писала писем.

'Нет. И все же она написала письмо, которое я должен был передать вам, если фрегат вернет вас домой. Хочешь увидеть это сейчас?

— Если бы вы были так добры.

Пока ее не было, он скатал себе большой шар из листьев коки; прежде чем она снова открыла дверь, он бросил их в огонь.

— Простите, что так долго, — сказала она. — Пожалуйста, откройте его немедленно, если хотите. Я принесу портвейна, если найду.

«Стивен, — прочитал он, — я знаю, что ты ненавидишь женщин, у которых нет силы духа, но у меня больше нет мужества выносить это». Если ты вернешься, если когда-нибудь вернешься, не надо, не презирай меня.

Кларисса вернулась с графином. Некоторое время они оба не разговаривали: дождь лил из-за карниза. В конце концов Стивен налил вина и, вернувшись в обыденный мир, сказал: «Кларисса, я бесконечно обязан вам за то, что вы остались и присматриваете за моей дочерью. Завтра я должен отправиться в город с Сарой и Эмили, но если можно, я оставлю Падина здесь с вами. Теперь, когда дом пуст, он не подходит, вы не должны быть здесь не более чем с одним пожилым конюхом. Я обещал вернуться в Ашгроув за неделю до отплытия эскадры, и надеюсь, что к тому времени мы сможем договориться получше. Всегда был Бат, сказал он, говоря несколько наобум, и побережье Суссекса; в то время как Госпорт предлагал приятное морское общество, потому что действительно такое изолированное место, как Бархем Даун, со временем будет тяготить духи ангелов. Кларисса согласилась с тем, что сам дом был холодным, темным и печальным, но в нем были великолепные аттракционы: она очень привязалась к верховой езде.

— Конечно, веселая лошадь — восхитительный понимающий компаньон, — сказал Стивен с легкой улыбкой. — Но теперь, моя дорогая, когда мы выпили наш портвейн — а это очень приличная бутылка, — я хотел бы удалиться, если можно. Где мне спать? Он услышал, как сам произнес вопрос: почти тотчас же он увидел, что это было, что это могло бы быть двусмысленно, и мысли его быстро пошли по дурацкому кругу.

Кларисса молчала с серьезным видом. — Я думала, — сказала она. «Мы с Нелли освободили комнату Дианы в пятницу. Мышь свила себе гнездо между одной из стоек кровати и занавеской — мягкий круглый шар с пятью розовыми существами внутри. Она, конечно, убежала, но мы оставили гнездо в ящике, а когда она вернулась, я закрыла крышку и унесла их на сеновал. В тот момент я не мог вспомнить, заправляли ли мы снова постель, но теперь я в этом совершенно уверена. Новые простыни и чистые шторы.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/84192/533132

Переводчики: nemox