Готовый перевод Blue at the Mizzen / Синий на бизани: Глава первая

В дополнение к двадцати томам весьма уважаемой серии книг Обри/Мэтьюрина многие романы Патрика О'Брайана включают «Свидетельства», «Золотой океан» и «Неизвестный берег». О'Брайан также написал известные биографии Пабло Пикассо и сэра Джозефа Бэнкса и перевел множество произведений с французского, в том числе романы и мемуары Симоны де Бёвуар и биографию Шарля де Голля, написанную Жаном Лакутюром. Он живет на юге Франции.

Я посвящаю эту книгу, donum indignum, провосту и всем тем многим людям, которые были так добры ко мне, пока я писал ее в Тринити-колледже в Дублине.

«Сюрприз», лежавший далеко в проливе за Гибралтаром, в полумиле от него по правому борту, стоявший на одном якоре носом к освежающему северо-западному ветру, протрубил все руки в четыре склянки в дневную вахту; и при этом радостном звуке ее нежный Рингл, снова отправленный по частному поручению лордом Китом, радостно зааплодировал, в то время как Сюрпризовцы вышли с удивительной готовностью, смеясь, сияя и хлопая друг друга по спине, несмотря на сильное обещание дождя и сильного бегущего моря уже. Многие надели свои лучшие одежды — вышитые жилеты и шелковые барселонские платки на шеях, — потому что «Сюрпризовцы» и их капитан Джек Обри получили действительно очень элегантный приз — мавританскую галеру, нагруженную золотом, не меньше — галеру, которая первой выстрелила в Неожиданность, квалифицировав таким образом себя как пират, так что призовой суд, заседавший по настоятельной просьбе друга капитана Обри, адмирала лорда Кейта, сразу же приговорил его: совершенно законный приз, который должен быть разделен согласно использованию в море, или, точнее, согласно Премиальному закону 1808 года.

И вот теперь все они были на палубе, излучая радость и глядя в корму на левый борт квартердека обычной беспорядочной корабельной кучей, глядя на своего капитана, его офицеров, казначея и клерка, расставленных поперек кораблей и смотрящих вперед по обе стороны от корабля какие-то очаровательные бочки. Они были доставлены на борт охраной морских пехотинцев, тщательно опечатаны; но теперь их головы были сняты (хотя бондарь тщательно пронумеровал и сохранил их), и было очевидно, что их тела были наполнены монетами. Золото было несколько неортодоксальным, оно было заключено в маленькие неровные слитки, которые гибралтарские ювелиры отлили в гладкие блестящие диски, каждый из которых имел маркировку 13 унций Трои: сто тридцать гранов веса Трои; но серебро и медь были в своей обычной невзрачной форме.

Эхо четвертого звонка и возгласы стихли: клерк, поймав кивок капитана, позвал «Джон Андерсон». Поскольку никто из членов этой комиссии на борту «Сюрприза» никогда раньше не встречался в алфавите, это не стало неожиданностью ни для Джона Андерсона, ни для его товарищей по кораблю; и хотя обычно он был застенчивым и неуклюжим, теперь он совершенно счастливо шагнул на корму к носу шпиля: сняв шляпу, он дотронулся до своего чуба и воскликнул: «Джон Андерсон, сэр, будьте добры: рядовая, левая вахта, афтергард». Писарь добросовестно следил за этим в книге, хотя знал все наизусть; сказал: «Хорошо: сто пятьдесят седьмая часть половины доли; протяни шляпу». И, сунув правую руку в бочку с золотом, он вытащил первую горсть дисков и сосчитал их в шляпе: «Раз, два... десять». Снова погрузился, отсчитал еще семь, сказал Андерсону и его маленькому смуглому сварливому помощнику у двух других бочек: «Подождите минутку», «Семнадцать и четыре пенса». Затем снова Андерсону: «Это составляет семнадцать фунтов, семнадцать шиллингов и четыре пенса, а вот ваша заверенная бумага с просьбой перевести миссис Андерсон триста шестьдесят пять фунтов. Вы довольны?

— О боже мой, да, — сказал Андерсон, смеясь. — О да, сэр, вполне доволен.

— Тогда распишитесь здесь, — сказал клерк, но, увидев беспокойный взгляд Андерсона, пробормотал: — Ну, просто поставьте отметку в нижнем углу.

Так и пошло по списку: было несколько человек без каких бы то ни было иждивенцев, и они ушли со всей сто пятьдесят седьмой частью половины великолепного приза; но большинство старше тридцати поддались на уговоры своего капитана и дивизионных офицеров отправить домой хотя бы немного денег; и все охотно согласились с расчетом клерка. Одно время Стивен Мэтьюрин, хирург фрегата, подсчитывал степень грамотности на борту; но меланхолия, которой, без сомнения, способствовали усиливающийся ветер и вихревой поток, нахлынула, и он потерял счет среди имен, начинающихся с буквы Н. «Как бы я хотел, — пробормотал он Джеку после минутной паузы, — чтобы Уильям и его Рингл мог быть здесь.

— Я тоже, но, знаете ли, я не думаю, что в качестве частного тендера на то, что на самом деле является гидрографическим судном, они будут стоять в очереди дороже, чем за четыре пенса. В любом случае я не мог отказать лорду Киту — у него не было под рукой другого подходящего корабля — он попросил его как личную услугу. И я многим ему обязан: я очень многим им обоим обязан.

-- Конечно, конечно, я только хотел, чтобы кто-нибудь из младших принял свою золотую часть, следуя моменту, -- сказал Стивен. «Как поднимаются волны! Темнота сгущается.

— Они воссоединятся на Мадейре, — сказал Джек. — И тогда ты сможешь отдать им их золотые монеты. Они тихо разговаривали, пока Джек не понял, что с Уиллисом и Янгхазбендом покончено, и что Мозес Закари, один из очень старых сифианских помощников Сюрприза, перестал посмеиваться над монетами, которые он смутно настаивал на том, чтобы запихнуть или пытался запихнуть в самые разные маленькие неадекватные треугольные карманы, пора бы ему, как капитану, сворачивать разбирательство.

Но разбирательство не было завершено: несмотря на сгущающуюся тьму и уже довольно свирепый проливной дождь, кто-то, вероятно, Джайлз, капитан фор-топа, крикнул: «Это все из рога единорога - это все из славной руки. Ура, трижды ура для Доктора.

Господи, как они славили своего хирурга! Это он принес на борт бивень нарвала: и отрубленную руку, Руку Славы, которая была его собственностью: и символизировала (и практически гарантировала) огромную удачу, мужественность, защиту от яда или любой болезни, которую вы хотите назвать: и оба доказали свою ценность.

Джек Обри был подтянутым капитаном: он был воспитан командирами, которые считали строгую дисциплину и точную стрельбу одинаково важными для военного корабля, но в данном случае он знал, что ему нечего сказать; и, разговаривая наедине со своим первым лейтенантом, заметил: Хардинг, когда все немного успокоится, давайте взвесимся и двинемся с юго-запада на запад на всех парусах, которые он может выдержать. Если какой-нибудь королевский корабль окликнет или подаст сигнал, вы ответите с депешами и будете следовать своим курсом, не касаясь ни шкотов, ни брасов.

-- С юго-запада через запад, сэр, и везет депеши, -- сказал Хардинг, и Джек, поддерживая Стивена за локоть -- фрегат уже сильно качало -- повел его в большую каюту, где они уселись в свои кресла, на мягких кормовых рундуках, которые тянулись по всему кораблю под элегантными, удивительно элегантными фонарями на поясе, выходившими в море.

«Боюсь, ночь будет по-настоящему грязной», — сказал Джек. Он встал и по-морскому уверенно подошел к своему барометру. — Да, — сказал он. — Грязнее, чем я думал. Он вернулся и посмотрел в темноту, полную дождя и летящей воды от носовой волны корабля, все больше и больше по мере того, как он увеличивал свой путь. — Но тем не менее, — продолжал он, — я очень рад быть в море. Одно время я думал, что это никогда не может быть сделано ... действительно, без Куини и лорда Кейта это никогда не было бы сделано ». Кормовые фонари теперь освещали кильватерный след фрегата — исключительно широкий, белый и взволнованный для корабля с такими тонкими линиями, — но, несмотря на сияние сразу за кормой, он все же мог ясно различить далекое красное зарево над Гибралтаром, где оно все еще сохранялось, несмотря на ветер и дождь.

Со своей стороны, ему было вполне достаточно пирушки, особенно той ее части, которая состояла из патриотических песен, самовосхвалений и насмешек над французами, которые все-таки сражались в меньшинстве, с величайшей отвагой, часто исходили от тех, кто не имел никакого отношения к войне. Даже Матюрен, хотя он и ненавидел всю наполеоновскую систему с корнем и ветвями, не мог вынести непристойных, злорадных карикатур на Бонапарта, которые можно было увидеть повсюду, однотонные и раскрашенные за четыре пенса.

— Вы помните Мальту, когда платили по шесть долларов за человека с одной акцией? — спросил Джек. — Нет, конечно, нет: вы были в больнице, ухаживали за ногой бедного Хопкинса. Что ж, я думал, что это ответит слаженной, постоянной командой матросов: и они, конечно, ожидали этого, поскольку мешок с серебром был вытащен из каюты трабаколо и высыпан на палубу. Но я ошибся: высадившись на берег, они подрались с местными в самом шокирующем масштабе, а затем принялись за солдат».

— Действительно, я это помню. Мне и моим коллегам пришлось лечить многих из них: в основном контузии и несколько довольно серьезных переломов».

— Так ты и сделал... — сказал Джек, качая головой, потом остановился, внимательно прислушался и выбежал на палубу. Возвращаясь, он привычным жестом вытер пену и дождь с лица и сказал: — Унесло фок-стеньгу-стаксель — чертовски неуклюжий изменчивый ветер и черный, как дьявольская задница. Но юный Уилкокс был там прежде, чем я добрался до ямки, и они подсчитывали новый шкот на корме, как будто был ясный день и море было гладким, как пруд. Но вот так всегда: любой моряк. Он может мириться с необычайно грязной погодой, терпеть большие лишения и очень короткие общие блага - доброе, уравновешенное, мужественное, безропотное существо под началом офицеров, которых он может уважать. Он вынесет все это, а иногда и суровые наказания, кораблекрушение и цингу. Чего он не может вынести, так это внезапного богатства. Это прямо ударяет им в голову, и если есть хоть малейшая возможность, они напиваются, дебоширят и дезертируют толпами. На Мальте было не так уж и плохо. С помощью шлюх их шесть долларов вскоре были потрачены; а на острове не было шансов дезертировать.

Но теперь дело изменилось, и каждый чертов дурак с пятьюдесятью гинеями в кармане был бы пьян в стельку, изранен и раздет еще до воскресенья, если бы мы не удрали. Кроме того, - что случилось, Киллик?

— Вобще то нам придется нам придется ставить стиральные доски поперек двери экипажа: зеленое море доходит с кормы до кабестана и с каждой минутой становится все хуже. Сомневаюсь, что нам когда-нибудь удастся высушить ваш поджаренный сыр, если я не принесу спиртовку и не сделаю это здесь.

«Кто сейчас на палубе?»

— Что ж, Мастер, сэр, конечно: и он только что послал мистера Даниэля и пару сильных рук за запасным фонарем. Который верхний фанарь снова поплыл по течению. И сэр, — обращаясь к Стивену, — ваш помощник, прошу прощения: доктор Джейкоб, как я должен сказать, сильно упал. Кровь по всей оружейной.

Стивен попытался вскочить на ноги, но крен корабля отбросил его назад, а когда он сделал вторую попытку на левый борт, его швырнуло вперед с ошеломляющей силой. Однако и капитан, и капитанский стюард имели одинаковое представление о морском мастерстве Стивена: между собой они крепко держали его, и Джек, схватив его с наветренной стороны за локоть, провел его через экипаж - так сказать, через переднюю - в большую каюту... и так на палубу, где порывы ветра, кромешная тьма, густая от стремительного вихревого ветра, дождя и даже сплошных масс морской воды, перехватывали дыхание у него, хотя он и привык к экстремальным погодным условиям.

'Г-н. Вудбайн, — позвал Джек.

— Сэр, — ответил капитан, стоя у штурвала, где глаза, привыкшие к темноте, могли разглядеть слабое свечение нактоуза.

— Как дела с верхним светом?

— Боюсь, нам придется вызвать оружейника, сэр. Сомневаюсь, что мистер Даниэль сможет починить скобу без тяжелых инструментов. Затем, повысив голос, он позвал квартирмейстера, стоявшего с наветренной стороны и наблюдавшего за погодными колдунками. — Хиггс, вызовите наверх и спросите, не хочет ли мистер Дэниэл оружейника. Хиггс обладал могучим голосом и очень острым слухом: сквозь вопли ветра в такелаже и его ревущие изменения он передал и получил сообщение. К этому времени Стивен смог различить маленький ручной фонарь высоко среди узора парусов, настолько близко поднятых, насколько это было возможно, а фрегат мчался на запад сквозь бурное море. Он также мог видеть слабый свет, отражающийся от лестницы-компаньона; и к этому он полз, держась за все, что предлагалось, склоняясь против ветра и ослепляющего дождя. Но с каждым неуверенным шагом, который он делал вниз, бешеный неровный перекат становился все меньше — проблема, как часто говорил ему Джек, в центре тяжести. И все же самая позорная сцена была, когда он открыл левую дверь ярко освещенной артиллерийской. Здесь были люди, с детства привыкшие к кровопролитию, теперь бегали, как стая кур, вытирая руку Якова салфетками, давая советы, поднося стаканы с водой, вином, коньяком, ослабляя галстук, расстегивая бриджи на поясе и коленках. У казначея буквально заламывались руки.

«Заткнитесь все и дайте посмотреть», крикнул Стивен резким властным тоном. Он отшвырнул их в сторону, независимо от ранга, выхватил ланцет (всегда в боковом кармане), разрезал рукав Джейкоба до плеча, разрезал рубашку, обнажил бьющую плечевую артерию и два других обильных источника крови на той же конечности. . Совершив полное сальто и над своим стулом, и над маленькой табуреткой со стаканом в руке, в момент двойного подъема части фрегата, за которым последовало тошнотворное падение, Якоб ухитрился не только оглушить себя, но и разбить стекло, широкие грани которого с острыми краями перерезали артерию и многие другие более мелкие, но все же значительные сосуды.

Полл прибежал, неся бинты, иглы с продетой кишкой, тампоны и шины. Стивен, который держал большой палец на самой важной точке давления, хотел, чтобы члены артиллерийской комнаты отошли назад, прямо назад; и Полл немедленно принялся мыть, перевязывать и даже приводить в порядок пациента, прежде чем его унесли в койку больничного.

Все это потребовало большого количества объяснений и комментариев, и когда Джек спустился вниз, сказав мистеру Хардингу, что они движутся по-настоящему замечательно, всего в шести пумбах по ветру, вся утомительная история, казалось, повторилась снова, с людьми показывая, что именно произошло и как это произошло, когда действительно огромный, совершенно шокирующий грохот полностью остановил фрегат на пути, отбросив его от курса и так яростно ударив фонарями о палубу над головой, что два погасли - грохот, который заставил все обсуждение ран Джейкоба далеко, далеко от коллективного разума. Джек выскочил на палубу, а за ним и вся боевая рубка.

Сначала он ничего не мог разглядеть в ревущей тьме, но Уэвелл, вахтенный офицер, сказал ему, что передовой дозорный по правому борту дал сигнал «Свет на носу правого борта» за несколько секунд до сильного удара; что он сам видел, как огромный, темный и в остальном неосвещенный корабль шел прямо по ветру со скоростью десять узлов или больше, ударял по носу фрегата, пересекал его разбитый форштевень и мчался вниз по левому борту, его реи сметали ванты «Сюрприза», но всегда вырывались на свободу. . «Очень тяжелый скандинавский лесовоз, — подумал он, — с корабельным вооружением». Не видел ни имени, ни порта, ни флага. Никакого оклика не было. Он разбудил боцмана и плотника — они сейчас доложат — корабль все еще рулил, хотя и накренился с подветренной стороны.

Джек побежал им навстречу. -- Бушприт и большая часть бака унесены, сэр, -- сказал плотник.

— И за фок-мачту я не должен отвечать, — сказал боцман.

Помощник плотника обратился к своему начальнику: «Мы принимаем воду: пять тонн в минуту», тоном проницательной тревоги, который подействовал на всех, кто его слышал.

Хардинг уже созвал всех, и, когда они кувыркались, Джек поставил корабль по ветру, сворачивая все, кроме грота и курсовых, и управляя насосами.

Он медленно ответил на руль и медленно поплыл; но как только Джек получил свое при очень сильном ветре и коротких, бьющихся волн о его неповрежденный левый борт, он больше не вызывал у него того отчаянного чувства, что вот-вот пойдет ко дну; и он, и плотник, и Хардинг, каждый с фонарем, совершили осмотр: то, что они обнаружили, было очень, очень плохим - бушприт, носовая часть и все снаряжение сметены начисто - передние паруса, конечно же, исчезли; и, конечно же, внизу были какие-то попавшие ядра. Но к концу средней вахты, когда плотник и его товарищи работали, как люди, с водой, заливающей их корабль, насосы держались сами за себя или даже немного увеличивали отток. -- О, это всего лишь самоделки, сэр, -- сказал плотник. — И если ты когда-нибудь сможешь привести его в залив и так же в порт, я откажусь от дурной жизни и отдам половину призовых денег беднякам, ибо только порт может сделать его хоть сколько-нибудь пригодным для плавания. Дай Бог, чтобы мы могли снова заползти внутрь этой милой старой гавани .

Они снова забрались внутрь этой милой старой гавани и провели там оставшиеся часы ночи в относительном покое, ветер завывал над головой, но отбрасывал в их часть гавани лишь струйки пены, а иногда даже паутину водорослей.

Рано утром они двинулись вниз по Новому Молу и Военно-морской верфи, делая все возможное, чтобы сделать корабль более презентабельным (хотя, несмотря на все их усилия, он по-прежнему выглядел как красивая женщина, которую очень жестоко обработали, избили и отрезали ей нос), и Джек, послав спросить о Джейкобе — «Пока терпимо, но еще слишком рано говорить, а доктор Мэтьюрин просит освободить его от завтрака», — сел за стол, стейк; и когда он ел его, он делал записи на сложенном листе бумаги рядом с ним. Затем он съел все тосты со своей полки и вторгся в стол Стивена, выпив большое количество кофе: теперь уже почти по-человечески, после ночи почти такой же бурной, как и все, что он знал (хотя, к счастью, короткой), он передал слово своему клерку. 'Г-н. Адамс, — сказал он, — не хотите ли вы чашечку кофе, прежде чем мы начнем письмо лорда Бармута и доклад?

— О да, сэр, если позволите. На причале пьют чай, а это не компенсация за такую ночь.

Письмо было само по себе просто: капитан Обри выражал свое почтение и просит принять отчет о событиях прошлой ночи и причиненном ими ущербе; и закончилось оно просьбой о том, чтобы капитан Обри имел честь ждать его светлость, как только это будет удобно. — И, пожалуйста, пусть этим займется наш самый респектабельный на вид мичман.

Адамс задумался, покачал головой, а затем заметил: «Ну, я слышал, что мистера Уэллса называют хорошеньким мальчиком».

«Бедняжка. Что ж, когда вы напишете честный отчет, передайте мистеру Хардингу с моими комплиментами, что я хотел бы, чтобы мистер Уэллс был дважды вымыт: он должен надеть свою форму номер один, круглую шляпу и кортик. И, может быть, мистер Хардинг пришлет... пришлет какого-нибудь надежного человека, чтобы тот провел его туда и обратно. Имя Бондена было у него в горле, и проверка его вызывала странную жгучую боль: так много товарищей по кораблю ушло, но ни один из них не тронул его по-настоящему.

Выбор Хардинга, серьезного квартирмейстера, вернул мистера Уэллса, а мистер Уэллс сообщил капитану Обри, что главнокомандующий примет его в половине пятого.

Джек был там с флотской пунктуальностью, и с флотской пунктуальностью лорд Бармут выпроводил своего секретаря из комнаты; но едва Джек вошел, как одна из двух дверей за столом адмирала открылась, и появилась его жена. «О, кузен Джек, мой дорогой, — воскликнула она, — как приятно снова видеть вас так скоро! Хотя я боюсь, что вам пришлось очень скверно провести время с этим гнусным торговцем Бармутом, — сказала она в сторонке, положив руку на руку мужа, — Кейты будут очарованы, и Куини спрашивает, может ли она привести мистера Вайта? Кузен Джек, ты придешь, не так ли? Я знаю, как моряки ненавидят поздний ужин, но я обещаю, что вы будете накормлены в разумно христианское время. И вы должны рассказать нам все до мельчайших подробностей — Куини ужасно обеспокоилась, услышав, как страдал бедняга Сюрприз. Изобель Бармут была и всегда была бойким существом, которую нелегко было усыпить или заставить покинуть комнату. Но она ни в коем случае не была дурой, и ей было ясно, что упрямство в этот момент может причинить Джеку больше вреда, чем все, что Бармут может причинить ей. Адмирал был храбрым и способным моряком; он сделал замечательную карьеру; и, как указали ее опекуны, он был отличной парой. Но при всем его мужестве и его общепризнанных достоинствах она знала, что он способен на жалкое дело.

Когда за ней закрылась дверь, Бармут сел за отчет Джека: он сказал: «Я отдал приказ всем тем немногим крейсерам, которые у меня есть в море, очень внимательно следить за любым судном, отдаленно напоминающим корабль, который пересекает ваш нос: Судя по шокирующему количеству повреждений, которые вы получили, — постучал по длинному подробному списку в отчете Джека, — она должна быть довольно узнаваемой. Даже лайнер, должно быть, ужасно пострадал от такого удара, и, насколько я понял, он был не более чем приличным балтийским торговым судном. Однако это другой вопрос: меня действительно беспокоит нынешнее состояние «Сюрприза»: Нечто удивительное что вы смогли удержать его на плаву».

— Мы очень быстро зашли в залив, милорд; и мы качаем вахту за вахтой.

-- Да, да, осмелюсь сказать, но меня беспокоит вот что. Выполнив — и очень достойно — приказ лорда Кейта, вы теперь возвращаетесь к своему прежнему статусу: гидрографическому судну — я думаю, нанятому гидрографическому судну, предназначенному соответствующим отделом для обследования Магелланова пролива и южных берегов Чили. Вы полностью отстранены от моего командования в Средиземном море; и хотя я хотел бы - что я должен сказать? - фактически перестроить ваш корабль, хотя бы в знак признания вашего самого лихого захвата этой проклятой галеры, я не могу обидеть моих военных кораблей, ожидающих срочного ремонта, отдав приоритет гидрографу. Первым должен прийти военный корабль.

— Очень хорошо, милорд, — сказал Джек. — Но могу я, по крайней мере, просить о менее открытой койке?

— Возможно, — сказал адмирал. — Я поговорю об этом с Хэнкоком. А теперь, — продолжал он, вставая, — я должен проститься до обеда.

Прибыл Джек, опрятный и подтянутый: конечно, вовремя, но не так удачно, как у Кейтов. Его очень любезно встретили Куини и Изобель Бармут, но с грубостью детского знакомства он оторвался от них и направился к лорду Киту, которого очень сердечно поблагодарил за вмешательство в дела придворных чиновников. — Нет, нет, никогда не говорите об этом, мой дорогой Обри: нет, нет, эти джентльмены мне очень хорошо известны — я знаком с их тонкостями — и они знают, что не должны упражняться ни со мной, ни с моими друзьями. Но, Обри, я должен попросить у тебя прощения за то, что держал Рингл подальше от тебя: он был бы удивительно полезным в преследовании этого отвратительного большого гамбургера или кем бы он ни был, который так жестоко снес тебе буршприт и весь нос. Сегодня утром я смотрел на Сюрприз и удивился, что тебе удалось привести его сюда.

«Мы были благословлены попутным ветром и морем, милорд; и с простым носовым платком, расстеленным на фор-марсель-рее, и у нас только появилось управление рулем: но это было тежелое свертывание и развертавание".

— Я уверен, что да, — сказал Кит, качая головой. — Я уверен, что был. Некоторое время он размышлял, потягивая свой стакан плимутского джина, а затем сказал: «Но я должен сказать вам, какой превосходный молодой человек у вас есть в лице Уильяма Рида. Он превосходно управлялся со своей шхуной и делал все, что я просил. Но я боюсь, что вы, должно быть, очень скучали по нему, когда вам нужно было зайти в гавань и когда вы надеялись опознать злодея.

— Да, сэр, но что меня действительно огорчает, так это то, что я нахожу, что как командир частного тендера и в отсутствие он почти не участвует в призе; и с учетом того, что теперь, когда Бони забрали, или отправили в ряды, или просто бросили гнить, флот снова поставлен на прикол, очень маловероятно, что он получит еще один корабль в ближайшем будущем, если вообще получит, и доля обычного лейтенанта была бы необыкновенно полезна. Мир, без сомнения, очень хорошая вещь, но...

В этот момент леди Бармут приветствовала двух опоздавших, полковника и миссис Рош; Едва знакомство закончилось, как ей сказали, что ужин подан.

Это не была официальная вечеринка, устроенная некоторое время назад, и женщин было недостаточно. Джек обнаружил, что сидит слева от Изобель, напротив лорда Кейта, а другим его соседом был полковник Роше, явно новичок. — Я полагаю, сэр, — сказал ему Джек после нескольких несущественных обменов репликами, — что вы были при Ватерлоо?

«Да, действительно, сэр, — ответил солдат, — и я нашел это очень трогательным переживанием».

— Ты много видел? В тех немногих боях флота, которые я знал, кроме Нила, я почти ничего не мог разобрать из-за дыма; и впоследствии большинство людей давали совсем другие отчеты».

«Я имел честь быть одним из адъютантов герцога, и он почти всегда занимал позицию, с которой он — и, конечно, мы, подчиненные — могли видеть большую часть страны. Как вы знаете, я уверен, что все сражение заняло несколько дней, что, я думаю, необычно для морских сражений, но лучше всего я помню восемнадцатое, восемнадцатое июня, кульминацию.

«Я был бы очень обязан, если бы вы подробно рассказали мне все».

Роше внимательно посмотрел на него, увидел, что он говорит серьезно, очень серьезно, и продолжил: — Ну, ночью шел очень, очень сильный дождь — связь всегда была чрезвычайно затруднена с обеих сторон, гонцы были расстреляны, взяты в плен или просто сбились с пути - но мы знали, что с пруссаками жестоко обошлись при Линьи, потеряв около двенадцати тысяч человек и большую часть своих орудий, что у самого Блюхера была прострелена лошадь и в кавалерийской атаке. Многие из нас думали, что пруссаки не скоро оправятся от такого удара; и что даже если бы они это сделали, нельзя было ожидать, что Гнейзенау, который заменит раненого Блюхера и который не был нашим другом, приведет их в бой. Ночью пришло известие, что Блюхер идет с двумя, а может быть, и с четырьмя корпусами: некоторым это понравилось, но большинство из нас этому не поверило. Я думаю, что герцог так и сделал: во всяком случае, он решил принять бой, заняв Мон-Сен-Жан, Угумон и Ла-Э-Сент с примерно шестьюдесятью восемью тысячами человек и ста пятидесятью шестью орудиями против семидесяти четырех тысяч двухсот орудий Наполеона, и сорок шесть орудий. Французским кавалерийским полкам сильно мешала промокшая от дождя земля, артиллерии тем более, и только после одиннадцати часов утра противник, выстроившийся в три линии на противоположном склоне, примерно на три четверти милю, послал дивизию атаковать Угумон. Они были отбиты: но теперь началось настоящее сражение, когда восемьдесят французских орудий вытянулись, чтобы нанести удар по Ла-Э-Сент, центру, чтобы ослабить силы, размещенные там, перед более серьезной атакой, и…»

— Хотите еще супа, сэр? — спросил слуга.

— Уходи, Уоллоп, — воскликнул лорд Бармут: весь стол внимательно прислушивался к отчету Роша, который, безусловно, был самым информированным и авторитетным из тех, что они когда-либо слышали. — Сэр, — продолжал лорд Бармут, когда Уоллоп исчез, — могу ли я попросить вас положить одну-две бутылки или несколько кусочков хлеба в жизненно важные места, чтобы мы, простые матросы, могли следить за маневрами?

— Конечно, — сказал Рош, хватая корзину с булочками. — Это всего лишь грубое приближение, но оно дает общий смысл — Угумон, Ла-Э-Сент, центр императора прямо по ту сторону стола, Парижский лес и еще какие-то леса за ним, в конце лорда Бармута. Теперь этот кусок хлеба - Угумон, а на возвышении стояло основание разрушенной мельницы: я был на нем, глядя на общий порядок, осматривая местность своим биноклем, и я увидел любопытное движение на краю леса у Шапель Сен-Ламбер: темная масса, темно-голубоватая масса — берлинская лазурь. Я сосчитал фигуры так трезво, как только мог, а затем спрыгнул вниз. Я сказал: «С вашего позволения, сэр: по крайней мере один прусский корпус продвигается из Сен-Ламбера, примерно в пяти милях отсюда». Это было примерно в половине пятого. Герцог кивнул, взял мою трубу и направил его на императора: через несколько минут французские штабные офицеры уже неслись в разные стороны. Кавалерийские эскадроны и часть пехоты оставили свои позиции, двигаясь в сторону пруссаков; в то время как в очень короткое время маршал Ней атаковал центр союзников. Но его людям не удалось взять штурмом Ла-Э-Сент, и две кавалерийские бригады лорда Аксбриджа промчались прямо над ними, захватив двух орлов, но сильно поплатившись, когда свежие вражеские эскадрильи атаковали их с фланга».

«Пожалуйста, сэр, — спросил мистер Райт, ученый джентльмен, — что такое орлы в этом смысле?»

«Почему, сэр, они у нас почти такие же, как флаги: позор проиграть, триумф выиграть».

— Спасибо, сэр, спасибо. Надеюсь, я не прервал вашу речь — это было бы катастрофой.

Рош поклонился и продолжил: — Затем Нею пришлось снова атаковать Ла-Э-Сент: после ужаснейшей канонады союзники отступили в поисках лучшего прикрытия. Французы приняли это за настоящее отступление и пустили в ход сорок три эскадрона кавалерии. Но на этом возвышенном, уступчивом участке лошади могли только бежать рысью, и их всадники обнаружили пехоту союзников, построенную непроницаемыми квадратами: они были сметены артиллерийским огнем, и кавалерия союзников погнала их вниз по склону. Но теперь французские кирасиры и кавалерия Имперской Гвардии были посланы вперед, а их отступающие друзья следовали за ними - всего восемьдесят эскадронов. Восемьдесят эскадрилий, сэр! Это была самая яростная атака, какую только можно себе представить: такой борьбы я никогда не видел. Но они не смогли прорвать каре союзников: и в конце концов и они были вытеснены с холма. И вот Бюлоу вступил в бой с войсками, посланными против него Наполеоном - это было примерно без четверти пять - сначала с некоторым успехом, взяв Пласенуа: как раз в центре, сударыня. Однако подкрепление вытеснило его, и Наполеон приказал Нею взять Ла-Э-Сент: это он выполнил, поскольку удерживавшие его войска израсходовали все свои боеприпасы. Но герцог, не смущенный потерей своей ключевой позиции, послал все, что мог, для укрепления центра; к этому времени в бой вступили еще два прусских корпуса. Не буду вдаваться в подробности — я сам дохрип, а вы чуть не умерли от голода, — но скажу только, что при подходе прусского корпуса Цейтена герцог мог перебросить со своего правого фланга две свежие кавалерийские бригады для усиления центра: момент первостепенной важности. Но теперь Наполеон изо всех сил атаковал по всей линии, посылая имперскую гвардию. Они сражались с очень большим мужеством, но им уже не хватало людей. Когда гвардия отступила, пруссаки Цейтена прорвались через часть французского фронта, насквозь: и это был конец. Некоторые гвардейские батальоны устояли, но и им пришлось присоединиться к общему разгрому. Прошу прощения, мэм, — сказал он Изобель Бармут.

— Ни в коем случае, полковник, ни в коем случае. Мне это показалось совершенно захватывающим, тем более, что я мог разглядеть различные направления. Спасибо Вам большое.' Она тайком кивнула внимательному Уоллопу, и обед возобновился в своем величественном темпе.

Когда все закончилось, и люди сидели над своим порто, а два адмирала и мистер Райт во главе стола оживленно говорили о проблемах рыскания в связи с проблемой нового такелажа, Джек сказал Роше: Я никогда не имел чести встречаться с герцогом Веллингтоном: ведь он должен быть очень великим человеком?

— Да, он такой: и он может говорить очень хорошие вещи, только прямо, вот так — не преднамеренно.

— Не могли бы вы рассказать мне одну или две?

— Увы, у меня плохая память, особенно на цитаты. Среди ночи они могут вернуться ко мне, но не по команде. Тем не менее, я помню, что когда мы после этого катались по полю и когда увидели крушение площади Иннискиллингс и ужасающее количество убитых, он сказал мне: «После проигранной битвы самое большое несчастье — когда битва выиграна». И снова, много позже, когда мы двинулись во Францию: «Это было чертовски серьезное дело — мы с Блюхером потеряли тридцать тысяч человек. Это была чертовски приятная вещь - самая приятная вещь, которую вы когда-либо видели в своей жизни... Ей-богу! Я не думаю, что это было бы сделано, если бы меня там не было».

Наступила долгая пауза, во время которой моряки и эксперт страстно говорили о различных течениях между европейским и африканским берегами, а Джек и Роше ходили взад и вперед по террасе снаружи, куря сигары. После полдюжины поворотов Роше сказал: — Однажды он также сказал, что его люди были отбросами земли или, может быть, простыми отбросами земли. Это было задолго до Ватерлоо: он, кажется, довольно часто говорил это, и я впервые узнал об этом из вторых рук. Я скорее возмутился словами, формируя свое суждение от людей, с которыми я служил; но, уверяю вас, они вспомнились мне с полным убеждением на обратном пути в Париж, сопровождая больных и раненых, которым не было места в Брюсселе: пьянство, бунт, неповиновение, воровство, мародерство и открытое изнасилование... а мы в номинально дружественной стране - тошнило совсем. Люди проректора были очень активны и каждое утро ставили треугольники — мы используем их для порки, — но это не помогло, и я был искренне рад, что их всех захлопнули в казармах Колиньи чтоб избавиться от всего. В конце концов я пришел к заключению, что люди, подвергнутые очень строгой дисциплине, могут вести себя как дьяволы, как только они освобождаются от нее. Во всяком случае, это соответствует моему опыту.

Джек кивнул, говоря: «Да, да, я уверен». Но его тон подразумевал, что, хотя слова были вполне справедливы по отношению к армии, матросы в целом были другой природы.

— Входите, дорогой Коз, — позвала Изобель в открытую дверь, — или ваш кофе будет не более чем прохладным.

На пути от верфи к дому лорда Бармута Джек Обри заметил темное, угрюмое, упрямое, зловещее облако в глубине своего сознания, но, несмотря на его почти осязаемое присутствие, он наслаждался этим вечером. Он очень любил Куини и (хотя и по-другому) Изобель. Он полностью насладился рассказом Роше; и даже его последний микроскопический повод для недовольства - тепловатый кофе - рассеялся появлением прекрасного крепкого чайника, почти слишком горячего для питья, а затем и хорошего бренди.

Но теперь, когда он спускался к внешним батареям, верфи и, конечно же, к городу, угрюмая туча надвинулась на передний план его разума, и дух его угас вместе с дорогой. Кое-где она была выбита из скалы для прохода тяжелых орудий, и в этих лощинах он был вполне защищен от ветра и рассеянного гула города, хотя и не от его зарева, отражавшегося от высоких, ровных облаков.

Он только что устроился на валуне в одном из этих укромных уголков, когда обнаружил, что отдал Роше последнюю из своих сигар: это было досадой, но только умеренной, и она снова вернула его мысли к замечаниям солдата о мужчинах, освобождение от строгой дисциплины и их последующее превышение. — Нет, — сказал он. — Моряк — другое животное. Он встал, пошел дальше и свернул с просеки на равнинный склон холма, и там ветер донес до него очень сильный, совершенно знакомый голос Хиггса. «Нет никакого военного положения», — воскликнул моряк, очевидно, обращаясь к довольно многочисленной группе в еще незаконченном восточном конце садов Аламеда. «Военного положения нет. Война окончена. В любом случае, «Сюрприз» больше не военный корабль, а исследовательское судно. Они ничего не могут нам сделать. У нас есть деньги, и мы можем делать то, что чертовски хорошо, пожалуйста. Военного положения нет, и мы свободны.

— Уилкс и свобода, — воскликнул кто-то, пьянее всех.

«Там купцы взывают о руках, плачут о руках. Восемь фунтов в месяц, все найдено, бесплатный табак и лучшие продукты. Я собираюсь домой.' За этим последовало немало аплодисментов, но громадный голос Хиггса заглушил их криком: «Нет никакого военного положения». Мы не рабы.

— Мы не рабы, — кричали остальные, с ритмичным ударом топая по земле.

Этот распад команды фрегата, этот распад общины был, конечно, тем мраком, который он сдерживал во время обеда и своего счастливого вечера с Изобель и Куини. Он не мог не быть там, поскольку Джек был соленым морем, прекрасно осознавая его движения и движения тех, кто плыл по нему. Он сознавал недовольство рабочих еще до того, как оно было сформулировано: естественно, после окончания войны они хотели вернуться домой и развлечься. Но он не собирался терять ни корабль, ни путешествие, если оно могло помочь.

Они были разношерстные, теперешние Сюрпризовцы: адмиралу пришлось доводить его до военного состава, когда Джеку дали эскадру, и ни один капитан в здравом уме не собирался сдавать своих лучших людей: некоторые из несчастных, которые попадались, больше подходили для благотворительного фонда, чем для военного корабля, но большинство из них принадлежало к низшим, более глупым, наименее квалифицированным мореплавателям, способным тянуть веревку, но не более того: естественные члены афтергарда. Теперь, однако, полные жизни, полные джина и восхищения Хиггсом, они построились позади него и через несколько мгновений маршировали в город, крича: «Нет никакого военного положения».

— Может ли это быть правдой, капитан Обри? — спросил голос позади него. — Неужели нет военного положения?

'Г-н. Райт? Как очень приятно тебя видеть. Что касается состояния закона, то в этом случае, как и почти во всех других, я совершенно невежествен: но если бы я был дома, то как судья я бы склонен был прочитать Закон о бунте».

Они шли вслед за матросами, и когда крик о рабстве вдруг оборвался при виде огромного костра на перекрестке — целых двух телег и бесчисленных пустых бочек, — вокруг которого против часовой стрелки плясали люди, — Джек сказал: — Я знаю, что Мэтьюрин будет очень сожалеть, если не увидит вас. Я не могу пригласить вас на корабль, он сильно пострадал при столкновении. Но мы с ним вместе ужинаем в «Короне», и мы были бы счастливы, если бы вы присоединились к нам.

'Корона? Действительно очень счастлив. Случилось так, что я остановился в «Жорже», и мне придется сначала зайти туда... и, простите меня, сэр, этот переулок ведет меня в боковой двор, минуя многолюдную площадь.

— Так оно и есть, — сказал Джек. — Так и есть: тогда скажем, около десяти часов? Мэтьюрин и я приедем и заберем вас, так как на улицах так много людей.

Джек Обри, высокий, солидный и даже массивный человек в своем пост-капитанском мундире — золотые эполеты чудесно расширяют человека, особенно при свете костра, — достаточно легко пробрался сквозь кружащуюся толпу и направился к кабинету инспектора, где, если он не застал никого из высокопоставленных лиц, то хотел оставить записку: но на повороте в Ирландский город дорогу ему преградила такая плотная масса людей и такая громадная нестройная громкость звука, что даже его шестнадцать стоунов не помогут: и очень скоро его заблокировали и сзади. Посередине шла ожесточенная битва между Канопусами и Мальтами, насколько он мог разглядеть, в то время как по правую руку отряд решительных моряков врывался в большой винный магазин, защищаемый столь же решительным отрядом хорошо вооруженной охраны; а там, на дальней стороне, было видно, что публичный дом - весьма известный публичный дом - взят штурмом, и его голые обитатели пытаются бежать через крышу, преследуемые еще более решительными матросами.

Стоя, зажатый, не в силах ни наступить, ни отступить, кашляя дымом разных пожаров, он размышлял о своем доселе убеждении, что солдаты и матросы, в общем, совершенно разные существа. «И, возможно, они тоже: но, возможно, выпивка в очень больших количествах может сделать разницу менее очевидной».

В этот момент душераздирающий звук труб справа прорезал звериный лай и визг посредине, и через несколько минут большой, прекрасно дисциплинированный и решительный отряд войск с примкнутыми штыками вышел по двойному пути с трех улиц, очистив дорогу с удивительной скоростью и эффективностью: за ними следовали простые констебли и им подобные, которые хватали очевидных преступников и волокли их, связанных, к телеге, запряженной мулом, используемой для ночного вывоза.

Джек шел по безмолвной площади, время от времени приветствуемый солдатами: блаженная обыденность, казалось, снизошла на Гибралтар (хотя еще были далекие огни и то, что, вероятно, было далеким громом, а не бушующей толпой), и она стала почти идеальной, когда несколько носильщиков и младшие служащие в канцелярии инспектора заявили, что никто из вышестоящих чиновников не был в здании последние три часа. Прекрасная обыденность и в больнице, где Джек сидел на скамейке снаружи, пил ледяную смесь вина, апельсинового и лимонного сока через соломинку и наблюдал, как Арктур становится все яснее с каждой минутой.

«О, Джек, как я надеюсь, что ты не ждал долго. Адские шлюхи никогда не говорили мне, что ты был там, и я обменивался глупыми, светскими разговорами целый век и даже больше. Брат, у тебя плохое настроение.

'Да. У меня был восхитительный обед - милый старый мистер Райт был там: мы должны привести его в Джордж сегодня вечером, чтобы поужинать с нами - и полковник Рош, один из адъютантов Веллингтона, дал мне такой отчет о сражении - как я если бы вы его услышали. Но на обратном пути я наткнулся на кучу Сюрпризовцов: и вот что я вам скажу, Стивен: Сюрпризовцов как корабельной компании больше не существует: я боюсь новых отбросов и, прежде всего, этого несвоевременного и чрезмерного вознаграждения... деньги его уничтожили. Как бы я хотел, чтобы у нас не забрали наших морских пехотинцев. Он замолчал. Затем через некоторое время он сказал: «Я думал поговорить с офицерами и спросить каждого, на сколько в его дивизии он может рассчитывать. Я подумал о том, чтобы собрать людей и сказать тем, кто хочет продолжать со мной, перебраться на правый борт, а остальным — на левый. Я думал о многих вещах, но положение в военно-морском и гражданском праве в том, что касается «Сюрприза», и моих полномочий на его борту совершенно неясны, и я ничего не сделаю, пока не поговорю с лордом Китом завтра утром.

— Я уверен, что это разумно, — сказал Стивен, видя, что Джек не намерен продолжать. — Закон — ужасная штука, с которой нужно связываться. Однако я буду радоваться компании мистера Райта. Мы привезем его в «Джордж», кажется, вы сказали?

— Да, и я возьму Киллика и Гримбла, чтобы защитить его от прессы.

Но у Джорджа люди в доме стояли ошеломленные. — Вы доктор, сэр, я полагаю? — спросила миссис Уэббер. Стивен согласился. — Тогда, пожалуйста, не могли бы вы подойти и увидеть его? Бедный старый джентльмен был сбит с ног и ограблен тремя пьяными матросами прямо у нашего подъезда. Уэббер выстрелил из конного пистолета, но он не стрелял. Тем не менее, наши люди привели его и вынесли наверх. Сюда, сэр, будьте так любезны.

Когда Стивен снова спустился, он сказал в ответ на вопросительный взгляд Джека: «Несколько синяков и ушиб локтя, но, к счастью, ничего не сломано. Но для очень пожилого человека эмоциональное, духовное расстройство почти эквивалентно сломанной конечности для энергичного юноши. Да: ему определенно за восемьдесят — он был избран в королевский двор еще до того, как кто-либо из нас был осужден, — и древние, когда они не полностью погружены в себя...

Киллик стоял, покачиваясь, в дверях, но, увидев, что доктор вряд ли остановится еще какое-то время, ворвался: - Что, по словам миссис Уэббер, пожилому джентльмену понравится немного жидкой каши? Кодль? Голос у него был тяжелый и невнятный, но чувство того, что прилично пост-капитанскому стюарду, удерживало его более или менее в вертикальном положении, и когда он получил и понял ответ Стивена, он сказал: «Тогда я скажу Гримблу, чтобы он шел в «Корону» и попросил, чтобы ваш ужин был накрыт через полчаса, а я должен пойти и принести вам чистые ночные сорочки».

«Сюрпризовцы», поскольку их корабль был едва пригоден для жизни, были разбросаны по городу, большинство офицеров в «Короне», помощники капитана и старшие уорент-офицеры в «Синем вепре», в то время как большая часть корабельной команды разместилась в заброшенном наборе казарм, еду и пиво, поставляемый верфью в обмен на припасы, снятые с фрегата - «Ничего даром, и очень мало за четыре пенса» — неизменная доктрина Продовольственной конторы — бараков, которые охранялись с некоторой помпой спереди, но чьи прачечная и судомойни выходили на убогий переулок.

Однако «Корона» была цивилизованным местом, где часто останавливался Джек, когда у него были деньги, — местом, где у него и Стивена была красивая гостиная и по спальне у каждого, — и это было совсем не похоже на корабль, так что он пришел довольно естественно, капитану Обри было предложено пригласить на завтрак двух своих офицеров: Хардинга, первого лейтенанта, и Уэвелла, третьего. Около двух часов ночи город был и до сих пор стоял в почти сверхъестественной тишине: все руки хорошо выспались после крайне тяжелого дня, и теперь все руки принялись за завтрак с великолепным усердием.

— Могу я еще раз побеспокоить вас по поводу сосисок, мистер Уэвелл? спросил Джек; и, взяв блюдо, сказал: «Доброе утро, мистер Сомерс. Ты к нам присоединишься?'

— Доброе утро, сэр, — сказал расстроенный молодой человек. «Мне очень жаль беспокоить вас — очень жаль приносить такие неприятные новости, — но я боюсь, что большинство рабочих дезертировали». Он видел, как все солдаты, кроме тех, кто получил увольнение на берег, укладывались в свои гамаки при выключенном свете: он говорил с ответственными помощниками боцмана и квартирмейстерами и отдал соответствующие приказы сержанту, командующему солдатами у внешних ворот. В казармах оставалось еще несколько десятков старых Сюрпризовцов: они горько жаловались на доковую еду, но ничего не знали об исчезновении своих товарищей по кораблю, вообще ничего.

-- Вероятно, они перешли Лайнс в Испанию, -- сказал Джек. -- Многие из них отважились бы пройти по ней домой. Садитесь, мистер Сомерс, и выпейте по крайней мере чашку кофе и кусочек тоста. Я должен послать в монастырь - их люди почти наверняка получат новости о дезертирах. А мистер Хардинг, пожалуйста, организуйте сбор на борту в полдень. А теперь, если вы простите меня, я должен пойти и нанести ранний утренний визит адмиралу.

Адмирал, о котором идет речь, был не Бармут, который, хотя и вежливый, не был ни очень благожелателен, ни, в делах такого рода, с их странными, двусмысленными обязанностями, не был источником мудрости: не Бармут, а лорд Кейт, друг Джека с самого ранних дней и человек с огромным военно-морским и административным опытом.

Поэтому он постучал в дверь Кита, и встревоженный, поникший слуга (старый знакомый) провел его в столовую, где сидела Куини, машинально макая тарелку с овсянкой. «О, Джек, — воскликнула она, — такие жалкие новости из Таллиаллана…»

Таллиаллан был очень значительным поместьем в Шотландии, принадлежавшим адмиралу — поместьем, которое он чрезвычайно ценил, — и оказалось, что человек, который следил за ним, человек с очень широкими полномочиями и обязанностями, максимально использовал их, скрываясь с очень большой суммой денег и оставив Таллиаллан в долгах и сильно обремененных. — Я никогда не видела Кита таким взволнованным, — сказала Куини. «Как будто его поразила болезнь... он сидит и пишет письма со всей скоростью, на которой летит его перо, а потом рвет их. Но я скажу ему, что ты зашел, дорогой Джек.

Возвращаясь, разгоряченный и уставший от горько разочаровывающей прогулки под палящим солнцем почти в зените — суконный мундир скорее тюрьма, чем защита, — возвращаясь таким же неосведомленным о своем точном юридическом статусе и полномочиях, как и в начале пути, — капитан Обри обнаружил, что Стивен и доктор Джейкоб сидят на веранде «Короны» и курят кальян. И Стивен, и Джек привыкли к внезапным появлениям и исчезновениям Джейкоба: Джек объяснял это тем, что он был не только медиком, но и натуралистом, почти с той же энергией и с одобрением, почти доходящим до энтузиазма, какие мог бы употребить Стивен - натуралист, который мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится.

«Как я счастлив видеть вас, доктор Джейкоб; Я надеюсь, вы достаточно выздоровели?»

— Полностью выздоровел, благодарю вас: простое кровопускание, сэр.

— Я сердечно рад этому, — сказал он, устало садясь на ступеньку. — Осмелюсь сказать, Матюрин рассказал вам о нашем несчастье?

— Да, сэр, и я сказал ему, куда они ушли.

— Я полагаю, через границу?

— Нет, сэр: они пересекли всю Скалу и спустились в Каталанскую бухту, где рыбаки погрузили их всех в три лодки, переправили на испанский берег под Сан-Роке и там высадили. Каждая стоила две с половиной унции серебра».

«Пожалуйста, как вы узнали?»

«Почему, я спросил рыбака, сэр».

— Сэр, — сказал Хардинг, — простите, что прерываю, но сбор, который вы призвали, состоится в полдень, если это удобно.

«Совершенно удобно. Сделайте так, мистер Хардинг: и если будете проходить мимо бара, попросите, пожалуйста, принести кувшин очень холодной сангрии и по крайней мере четыре стакана.

Сбор был, конечно, не очень радостным событием — в ответ на неизбежный вызов первого имени последовало тяжелое, смущенное молчание, а к имени Андерсона была добавлена заглавная «Б», «Б» — «бегах», один из очень многих дезертиров Джека, был известен как командир, но он не спрашивал цифр и, судя по тону его офицеров, ожидал, что все будет гораздо хуже. Большинство старых и ценных Сюрпризовцов было там: он приветствовал каждого по имени: «Ну, Джо, как дела?» — Дэвис, я рад тебя видеть; но ты должен показать эту свою голову доктору», — и они ответили с такой явной и личной доброжелательностью, что это компенсировало отсутствие многих хороших моряков, не говоря уже о членах афтергарда.

Этот странный обнадеживающий сбор происходил на борту пришвартованного корабля, его носовая часть находилась в невозможном положении, чтобы позволить плотникам — гипотетическим плотникам — справиться с некоторыми подпружиненными прикладами; и закончилось оно самыми приятными словами Хардинга: «Сэр, мистер Дэниэл сказал мне, что Рингл только что причалил».

— Я очень рад это слышать, — сказал Джек, у Рида, несомненно, будет сообщение для лорда Кейта: пожалуйста, передайте, что, когда он передаст его, я буду счастлив, если он отобедает со мной. А пока посмотрим на обломки реев с чипсами.

Там они стояли или, вернее, пригнулись, прямо вперед, и то, что обычно было бы далеко внизу: теперь их глаза привыкли к темноте, и при свете фонарей они смотрели на нагрудные крючки - на ужасные надрезы вокруг нагрудников - и вздохнул. — Послушай, Чипс, — обратился Джек к плотнику, — я думаю, ты прекрасно знаешь, что порт не собирается ничего делать со всем этим в течение долгого-долгого времени. Есть ли у кого-нибудь из ваших товарищей-плотников по коммерческой стороне и древесина, и мастерство, чтобы позволить нам выйти в море и пробраться в Фуншал, к месту да Соузы?

-- Что ж, сэр, -- сказал плотник, -- я знаю небольшую фирму частных плотников прямо под бухтой Росия. Однажды я плавал помощником капитана, а на днях он показал мне красивую древесину у себя во дворе. Но это то, что вы могли бы назвать каретной торговлей, и очень дорого. А чтобы что-нибудь сделать здесь, на царском дворе, им пришлось бы явиться тайком и подсластить многие пальмы.

«Можете ли вы дать мне какую-нибудь цифру?»

— Боюсь, это будет не меньше десяти гиней в день, и дерево сверху.

«Ну, Чипс, пожалуйста, дерзайте», — сказал Джек. — И, пожалуйста, передайте своим друзьям, что они получат прекрасный подарок, если, по их совести, мы сможем уплыть до новолуния.

Они со Стивеном покинули корабль и пошли вдоль мола, глядя на восток, на белые расстилающиеся паруса Рингла, пока он боролся с ветром, продвигаясь вперед; и в этом полном уединении Джек сказал: «Кажется, я принял решение. Весьма вероятно, что друзья Чипса подлатают ее достаточно хорошо, чтобы мы могли надеяться добраться до Мадейры и довольно хорошего двора, который должен проводить нас домой.

— Домой, брат?

— Ну да: во-первых, во двор Зеппингов, лучший двор в королевстве, который его практически заново отстроит. А во-вторых, собрать адекватный экипаж, экипаж настоящих моряков. Наша южноамериканская авантюра требует сильной команды, даже если не обращать внимания на наши стычки с чилийцами. Съемка, настоящая съемка этих берегов — но ведь вы знаете о погоде и приливах Горна — требует действительно опытных моряков на борту геодезического корабля.

«Всему миру жаль, что эти несчастные ребята сбежали».

-- Да, было: к тому времени, когда мы обогнули Горн, боцман и его товарищи, не говоря уже о стараниях офицеров и моих собственных, могли бы превратить разношерстную половинку в нечто вроде настоящих моряков. . Впрочем, я их не виню. У нас не было ничего особенного, чтобы предложить им, кроме тяжелой работы, скудного подношения и жесткой лжи - никаких призов и отпуска на родину. Это правда, что когда даже равнодушные моряки перестанут быть востребованными — что произойдет через месяц или два — и как только их деньги будут потрачены, что, вероятно, произойдет намного раньше, стоянке в «Сюрпризе» можно будет позавидовать. Но что касается нас, то я вполне уверен, что смогу набрать достаточно действительно боеспособных моряков, оплаченных с кораблей Кинга заключением мира, чтобы сформировать сильную команду, способную сражаться с кораблём. В настоящее время мы можем справиться с ней с теми добрыми душами, которые остались, но мы не могли бороться с ней. Ты кажешься не совсем счастливым, брат?

«Меня беспокоят чилийцы. Все это — нынешний ремонт, размышления на Мадейре — на все это уйдет целый альманах времени, а чилийцы полны революционного задора, жаждут немедленных или почти немедленных результатов. Будут ли они ждать?

«У них нет выбора. Не каждый день правительство снаряжает военный корабль, чтобы составить карту их вод и совершать в пути небольшие добрые дела.

— Что ж, надеюсь, вы правы, мой дорогой. Но не забывайте, что они иностранцы.

— Конечно, это очень против них, бедняги. Тем не менее, судя по тому, что вы мне рассказали, они уже много лет очень твердо настроены на независимость. Я полагаю, в этом нет ничего легкомысленного или восторженного? Когда мы будем в Лондоне или где-нибудь еще, если уж на то пошло, не хотите ли вы, чтобы я поговорил с главами миссии и изложил им дело простым морским языком? Их нельзя будет не убедить.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/84303/534702

Переводчики: nemox