Готовый перевод The Commodore / Коммодор: Глава десятая

Коммодор Обри стоял на главных поперечных балках «Беллоны», примерно в ста сорока футах над широким серым морем: они были хрупкой опорой для человека его веса, и даже при таком умеренном крене и тангаже его шестнадцать или семнадцать паунтов постоянно двигались через серию неправильных пикирующих кривых, которые могли бы озадачить обезьяну, один только перекат отбросил ее на семьдесят пять футов; но хотя он и сознавал, что вахтенный по правому борту пригибает тяжелый марсель к рее под ним (барометр неуклонно опускалось), он не замечал ни движения, ни меняющихся центробежных сил, ни ветра, воющего вокруг его ушей, и он стоял там так же естественно, как дома он стоял бы на небольшой площадке наверху лестницы коттеджа Эшгроув. Он пристально смотрел на северо-восток, где мог видеть марсели «Лорела» прямо над горизонтом, в пятнадцати милях от него, в то время как наблюдательный пункт «Лорела» контролировал горизонт еще дальше, где «Рингл» лежал на пределе возможности сообщения в хорошую погоду: но Лорел ни разу не подал и намека на сигнал. Закинув подзорную трубу и сменив руку, которая держала его, на верхние ванты, он повернулся, чтобы осмотреть юго-западный океан. Здесь ожидаемая гряда облаков закрыла большую часть нижней части неба, но он все еще мог различить белую вспышку брига «Орест», который в трех лигах дальше соприкасался с катером «Нимбл». Таким образом, в данный момент он находился в центре круга в пятьдесят миль в поперечнике, по которому ни одно судно не могло двигаться незамеченным; но вскоре его далекие корабли и малые корабли подойдут ближе, солнце сядет среди туч на юго-западе, и наступит ночь с почти наверняка ненастной погодой. Луны не будет.

Он был здесь со всей своей эскадрой в сносной форме после зачастую трудного перехода из Сьерра-Леоне, примерно в сорока градусах широты, за восемь дней до самой ранней даты встречи французской эскадры с ее семидесяти четырех пушечным линейный боевым кораблем с запада, 42°20' с.ш., 18°30' з.д, и в течение этих восьми дней, при довольно попутном ветре и ясной погоде, он медленно плыл на северо-восток до полудня и на юго-запад до захода солнца по обе стороны от центра. Он не видел ничего, кроме недавно отплывавшего в море бристольского торгового судна, которое ни разу не встретило паруса со времен Ла-Манша и которое оказалось в этом отдаленном уголке моря из-за злобной американской каперской шхуны, которая играл Старого Гарри дальше на юг. Но между этими восемью днями было семь ночей, и приближалась восьмая.

Еще один взгляд на северо-восток, и он увидел, что «Лаурель» уже держит курс на эскадру, идя левым галсом. Другой, и гораздо длиннее, на юго-запад, ибо это был жизненно важный квартал: если он не перехватит семьдесяти четырех пушечный, и если бы французский командующий знал, как встретиться со своим кораблем, эскадре, столь значительно превосходящей численностью, грозил позор.

Он повернулся, снова повесил свою трубу и пошел вниз, тяжелый от забот. Стивен слышал, как он разговаривал с Томом Пуллингсом в экипаже, перебирал свою кодовую книгу и бесчисленные вариации сообщения Блейна, которые он разработал, переставляя числа, буквы, комбинации в надежде найти первоначальную ошибку своего старого друга и, таким образом, понять его лист: пока, после многих дней самого пристального применения, он только пришел к более твердому убеждению, что группа, которую он сначала наполовину узнал, на самом деле относилась к Диане. Он запер свой стол, стер тревогу с лица и вернулся в большую каюту. Когда Джек вошел, он нашел его сидящим перед подносом с птичьими шкурками и этикетками. Стивен поднял голову и через мгновение сказал: — Думаю, для измученного ума нет ничего более раздражающего, чем утешение. Помимо всего прочего, это часто подразумевает высшую мудрость утешителя. Но я очень сожалею о вашей беде, мой дорогой.

— Спасибо, Стивен. Если бы ты сказал мне, что всегда есть завтра, я думаю, я бы засунул твой календарь тебе в глотку.

Он погрузился в задумчивость, а Стивен продолжал сортировать и маркировать его шкуры. У него было глубокое убеждение, что семьдесят четыре проскользнули с запада ночью и что шансы против его эскадры будут очень велики. Это не было неожиданностью на службе. Сэр Роберт Колдер с пятнадцатью линейными кораблями встретил объединенный французский и испанский флот у Финистерра под командованием Вильнёва с двадцатью; он предстал перед военным трибуналом и был обвинен в том, что захватил только два: правда, он оставил английское побережье без охраны и был осуждается за неправильное суждение, а не за проступок; но даже так . . . Нельсон с девятью семьдесят четырьмя кораблями, один из которых сел на мель, наткнулся на Брюе с десятью, вместе с тремя восьмидесятипушечными кораблями и своим великолепным 120-пушечным «Ориентом», всего четырнадцать линкоров, в бухте Абукир, напали на них сразу и сожгли, взяли или уничтожили все, кроме двух. И совсем в другом масштабе: он сам, командуя четырнадцатипушечным бригом, взял на абордаж и нес тридцать два испанских фрегата. Но ведь Нельсон знал своих капитанов, свои корабли, знал и врага. «Не обращайте внимания на маневры, — сказал он Джеку в один памятный вечер, — всегда идите на них».

Да, но в то время противник не был действительно именитым моряком: он был заперт в порту на долгие годы, его команда не привыкла работать кораблем быстро в сильном море (или в любом другом, довольно часто) ни сражаться с ее оружием с кровавой решимостью; и дисциплина была плохой. Однако теперь дело изменилось. Нельсон никогда бы не посоветовал капитану «Явы» идти прямо на «Конститьюшн», полностью пренебрегая маневрами.

Нельсон был знаком со своими капитанами: молодой Джек Обри был близко знаком с экипажем «Софи» после долгого плавания взаперти на этом маленьком шлюпке. При всех их недостатках и частом пьянстве на них можно было положиться, что они будут действовать сообща, не колеблясь, в подходе к битве и в самой битве, справляясь с ужасающими препятствиями. С другой стороны, старший Джек не знал своих капитанов, кроме Говарда с «Авроры» и Ричардсона с «Лорела». Что касается Даффа, то он не сомневался в своем личном мужестве: проблема заключалась в том, что дисциплина могла упасть настолько, что стала мешать морскому делу управления кораблем в бою и во время его движения. Что же касается Томаса Темзского, Императора, то никто не мог сказать: очень тяжелые животные могли оказаться храбрыми в бою; но было совершенно ясно, что если бы он сражался, то не стал бы сражаться со своим кораблем разумно — отсутствие здравого смысла, равно как и отсутствие опыта, гарантировало это. Джек не слишком беспокоился о боевом духе экипажа. Они были доведены до разумного уровня артиллерийской стрельбы, и он всегда замечал, что, как только корабль вступает в полномасштабный бой, артиллерийская команда работает быстро, все вместе и с летящими снарядами, грохотом орудий и пороховым дымом, прочь застенчивость в самых бесперспективных. Иногда им удавалось избавиться от очень деспотичных офицеров, случайно-попавшая-пуля, но он никогда не видел, чтобы они прекращали сражаться, если только их корабль не был вынужден нанести удар.

Нет: в этом сражении — ибо сражение должно было произойти, независимо от того, присоединятся ли остальные семьдесят четыре француза или нет, — суть дела почти наверняка будет заключаться в маневрах, в управлении кораблем; а с плохой дисциплиной в Величественном и плохим мореплаванием на Темзе эта почти уверенность так пугала его сердце, что, когда он не мог управлять своим разумом, он продолжал выдвигать планы нападения, которые сводили фактор почти к нулю.

«Я не думаю, что есть более бесполезное занятие, — сказал он вслух, — чем болтать о том, что следует делать в морском сражении, пока не знаешь направление и силу ветра, числа с обеих сторон, их относительное положение, состояние моря, и будет ли это происходить днем ​​или . . . Ей-богу, Стивен, могу поклясться, что чувствую запах поджаренного сыра. У нас не было поджаренного сыра перед нашей музыкой в ​​этот последний век и даже больше».

Короткая пауза, и на некотором расстоянии, сквозь запах моря, смешанный гул натянутых снастей и скрип дерева, послышался голос Киллика, обращающийся к своему помощнику: — Ты слышал, Арт. У тебя нет фланелевых ушей. Я сказал, открой дверь своей задницей и пропусти меня.

Почти сразу же после того, как он вошел, держа в руках великолепный серебряный чемоданчик с небольшими тарелками с жареным сыром. Он поставил его на обеденный стол с угрюмым торжествующим видом и сказал: «Кто то с бристольской бухты дал стюарду Персера». Чеддер. И я получил это от него.

Стивен, как мог, соскреб кусок сухого печенья со дна второй тарелки, допил вино и сказал: «Расскажу ли я вам об одном моменте, который не дает мне покоя со времен Бенинской бухты, когда вы рассказал мне о своем беспокойстве по поводу двух кораблей? Теперь, я не великий военно-морской стратег. . .'

— О, мне никогда не следует этого говорить.

Стивен поклонился. — И даже не тактик. . .'

«В конце концов, все относительно».

«Тем не менее, одним из рассматриваемых кораблей был фрегат, и я всегда понимал, что, когда боевые корабли вступают в бой, обязанность фрегата — стоять на расстоянии, передавать сообщения, повторять сигналы, подбирать выживших цепляющихся за обломки и, в конечном итоге, преследовать и беспокоить фрегаты другой стороны, когда они пытаются сбежать; но ни в коем случае не вступать в драку.

— То, что вы говорите, совершенно верно, когда речь идет о действиях флота. Линейные корабли не стреляют по фрегатам в бою флота — хотя было и исключение, которое я видел в битве при Ниле — до тех пор, пока фрегаты не стреляют по ним. Ведь собаки не кусают сук: это почти то же самое. Но мы не флот; и два корабля не образуют боевой порядок. Все зависит от ветра и погоды, от света и тьмы и от того, какое море течет; но когда встречаются небольшие эскадрильи, вполне может быть рукопашная схватка, в которой участвуют фрегаты и даже помои. Будь хорошим парнем и брось мне свою канифоль, хорошо?» — ибо к этому времени они уже садились за свою музыку.

— Меня удивляет — у меня есть свои причины для удивления, — что человек вашего, я бы даже сказал, богатого и с вашим положением, член парламента, занимающий первое место в списке посткапитана и хорошо при дворе, не может или, скорее, захочет не позволить себе кусок канифоли.

— Учти, что я человек семейный, Стивен, у меня есть мальчик, которого надо воспитывать, и дочерей, которым нужно обеспечить приданое, и одежду — полусапожки два, а иногда и три раза в год. Палантины. Когда вы начинаете беспокоиться о состоянии Бригитты и ее палантинах, вы тоже можете сэкономить на канифоли. Да, да. Вы не находите, что сыр прекрасно успокаивает желудок? Думаю, сегодня я буду спать.

— У меня такое же впечатление, — сказал Стивен. «Я отказался от своей обычной очень умеренной дозы листьев коки и выпил два стакана экстраординарного портвейна. Мои веки уже имеют тенденцию опускаться. Прошу передать партитуру: я не совсем освоил адажио».

Поджаренный сыр редко считается снотворным, но то ли время, то ли погода, то ли какая-то домашняя добродетель в сыре, какое-то прикосновение, воздействующее на умы, чрезвычайно измученные тревогой, заставляли Стивена спать до тех пор, пока руки не были приготовлены к завтраку, в то время как Джек, с одним перерывом, когда его внутренний сторожевой пес почувствовал, что северо-западный ветер усилился так, что вахтенный офицер взял риф на гроте и фор-марселе, лежал, мягко хрипя, пока бледная фигура рядом с ним не закричала юношеским голосом, прерывая волнение: «Сэр, сэр, пожалуйста. Лорел сигнализирует о том, что противник находится в поле зрения на северо-северо-запад примерно в пяти лигах, направляясь на юго-запад.

«Числeность? Скорость?'

'Нет, сэр. На северо-северо-западе довольно грязно.

— Спасибо, мистер Хоббс. Я буду на палубе прямо сейчас.

Таким он и был, присоединившись ко всем офицерам и мичманам средней вахты, все еще в ночных рубашках и с накинутым пальто; и все они пристально смотрели на левый нос, где в тонком утреннем свете под серым небом можно было видеть уже поднятым корпусом, бросающим тонкую волну из волнолома при нажатии паруса, сигнал еще летит.

Все прервались, чтобы пожелать коммодору доброго утра. Он сказал лейтенанту связи: «Скажите ей, чтобы она спросила Рингла, имеет ли она какое-либо представление о скорости и числах».

Пауза, во время которой над северо-западным горизонтом пронесся шквал.

— Отрицательно, сэр, — наконец сказал лейтенант связи.

— Лорел, повтори Ринглу: приближайся к врагу под американским флагом. Уточняйте цифры, расценки. Потопите их марсели, направляя их на юго-восток. Отчет в . . .' Джек пристально посмотрел на небо». . . один час. Не подтверждать. Теперь к эскадре: курс ВСВ½В под легкими парусами. Одна склянка утренней вахты, и Джек сказал: «Капитан Пуллингс, если ваши люди хоть немного похожи на меня, они, должно быть, уже чертовски голодны. Давайте все позавтракаем.

Пронзительный звук трубки и топот ног по палубе разбудили наконец доктора Мэтьюрина: следовательно, он сидел за столом раньше всех и не более тщательно мылся, чистил зубы и брился, чем монахи из Фиваиды. На квартердеке Джек шел впереди, к дневной каюте капитана, за ним шли Том, первый лейтенант и сам капитан, и пока они шли, солнце пробилось сквозь восточные тучи.

— Доброе утро, коммодор, — сказал Стивен, уже наевшись яиц и превосходного бекона корабельного мясника. — Доброе утро, Том. Вот такое симпатичное состояние. Я безумно проспал, я пропустил свой утренний обход, кофе почти остыл, а вокруг бегают люди с криками: "О, о, враг на нас. Что нам делать, чтобы спастись?" Неужели это правда, мои дорогие?

— Увы, слишком верно, — сказал Джек, очень печально опустив голову. — И мне жаль сообщать вам, что они в пределах тридцати миль или даже меньше.

— Неважно, доктор, — сказал Том. — У Коммодора есть план, который внесет путаницу в их политику.

«Будет ли он готов раскрыть это? Чтобы изложить это в терминах, подходящих для самого низкого понимания?

«Позвольте мне доесть баранью отбивную и собраться с мыслями, — сказал Джек, — и я ваш человек. . . Что ж, — сказал он, наконец вытирая рот, — то, что я могу предложить, — это все очень теоретическое, очень воздушное: естественно, пока мы не узнаем силы противника. Но я начинаю с трех предположений: во-первых, что он ищет пропавшие семьдесят четыре; во-вторых, что он не выйдет на поле боя, будучи обремененным транспортами, если только возможно избежать этого; и в-третьих, что этот северо-запад, провиденциальный для него в данный момент, но необычный в этих водах, вернется к гораздо более обычному юго-западу - намного более важному для моего плана - к ночи или немного позже ».

Том кивнул и сказал: «Правильно».

Итак, если предположить, что все это правда, я держу курс несколько восточнее, восток-северо-восток, наблюдая за ним, если только погода будет ясной, а Рингл лежит, скажем, в десяти милях от нас - обыкновенный объект, ничего не подозревающий, мелкий американский капер: таких же корпусов и оснащения десятки - с Лорел, повторяющий. Затем, как только французский коммодор окажется далеко к югу от нас, Том, дай мне тарелку с хлебом, хорошо? Он разломил сухарь, освободил место на столе и сказал: «Долгоносики уже? Ладно, большая часть рептилии окажется внутри, являясь на рандеву. Это мы, стоим мягко на востоке. Вот французы, за нашим горизонтом и без фрегатов разведки: идут на рандеву. Когда они доберутся туда, что они должны сделать сегодня при таком попутном ветре, когда они доберутся туда и не найдут семьдесят четыре, они развернутся и пойдут в Ирландию. К этому времени, по всей вероятности, ветер повернется на юг или юго-запад, еще один ведущий ветер для них. Да, но вот мы, — постукивая по кусочку бисквита, — и раз они снова прошли параллель точки, которую мы впервые увидели, — раз они к северу от нас, то мы выигрываем ветер! Ветер у нас есть, и, в принципе, мы можем принудить их к действию, хотят они того или нет.

— Очень удовлетворительно, — сказал Стивен, рассматривая кусочки печенья. — И в высшей степени ясно. Но, — качая головой, — это отвратительная необходимость.

Нелюбовь Стивена к убийству своих ближних часто смущала Джека, чья это была профессия, и он быстро добавлял: «Конечно, это всего лишь идеальный ход событий. Тысячи вещей могли бы его испортить: ветер, оставшийся на северо-западе или вовсе стихший, какая-нибудь хлопотливая собака капер, которая заметит нас и доложит о нашем присутствии, подкрепление, прибытие другого линейного корабля, шторм, который задержит нас. . . и в любом случае мои предсказания могут иметь сильный оттенок Старого Мура. . .'

-- Будьте любезны, сэр, -- сказал еще один мичман, обращаясь к своему капитану, -- мистер Сомс шлет свои приветствия, и Лорел дает сигнал, два линейных корабля, вероятно, семидесяти-четырех, два фрегата в роте, фрегат или корвет в лиге впереди и четыре транспорта, два из них далеко за кормой.

— Благодарю вас, мистер Дормер, — сказал Том Пуллингс. — Я сейчас приду и посмотрю. Он лучезарно улыбнулся Стивену, а когда мальчик ушел, сказал: — Я не верю, что в предсказании Коммодора есть что-то от Старого Мура, сэр. Я верю, что они у нас есть. . .'

— Тише, Том, — сказал коммодор. — Знаешь, между чашкой и глотком много промахов.

— Как верно, сэр, — сказал Том, касаясь деревянной тарелки с хлебом. — Я чуть не сказал что-то очень неприличное. Он встал, поблагодарил за завтрак и поспешил обратно на квартердек.

В целом прогноз Джека был достаточно здравым, как и его сомнения. Ветер сменился на юго-юго-запад раньше, чем он ожидал, так что французской эскадре пришлось идти вперед, галс за галсом, к месту встречи; затем коммодор Эспри-Транквиль Майстраль, выживший в грандиозной экспедиции, направлявшейся в залив Бантри в 96 году с не менее чем семнадцатью линейными кораблями и тринадцатью фрегатами, решил дождаться семидесяти четырех из Америки до четырнадцатого числа, особенно удачливй день; и даже тогда не отправляться в плавание до самого благоприятного часа, то есть в половине одиннадцатого, так что в густую, грязную ночь, с отважным брамсельным ветром на левом борту, который гнал их вперед с хорошей скоростью, он и его корабли хорошо шли.

В течение этого времени, если пространство, наполненное такой тревогой, можно было назвать временем, «Беллона» и ее товарищи неуклонно двигались на запад, чтобы за три или четыре дня догнать француза, направлявшегося на северо-северо-восток в Ирландию. и они заполнили интервал бесчисленными задачами, всегда ожидающими выполнения на корабле в море, и рыбалкой за бортом с умеренным успехом.

Позиция, на которой должна была расположиться эскадра, несколько южнее и восточнее того пункта, которого французы должны были достигнуть самое большее через три дня, была отдана «Лорелу» и «Ринглу»; но за почти вдвое больший промежуток времени океанский дрейф, грязная погода и человеческая ошибка лишили фигуру большей части своего значения, и только когда Майстраль был в море с четырнадцатого числа, «Рингль» мчался на ближней тяге через очень сильное море, и черный шквал в семь склянок на утренней вахте с ревом и завыванием показал, что французкие корпуса были замечены… вниз на северо-востоке, поворачивая на северо-восток, через полчаса после вчерашнего заката.

Последние полтора дня Джек Обри почти все время проводил на палубе или на мачте, говорил очень мало, меньше ел, бледный, замкнутый. Теперь он снова вздохнул; и теперь начался непрерывный процесс растрескивания — превентивные ахтерштаги, распорки, ванты и расчалки, чтобы корабль мог выдержать давление непогоды, которую люди с таким добродушием расстелили.

Но потребовался весь этот взрыв бешеной морской энергии, весь этот настойчивый драйв корабля и ободрение эскадры, чтобы он не скатился снова к горькому самоупреку за то, что из-за самоуверенности в своих суждениях был так близок к поражению. Большая часть этой деятельности, когда «Беллона» была в гоночной форме, была посвящена Темзе. Целый день провел он на нем, весьма любезно показывая им, как выжать из него лишний узел или даже лишние две-три сажени; но, несмотря на некоторое улучшение, он должен был признать, что даже когда он сделал все возможное, для фрегата он все еще был медленным: ничто не могло вылечить его, кроме радикальных мер. Ему не показалось, что его корпус был особенно плохой формы, но он был совершенно уверен, что с теперешним дифферентом он не сможет идти лучше. Чтобы воспользоваться своими линиями, ему нужно было быть не менее полутора футов на корме; но исключительно для того, чтобы улучшить его внешний вид, его трюм, его балласт, вода, припасы, все было уложено так, что его мачты стояли вертикально, перпендикулярно для красоты. Самый франтоватый корабль на станции, с реями, выровненными подъемниками и раскосами, и мачтами, расположенными под прямым углом к морю, сказал Томасу: Принц Уильям часто хвалил ее внешний вид. Джек скрыл свое мнение о суждении принца Уильяма о военном корабле, но сказал, что, когда они будут в Коркской бухте, они попытаются взять его на корму и проведут сравнительные испытания; затем он попрощался, оставив фрегат в лучшем настроении. Едва он вернулся на «Беллону», как Темза в своем рвении потеряла свою фок мачту.

Тем не менее на второе утро, ближе к концу утренней вахты, низкое небо немного прояснилось, и на северо-восточном горизонте показались слабые белые отблески французских парусов. Джек некоторое время созерцал их с мачты, собирая общее представление об их мореходных качествах; и, спустившись наконец, он встретился с неприятным, неодобрительным лицом Киллика. — А теперь, сэр, — сказал он своим знакомым нытьем, — ваша хорошая рубашка и адмиральская форма расстелены за последние полсклянки. Ты не забыл, что сегодня обедаешь в кают-компании? Даже Доктор вспомнил об этом и добровольно переоделся.

Азарт погони сотворил чудо с поваром в кают-компании: он добавил почти все самые редкие и дорогие ингредиенты: херес в черепаший суп, портвейн в соус для поросенка, бренди в одно из любимых блюд коммодора на баке, фу-фу, обычно из ячменя и патоки, но теперь с медом и коньяком.

Джек приготовил превосходный обед, первый за долгое время; погоня, слышимая скорость корабля, громкое пение воды вдоль борта, ощущение жадно напрягаемого дерева сняли большую часть стеснения, наложенного адмиральским мундиром на почетное место, и все послышалось веселое и веселое спонтанный разговор. Несколько офицеров видели или чаще слышали что-то о катастрофической попытке Хоша в заливе Бантри с огромным, неуправляемым флотом в 96 году, и хотя по большей части они избегали бухт, они могли рассказать много интересного об этом окованном железом побережье, с его ужасающими морями и сильным юго-западным штормом — о скале Фастнет — о приливной гонке у Скеллигов — замечая, однако, что может быть, было бы лучше, если бы такой ветер уже не дул и если бы падающей барометр не предполагал, что вскоре он будет дуть еще сильнее.

После кофе Джек предложил Стивену надеть брезентовую куртку и зюйд-вестку — какое удачное название — и пойти вместе с ним посмотреть на их добычу с бака, взяв с собой свой зеркальную трубу. Это был мокрый полубак, с брызгами и даже зеленой водой следующих морей, несущихся прямо вперед, чтобы смешаться с водой, подбрасываемой носом «Беллоны», когда она накренилась на клюз; но их вид был настолько несовершенным, что Джек предложил формарс и позвал Бондена.

Стивен возразил, что он полностью восстановился, достаточно окреп для этого простого, знакомого подъема. Джек окликнул его несколько громче, Бонден подошел к двойнику, и Стивен подчинился, заметив про себя: «Таким образом, я имею утешение в том, что благополучно и легко поднялся на эту высоту, и в то же время сохранил самоуважение».

Возвышение около восьмидесяти футов действительно давало им прекрасное непрерывное пространство серого, с белыми пунктирами, взбитого ветром океана; и там, на северо-востоке, были долгожданные паруса. Не только марсели, но иногда и курсы, а иногда и корпуса. «Беллона» еще не догнала их кильватерный след, так как быстрее всего было приблизиться к нему по как можно более прямой линии, а не делать изгиб, вид на французскую линию. Джек прошелся мимо телескопом. — Два двухпалубных, и маленькая штуковина далеко впереди, — сказал Стивен. — Затем четыре, которые я считаю военными кораблями. И два фрегата.

— Да, — сказал Джек. — Как хорошо он управляет этими десантными кораблями: все четко на своем месте. Их коммодор должен быть человеком дотошным. Они быстрые, даже очень быстрые для военных кораблей, но я почти не сомневаюсь, что мы их отремонтируем. Он повернул винт телескопа, разделявшего две половины разделенной линзы, и сказал: «Теперь вы видите два изображения ведущего двухпалубного корабля, которые просто соприкасаются: если они останутся такими, значит, мы движемся с той же скоростью: если они отдельно, погоня идет быстрее: если они пересекаются, мы нагоняем. Нужно довольно долго ждать, чтобы эффект был заметен».

Стивен смотрел и смотрел: после долгой паузы, во время которой он указал на буревестника, карабкающегося по борту пенящегося катка, он снова посмотрел и воскликнул: «Они соединились. Они пересекаются!

— Мы, конечно, набираем скорость довольно быстро, и я думаю, что если мы покинем Темзу, чтобы как можно лучше пройти, то к середине утра сможем быть с ними в пределах видимости земли. Я думаю, что их коммодор почти наверняка поднимется и сразится там, а не сблизится среди этих ужасных скал и на неизвестном берегу: кроме того, это может позволить ему высадить свои войска на берег под одним или обоими своими фрегатами.

— Разве наши фрегаты не уничтожили бы их?

'Возможно. Но они могут сильно уступать по весу металла. У одного француза, кажется, тридцатишестипушечный корабль, почти наверняка несущий восемнадцатифунтовые орудия, а у другого — тридцать два, с такими же. У бедной старой Темзы всего двенадцать, а у Авроры не больше девятки. . .'

Стивен сделал еще несколько замечаний, но очевидно, что Джек, глядя на врага, не обращал внимания.

-- При нынешнем положении вещей, -- сказал он наконец, -- чем скорее мы вступим в бой, тем лучше, -- и, повернувшись, крикнул Миресу, занятому позади бака, -- прошу вас, убедитесь, что эти рым-болты в порядке, мастер-стрелок. Завтра их могут жестоко испытать.

-- Если они вытащатся, сэр, -- ответил канонир, с ухмылкой подняв глаза, -- вы тоже можете вытащить меня; и четвертовать меня в придачу.

Джек рассмеялся; но на палубе он про себя сказал Стивену: «Насколько я помню, француз приказал идти в залив Бантри или на реку Кенмэр. Ты тоже знаешь, или глубокие заливы все это время?

— Вряд ли, да и то только с точки зрения сухопутного человека. Я почти не знаю Западный Корк. Однажды я остался с белыми: не с белыми из Бантри, а с двоюродными братьями между Скиберином и Балтимором. А потом была пустая байка о встрече орлана-белохвоста на Ясном острове, которая привела меня туда. Но как проводник я бесполезен, не говоря уже о лоцмане, при всей любви.

— Если все так, как есть, мой разум достаточно ясен, — сказал Джек.

Все было не так, как было: ветер усилился, повернул на запад, так что они могли нести только марсели с тесными рифами; и даже те торопили их с головокружительной скоростью. Густая ночь, какую только можно себе представить, небо сплошь покрыто тучами, которые едва поднялись с вершины мачты, частый дождь, часто с очень сильными шквалами. Не было ни малейшей возможности наблюдения, и мало можно было полагаться на расчеты.

На «Беллоне» горели три больших кормовых фонаря, и время от времени Джек Обри оставлял свою скрипку или карты, в которые он играл со Стивеном, чтобы стоять рядом с ними на корме, наблюдая, как дождь проносится мимо в их лучах или разыскивая во тьме корму свою эскадру: в восемь склянок мерцание, когда на борту «Статили» менялась вахта, мерцало, и один или два раза вспыхивал слабый огонек в том, что он принял за «Рингл», прямо на траверзе; но почти все время это была ревущая тьма, другой образ жизни. Через некоторое время нактоузные фонари так ярко засветились, когда он вернулся на квартердек, что в одном только их отражении он узнал вахтенного мичмана, почти погасшего в своей непромокаемой одежде и шляпе. — Грязная ночь, мистер Уэзерби, — сказал он. — Надеюсь, это не испортит вам настроение?

— О нет, сэр, — сказал мальчик, радостно смеясь. — Разве это не шутка?

Каждые несколько склянок он ходил — а иногда лавировал — по юту, чувствуя меняющиеся силы воздуха и моря: завтра наступит великий весенний прилив, и уже в бесчисленных нагрузках на корпус ему казалось, что он может различить его первое перемешивание.

«Ветер сейчас почти западный», — сказал он Стивену, возвращаясь из одного из таких походов почти в самом конце ночи; но Стивен спал, сгорбившись в кресле, голова его качалась в такт крену и тангажу корабля, и она мчится сквозь черноту вместе с ним.

Джек, казалось, всего на мгновение сделал то же самое, но крик вахтенного на баке: «Крейсеры на правом борту по носу» прорвался сквозь нарастающую дрему, и он оказался на палубе прежде, чем посыльный успел до него добраться. Миллер, вахтенный офицер, уже пустил шкоты, чтобы замедлить ход корабля, и они с Джеком стояли и прислушивались: сквозь общий гул ветра и грохот бушующего моря доносился ровный, ровный стук прибоя, разбивающегося о берег, или на рифе. — Две синие ракеты, — сказал Джек, условный сигнал, и в кои-то веки, несмотря на ветер и вездесущие брызги, заливавшие все вокруг, они тотчас улетели прочь, ясно проявив свою неземную синеву.

— Действительно, небо выше, почти чистое, — сказал лейтенант.

-- Через полстакана будет день, -- сказал мастер. — Вы уже можете разглядеть мерцание на востоке.

Мерцание распространилось: западный ветер, хотя все еще очень сильный, принес меньше дождя, больше облаков, и вскоре их привыкшие к ночи глаза различили сначала длинный мыс с левого борта, облака по-прежнему покрывали всю его высоту выше ста футов, с островами в мористого конца, а затем по правому борту еще более длинный, еще более облачный мыс, с западной стороны которого море билось с такой грандиозной ритмической торжественностью: между ними лежала узкая скалистая бухта, уходящая в сушу, теряющаяся в мраке; и по мере того, как светало, а вода становилась менее темной, они увидели еще один округлый остров немного ниже, близко к северному берегу. На этой стороне острова стояли два корабля. Джек взял трубу Миллера. Это были французские семьдесят четыре, и по мере того, как он фиксировал их с предельной сосредоточенностью, он все больше и больше убеждался, что они тоже не уверены в своем местонахождении на берегу. Действительно, при такой видимости это мог быть любой из полдюжины. И что они пытались выбраться, надеясь на заранее условленные сигналы, на дружелюбные приветствия: у них развевался зеленый флаг.

— Не бить в колокол, — сказал он, прервав корабельную рутину: сейчас он не хотел никаких утренних церемоний.

— Без колоколов, сэр, — сказал квартирмейстер.

— С вашего позволения, сэр, — сказал Миллер, указывая на первый остров за северным рукавом залива — остров, который теперь оказался небольшой группой.

— Да, — сказал Джек. 'Отлично.' Ибо там, в бухте, настолько аккуратной, защищенной и скрытой от глаз, насколько можно было бы пожелать, невидимой с расстояния и из нижней бухты, стояли военные корабли и оба фрегата.

С яростным удовольствием он понял ситуацию. Узкая бухта шла прямо на северо-восток: если французский коммодор хорошо завел свою эскадру, то при таком ветре он никогда не смог бы вывести ее оттуда. Он пытался удостовериться, что это его верный пункт назначения или нет, и уже был опасно далеко.

Все офицеры были на палубе. — У нас не осталось лоцмана из ирландских вод? — спросил Джек.

— Нет, сэр, — сказал Миллер. «Даже Майкл Тирни погиб в Бенинском заливе. Но мастер просматривает, просматривает и просматривает свои карты — он потребовал промер глубины лотом».

— Все равно, — сказал Джек. «Бить по четвертям». Он побежал на ют, глядя на корму. Присутствовали все, статные в пределах длины кабельтова, кроме Темзы, которая прогибалась сразу на восток, почти за другим мысом, закрывающим залив. «Рингл», как послушный тендер, поднимался и опускался на большой волне в пятидесяти ярдах от квартала «Беллоны».

— Доброе утро, Уильям, — сказал он. — Как ты поживаешь?

— Доброе утро, сэр, — ответил Рид. — наилучшее, сэр, большое вам спасибо.

Вернувшись, Джек сначала подал сигнал Темзе присоединиться, а затем Стейтли подал сигнал приблизиться на оклик.

«Шестьдесят четыре» подошли к «Беллоне», и Джек своим сильным голосом сказал: «Капитан Дафф, здесь лежат французские двухпалубные корабли. Давайте нападем на них напрямую; а пока несемся, давайте хоть перекусим и поужинаем. Я займусь кораблем с вымпелом, если вы с Темзой позаботитесь друг о друге.

— Очень счастлив, сэр, — сказал Дафф, улыбаясь, и его команда трижды зааплодировала.

Прежде чем спуститься вниз, Джек отдал «Авроре», Камилле и Лорел приказ осторожно наблюдать за транспортами и их эскортом между островами. У него были все надежды схватить их без повреждений и потерь, если он добьется успеха в бухте.

Спиртовая плита и волевой ум могут творить чудеса даже в сильном море при сильном шторме, и Джек Обри, оставив Стивена нести их кофейник в кокпит, снова вышел на палубу теплый и сытый. На нем была его обычная одежда: старый мундир, поношенная окованная медью шапка, в которой было много порезов, тяжелая кавалерийская сабля вместо боевой шпаги, сапоги и шелковые чулки (на случай раны куда лучше). Он окинул взглядом палубы, все в идеальном боевом порядке, столь хорошо знакомом капитану Пуллингсу: на другую сторону залива, где Темза делала хороший ход, на французов, которые, со своей стороны, двинулись от острова к то, что казалось облачной деревней на южной стороне, где они лежали в попытке, возможно, с оградой впереди. «Великий» держался на расстоянии кабельтова за кормой, идя под такими же рифлеными марселями и с тем же уверенным видом.

— Товарищи по кораблю, — сказал Джек разговорчивым голосом, но хорошо слышимым сквозь рев ветра, — мы собираемся атаковать корабль с вымпелом с наветренной стороны, а Стэйтли займется своим спутником. Я собираюсь атаковать так близко, что наша пуля пройдет через обе ее стороны, чтобы покончить с ней быстро. И будь проклят тот, кто первым закричит: "Держись, хватит".

Действительно, из «Величественного» эхом раздалось очень сердечное аплодисменты, и запах от фитилей у каждого ружья вихрями плыл по воздуху, и этот запах мог сравниться только с пороховым дымом. Тем не менее, Темза не ответила на аплодисменты, хотя и находилась недалеко от южного берега. Джек взял свой стакан: она попала в беду: она ухитрилась добраться до берега рифа и не могла ни повернуть, ни продвинуться вперед.

Рядом шлепнулся первый выстрел французов. Следующий пришел домой, где-то около левого клюза. Том рванулся ровно настолько, чтобы ответили передние орудия правого борта, а теперь, несмотря на ветер, дувший прямо в корму, чувствовался еще и запах порохового дыма.

Как быстро пролетели последние несколько сотен ярдов! То еще можно было различить чайку или этого чертова дурака с Темзы, а то уже был в полном оглушительном грохоте боевого рея на рее, бортовые залпы теряли всякое единство и сливались в непрерывный железный рев. Корабли столкнулись друг с другом, когда французы попытались подняться на абордаж, вопя на подходе. Они были отброшены; и теперь раздался более громкий, более торжествующий крик, затем еще один, когда бизань противника прошла мимо борта на уровне палубы, увлекая за собой грот-стеньгу. Корабль больше не мог лежать носом к ветру и повернул на левый борт; но, все еще отвечая на руль, он бежал на северо-восток вдоль берега, поддерживая огонь с неповрежденного борта, пока в самый разгар паводка, через одиннадцать минут после первого выстрела, он не ударился, мчась высоко на каменистый уступ чуть ниже ватерлинии.

Джек обернулся и призвал его сдаться; и это, после минутного колебания, он сделал. Даже если бы он смог навести пушки, чего он не мог, лежа под таким ужасным углом на скале среди прибоя, надежды не было. Однако так далеко вниз по заливу и на эти отмели прибой был гораздо менее ужасным, чем это могло показаться. Катер и шлюпки доставили французского коммодора и его офицеров с небольшими трудностями и вернули призовую команду, в том числе, по самой серьезной просьбе француза, Стивена Мэтьюрена, их собственный хирург был убит - он хотел увидеть битву. Номинальная призовая команда и, в крайнем случае, небольшая группа морских пехотинцев, потому что, даже если бы он вообразил неприятности на борту приза, у Джека не было бы свободного времени. Под мчащимся облаком он только что видел, как «Великий» предпринял чрезвычайно смелый, но опасный маневр, вырвавшись вперед и внезапно лавируя по носу француза, чтобы осыпать его нос и корму залпом за залпом. Но его корабль или мастерство его людей предали его: «Великий» не опомнился. Он висел в кандалах, пока француз колотил по нему, сбив его грот и бизань-стеньги, а затем он упал на прежний правый галс. Враг, конечно же, подскочил и, в свою очередь, обстрелял его.

Но из-за приближения Беллоны он, должно быть, уничтожил или взял его. А так он сбился с курса и помчался на малой тяге к оконечности южного мыса и в море за ним, только сохранив мачты и паруса, и исчез, направляясь на восток и увеличивая парусность, не заботясь о своих друзьях в их уединенной бухте.

Причина этого стремительного бегства обнаружилась через мгновение, когда вокруг северного мыса показались две английские семьдесятчетверки и фрегат. Джек дал им знак подниматься, подчеркнув приказ пушкой, велел Тому смотреть на «Стейтли» и, если его можно оставить, как можно лучше добраться до бухты военных кораблей, и таким образом высадить Рингла.

Он поднялся на борт ближайшей семьдесят четвертой яхты «Ройял Оук», которая приняла его потрепанную, запятнанную в боях и даже окровавленную особу со всеми комплиментами, подобающими его широкому вымпелу, и с большим воодушевлением. «Господа, я приношу вам призы, — сказал он. «Среди этой группы островов есть бухта, — указал он, — в которой прячутся четыре французских авианосца и два фрегата. Я бы взял их сам, но у меня в трюме четыре фута воды, и я быстро набираю воду, так как имел бой с тем парнем, который сел на мель — действительно очень решительный боец, — а корабль медленный и тяжелый.

Они относились к нему с бесконечным вниманием — конечно, они сделают все, что он пожелает — они доставили ему самую сердечную радость от его победы — надеялись, что его народ не пострадал, и благодарили Господа за то, что им было приказано покинуть Бере-Хейвен на основании слухов о стрельбе — провел его в каюту — не желает ли коммодор чашку чая? какао? Может быть, джин и горячая вода или местный виски? Все это время они приближались к бухте, и теперь капитаны фрегатов Джека поднялись на борт, страстно желая новостей, огорченные потрепанным состоянием «Беллоны» — действительно было видно, что он барахтается, его насосы разбрасывают воду в подветренную сторону.

Это случилось с одним из французских фрегатов в бухте. Он перерезал трос, протиснулася в невероятную брешь и побежал на восток перед штормом со всем, что мог, присоединившись к линейному кораблю на обратном пути во Францию. Остальные подчинились превосходящей силе: к этому времени к ним присоединилась «Беллона».

-- Уильям, -- сказал Джек Обри Риду в тендере, -- сбегай-ка, пожалуйста, к доктору и скажи ему, что капитан Гири дает нам несколько рук, чтобы откачать и проводит нас обратно в Бэнтри, чтобы залатать, а Уорвик дает бедняге Величественный буксир. Скажи ему, что все в порядке и что я надеюсь через день или два переехать туда и повидаться с ним. Это всего лишь короткий путь по суше — вот как известие о нашем пребывании здесь достигло Бэнтри: мальчишка на осле, чтобы сказать им, что это наконец-то французы.

Наконец-то французы: так долго искали, так долго обещали. Теперь все, казалось, пошло не так; и все же здесь, по крайней мере, был большой французский корабль, и он был наполнен людьми, наполнен оружием.

Прилив отступил, все дальше и невероятно далеко, и французский корабль остановился, его поврежденные бревна застонали и даже сломались под его тяжестью. Большинство заключенных были заключены между палубами, но некоторые помогали призовой команде с различными заданиями, а некоторые помогали Стивену доставлять раненых в госпиталь Святого Сердца за Данири и над ним. Некоторые жители деревни до революции служили в том или ином ирландском полку на французской службе и все еще свободно говорили на этом языке; именно они точно узнали цель экспедиции и характер корабельного груза. Слухи распространились, и к тому времени, когда Стивен вернулся из госпиталя с отцом Бойлем, возле севшего на мель корабля уже стояла шумная, угрожающая толпа, борт которого уже почти высох. Была поставлена неуклюжая жилая лестница, и на платформе у ее подножия стоял охранник из морских пехотинцев «Беллоны», выглядевший одновременно сердитым и настороженным, потому что жители деревни были очень близки к тому, чтобы забить их камнями, но на берегу было много морских водорослей, грязи, общей грязи, и женщины, которые уже распустили волосы, вполне могли разбрасывать ее, портя их священные мундиры.

Они уступили место отцу Бойлю и Стивену, молодой офицер прошептал: «Боюсь, они попытаются броситься в сторону». На полпути по лестнице Стивен повернулся и, говоря по-ирландски, сказал: «Люди Данири, вам нужно оружие».

«Это так, — кричали они. — И это оружие у нас будет.

— Если бы у вас было это оружие, оружие от человека, который держал в плену Святого Отца и обратился в турока в Каире, поклоняясь Магомету, оно было бы вашим проклятием и верной смертью, Бог между нами и злом. Разве вы не знаете, что все баронство взбудоражено известием об их приходе, французах? Йомены всего Западного Корка и графства Керри в пути, и каждый человек, у которого будет найден мушкет с этого корабля, должен быть повешен. Полная виселица к ночи, и ни одной крыши с несгоревшей соломой. Повернувшись к священнику, он воскликнул: «Mors in olla, vir Dei: mors in olla». Ради бога, попроси их замолчать, милый отец, а то завтра будет множество вдов. И, вернувшись к ирландскому, он сказал: «Был пророк Елисей, как расскажет вам наш добрый отец Бойль, и ему и его ученикам была предложена трапеза в пустыне; «Не прикасайся к нему, о человек Божий. В горшке яд». Соотечественники, этот проклятый корабль станет для вас смертельным котлом, так и будет, если вы к нему прикоснетесь, не дай Бог. С этими словами он подошел к призу, оставив их в молчании.

Поздно ночью и все следующее утро йомены, военные и простые солдаты с обычными орудиями оков и огня обыскивали Дюнири и все близлежащие фермы и хижины; и ничего они не нашли, кроме какого-то незаконного спирта, который они выпили.

На следующий день на мессе Стивена встретили с уважением, подобающим лорду-лейтенанту, и, возможно, с большей любовью: многие спрашивали, не окажет ли он честь встав под тент; а на корабле ему оставили в подарок белый пудинг, сливки и каррагеновое желе. К настоящему времени все его самые важные операции были сделаны; и к тому времени местный медицинский корпус уже хорошо держал в руках оставшихся пациентов. У него было свободное время и прогулки, поэтому, когда один из многих сельских джентльменов, пришедших посмотреть на севший на мель французский линкор, крикнул из своей собачьей тележки: «О, Мэтьюрин! Какое удовольствие видеть вас! Это должны быть годы и годы. . . Зайди в эту маленькую забегаловку и выпей стаканчик хереса; или вы должны предпочесть poteen - возможно, безопаснее? Как дела? Честное слово, я действительно очарован, услышав это. Я такой. Вы едете к Диане, я уверен. Я был с ней в конце марта, с собаками Неда Тааффа. У нас был знаменитый день, и мы убили двух лис. Дом. В доме, пожалуйста: два стакана хереса, пожалуйста, и немного сухой корочки, чтобы помочь им утолить жажду — анчоусов никогда не будет?

Стивен посмотрел на бледное вино, поднял бокал и с поклоном сказал: «Да благословит вас Бог». Он вынул свои элегантные часы и положил их на свет, наблюдая, как центральная секундная стрелка совершает полный оборот.



Его друг тоже наблюдал за этим с пристальным вниманием. — Вы меряете свой пульс, я не сомневаюсь? он сказал.

— Я тоже, — сказал Стивен. «В последнее время у меня были самые разные эмоции, и я хотел присвоить номер хотя бы общему эффекту, физическому эффекту, так как качество не подлежит измерению. Мое число сто семнадцать с точностью до минуты.

— Я думаю, это самое счастливое число в мире; простое число, которое нельзя ни разделить, ни умножить ни на что другое».

— Вы правы, Станислас Рош: это не слишком много и не слишком мало. Слушай. Не окажешь ли ты мне услугу сейчас? Вы довезете меня до Бэнтри на этом элегантном экипаже, пока я не найму лошадь или карету?

— Я сделаю лучше, поскольку Бантри находится в неправильном направлении по крайней мере половину пути. Я довезу вас до самого Дримолега: разве я не красавчик?

— Это годится для написания золотыми буквами, — рассеянно сказал Стивен.

И всю дорогу рассеянный, до боли так, его разговор. К счастью, у Станисласа была беседа за двоих: он описал свой день с гончими Неда Тааффе, дух Дианы, преодолевшей огромное количество берегов и канав на маленьком арабском мерине, каждую деталь долгой погони по стране, которую Стивен никогда не видел, погони, которая закончилось каким-то неожиданным, удивительным образом. — Разве ты не поражен? — спросил Станислас.

— Глубоко поражен, — сказал Стивен с предельной правдой; но он медленно приходил в себя, приводя вещи в какой-то порядок, почти целиком понимая, что через несколько минут он может исполнить желание своего сердца, каковы бы ни были последствия. Диана гостила, уже давно жила, у полковника Вильерса, давнего родственника — дяди? Наполовину дядя? Ее первого мужа, джентльмена, о котором Стивен ничего не знал, кроме того, что он служил в Индии и был предан рыболовству.

— Вот и мы, — сказал Станислас, останавливаясь. «Мы прекрасно провели время. Будь хорошим парнем и открой ворота, хорошо? В лодже почти никогда никого нет. О, но пока я не забыл, вы, как королевский офицер, должны облачиться в полутраур. Я был в Бантри этим утром, как я уже говорил вам, смотрел на «Беллону» и «Величественный» — они вставили в него какую-то мачту, я имею в виду «Величественный», — и, к моему огорчению, я увидел флаг, развевающийся наполовину мачты. Я послал спросить, означает ли это, что доблестный капитан Дафф убит. Нет, сказали они; он только потерял ногу. Флаг — который действительно был общим, как я увидел, глядя на другие военные корабли, — был связан со смертью королевского или близкого к нему герцога Хабахтсталя, владевшего замком Росснакрина, лорда-лейтенанта, кто перерезал себе горло в Лондоне в прошлый четверг - новости только что пришли.

Это добавило изумления, хотя и не такого ошеломляющего значения, но немаловажного по любым другим меркам на земле: после смерти этого человека не возникнет затруднений с помилованием Падина и Клариссы, а собственное состояние Стивена будет в безопасности где угодно. Он мог бы подарить Диане золотую корону, если бы она ей понравилась.



— Станислав, — сказал Стивен с обочины дороги, — я не открою калитку. Я попрощаюсь здесь и поблагодарю вас так любезно, как только возможно. Я не видел Диану так ужасно давно и за тысячи миль моря; и я хочу найти ее одну.

«Конечно, конечно. Я вполне понимаю. И она тоже будет поражена.

— Да благословит вас Господь, Станислас.

Он прошел через калитку в красивый широкий двор, несколько омраченный двадцатифутовым участком высокой серой каменной стены, обрушившейся на него, и остовом двухтонного шлюпа, подпертого центральным фонтаном. За двором раскинувшийся перед ним в лучах яркого солнца дом имел два низких флигеля, трехэтажный центр с классическим портиком и прекрасным лестничным пролетом, многие из которых были целыми.

Он почти дошел до них — между суставами росла любопытная печеночница, — когда дверь открылась, и голос Дианы позвал: — Ты хлеб?

— Нет, — сказал Стивен.

Она вышла из темноты, прикрыв глаза, и воскликнула: «Стивен, любовь моя, это ты?» слетела со ступенек, промахнулась последней и кинулась в его объятия, быстро текли слезы.

Они сидели там, прижавшись друг к другу, и она сказала: «У тебя самый дикий способ внезапного появления, когда мой разум заполнен твоим именем и даже твоим изображением. Но Стивен, дорогой мой, ты такой желтый и худой. Тебя вообще кормят? Вы были больны? Ты в отпуске, я уверена. Вы должны остаться здесь надолго, а полковник накормит вас лососем, копчеными угрями и форелью — он будет дома до обеда. Господи, я так счастлива видеть тебя, мой дорогой. Приходи и отдохни; он разрушен, как ты видишь. Поднимемся ко мне в постель.

— Я должен пойти к тебе в постель?

«Конечно, вы должны подойти ко мне в постель и никогда больше не покидать ее. Стивен, ты никогда больше не должен выходить в море.

Победный пост

в конце концов



АЛАН ДЖАДД



ИНОГДА ВЕЩИ складываются так, как должны. Недавно они обратились к писателю и биографу Патрику О’Брайану; в течение недели после объявления в честь дня рождения его CBE за заслуги перед литературой он стал первым в истории лауреатом литературной премии Хейвуд-Хилл в размере 10 000 фунтов стерлингов.

Мировой издательский успех уже угрожает возвысить этого энергичного и очень замкнутого восьмидесятилетнего человека, но на вручении премии стало ясно, что радость литературного признания делает терпимыми преходящие неудобства славы. Они также делают что-то, чтобы компенсировать десятилетия неустанных усилий, ранние годы бедности и множество хороших книг, написанных вслепую, то есть без утешительной уверенности читающей публики. Для О'Брайана это был долгий путь.

Плохое здоровье и смерть родителей привели к странствующему англо-ирландскому детству, в то время как образование, в котором необычайно сочетались строгость и широта, воспитало в нем самоучку. Свободное владение французским, испанским и каталонским языками помогло ему найти работу в разведке во время Второй мировой войны, в отношении которой он сохраняет полную осторожность, а также привело к его женитьбе на Марии, матери графа Николая Толстого. После войны они поселились в Уэльсе, затем частично по состоянию здоровья переехали в прибрежную деревню недалеко от франко-испанской границы, где и живут до сих пор.

В теплом климате было легче быть бедным.

У О'Брайана никогда не возникало вопросов о том, что он должен — должен — писать, и никогда не возникало никаких колебаний или компромиссов в необходимой поддержке Мэри. Появились рассказы, рецензии, переводы и ранние романы, выдающимся среди которых были «Свидетельства» — интенсивная и навязчивая история любви, действие которой происходит в сельском Уэльсе и теперь опубликовано HarperCollins. Однако в течение многих лет именно переводы с французского на английский — например, папийона и всего де Бовуара — удерживали волка от двери. Удача помогла; Пикассо был соседом и стал другом, что впоследствии побудило О'Брайана написать яркую и проницательную его биографию, до сих пор признанную в Испании (и покойным лордом Кларком) лучшей.

В 1969 году О’Брайан опубликовал «Мастер и командир», первый из серии романов («рассказов», как он их скромно называет), действие которых происходит в Королевском флоте во время наполеоновских войн. Хотя он думал, что могут быть и другие, он не больше ожидал, что серия расширится до семнадцати (пока — восемнадцатый на подходе), чем того, что это обеспечит ему место в литературном пантеоне. Действительно, несмотря на раннюю поддержку со стороны таких людей, как Мэри Рено, Т. Дж. Биньон и Джон Бэйли, книги не стали немедленной сенсацией и фактически перестали издаваться в Америке.



Однако постепенно сарафанное радио, проницательная публикация, литературные заслуги и — осмелюсь сказать? — простая читабельность в совокупности породили за последние пять лет редкую приливную волну литературного признания и коммерческого успеха. Продажи превысили миллион экземпляров, есть переводы на девятнадцать языков, Британская библиотека опубликовала свою первую библиографию живого автора (с предисловием Уильяма Уолдегрейва), Университет Индианы покупает рукописи и создает исследовательский центр О'Брайана, в Чили строится корабль по спецификации того, на котором чаще всего плавают герои О'Брайана, его американские издатели (Нортон) выпускают регулярный информационный бюллетень, а на Каймановых островах есть обеденный клуб под названием "Вдовы Патрика О'Брайана", образованный дамами, чьи мужья зависимы. Более известными поклонниками являются такие разные люди, как Айрис Мердок и Макс Гастингс, Антония Байатт и Чарлтон Хестон.

«Мастер и командир» начинается в Порт-Маоне, где обедневший лейтенант Джек Обри и обедневший врач Стивен Мэтьюрин встречаются и ссорятся на концерте. На следующее утро, в эйфории от долгожданного, но неожиданного повышения до командира, Джек предлагает Стивену место корабельного хирурга, тем самым положив начало дружбе, которая, несомненно, окажется одной из самых прочных и милых в нашей литературе. Они совершенно разные: Джек — англичанин, мускулистый, веселый и щедрый, дурак на берегу, но гений на плаву; Стивен — ирландец — каталонец, угрюмый, тонкий, блестящий, страстный натуралист (О’Брайан также является биографом сэра Джозефа Бэнкса) и решительный шпион против Наполеона. Их объединяет симпатия, уважение, признание различия, чувство справедливости и справедливости, привязанность. Все это скорее намекается в промежутках между словами, чем выражается прямо, за исключением тех случаев, когда они составляют музыку вместе. В изображении этой дружбы мы узнаем кое-что обо всей дружбе, точно так же, как в сериале в целом мы узнаем о верности и предательстве, любви и изменчивости, интересе и юморе.



Эти романы не относятся ни к Форестеру, ни к Марриэт, хотя О'Брайан отдает должное обоим. Есть приключения, а есть сражения. Исторической мебели и просторечию вы можете полностью доверять, потому что О’Брайан настолько погружен в свое время, но в нем также есть что-то от его героини, Джейн Остин. Он пишет с ее иронией, юмором и нравственной твердостью, почти так же, как она могла бы писать о приключениях своих морских братьев. Прежде всего, это доступные романы, настолько хорошо написанные, что в каждый из них ложишься, как в теплую ванну, зная, что ты в хороших, заботливых руках. Так живо изображая, каково было быть живым тогда, О'Брайан посредством размышлений показывает элементы того, что значит быть живым сейчас и как нам следует жить. Он достигает той одновременной дислокации и наведения мостов, которая является сущностью всякого искусства воображения и тем, что отличает его от всего остального.

Литературная премия Хейвуд-Хилл была предложена герцогом Девонширским, директором книжного магазина. Судьями были Джон Сумарез Смит, Марк Эмори и Рой Дженкинс. Он присуждается не за чью-то последнюю работу, а за «пожизненный вклад в удовольствие от книг» и легко мог достаться такому издателю, как Руперт Харт-Дэвис или покойный Джок Мюррей. Для того, чтобы автор выиграл его, его или ее книги должны в течение многих лет пользоваться спросом у покупателей Хейвуд-Хилл; по словам Джона Сумареса Смита, «мы хотели нанести удар по чтению».

Есть ощущение, что одна или две известные организации, присуждающие призы, упустили из виду то, что они считают аспектом чтения книг.



О'Брайану вручил свою награду другой поклонник, Том Стоппард, среди пасторальной элегантности большой смешанной толпы на лужайке в Чатсуорте. Светило солнце, весело играли оркестры, литераторы были разбросаны вокруг, а блестящие блестели — хотя и не так ярко, как цепи, украшающие собравшихся мэров Дербишира. Королевские ВВС совершили своевременный непреднамеренный пролет, собаки Чатсуорта доказали, что если вы достаточно красивы, вы можете получить сколько угодно бесплатных обедов, а в конце леди танцевала импровизированно на столе.

Это была, как сказал нам О'Брайан, его первая литературная награда; на самом деле, его первая награда любого рода с тех пор, как директор подготовительной школы в Пейнтоне подарил ему перочинный нож за то, что он продолжал бежать, когда все остальные были далеко впереди и вне поля зрения. Что ж, теперь они вне поля зрения, но уже не впереди, и Патрик О'Брайен все еще бежит.



Эта статья впервые появилась в Spectator от 1 июля 1995 г. и перепечатана здесь с любезного разрешения ее литературного редактора Марка Эмери.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/84192/533243

Переводчики: nemox