Готовый перевод Eugenio Fuentes. Las manos del pianista / Эухенио Фуентес. Руки пианиста (Рикардо Купидо-4): 4. Терраса

Чувствуя слабые удары тока, пробивавшиеся сквозь пластыри, Мартин Ордиалес оглядывал зал физиотерапии. Твердые блестящие приборы, игра световых зайчиков на стенах, складные носилки, фантастический свет лазерных ламп, ультразвук и интенсивно-красный свет... С тем же успехом это мог быть застенок Инквизиции в современном варианте.

Было какое-то парадоксальное сходство между инструментами для спасения жизни и орудиями пытки. Жгут, которым перетягивают раненую конечность, можно затянуть до крови; колесо, разминающее закостенелые из-за травмы, старости или артроза суставы, может жестоко растянуть их, подобно средневековой дыбе; ремни и шкивы, помогающие сращивать сломанные кости, если повернуть их на долю. сантиметра, могут вывихнуть их еще болееболезненно; электрический ток, который сейчас сводит судорогой его воспаленные жилы, отличался от такой же пытки в военных застенках лишь величиной напряжения.

Ну, что ж, такова жизнь, - подумал он. То, что может принести большую пользу, может также и убить; тот, кто держит в своих руках твоё счастье, держит и твое несчастье; женщина, которую ты любишь, тобой пренебрегает. Любовь, как говорится - это сплав противоречий, где нормальное мирно соседствует с аномальным.

Электрический ток резко прекратился по прошествии двух запрограммированных минут. Тогда он отклеил пластырь и сел на стул в ожидании. Его место занял другой пациент, и глядя, как сокращаются мускулы при каждом разряде, отпустил грубую шутку о превосходстве электрического тока перед виагрой, вызвав хор смешков.

Тогда физиотерапевт велел ему лечь на кушетку, нанес мазь на локоть и принялся массировать, погружая пальцы в мускулы его предплечья, пока не нашел болезненную точку, которую методично разминал, причиняя боль. В первый день Мартин протестовал, но тот ему сказал, что, чем больнее, тем эффективнее лечение. Хотя он никогда не доверял методам лечения, основанным на идеях о страдании и боли, тем не менее, он промолчал, а вскоре и сам заметил явные улучшения.

Наконец, массаж закончился, и Мартин Ордиалес направился к последнему аппарату: прибору инфракрасного излучения. Он сам выставил время и излучение и сел спиной к стене, где не было зеркал. Подняв голову, он увидел, кап вдруг закачался стул, на котором сидела девушка лет восемнадцати - двадцати, на которой вчера был ортопедический воротник.

Тогда кто-то сказал, что она попала в аварию на мотоцикле. Он хотел было позвать на помощь, но один из физиотерапевтов тоже заметил неладное и бросился к девушке, чтобы поддержать ее. Из кабинета тут же вышел главврач клиники, и они вдвоём уложили ее на кушетку и подняли ее ноги, чтобы облегчить приток крови к голове. Кое-кто из пациентов предложил свою помощь, но те вежливо отказались, сказав, что девушке нужен свежий воздух. Рядом с ними остался только один пожилой мужчина, тоже оказавшийся врачом.

Тип, что перед этим распинался про "Виагру", сказал, что это всего лишь обморок. Остальные, казалось, с ним согласились. Однако, прошло несколько минут, а девушка так и не пришла в сознание. Пациенты переместились от кушетки на другую сторону зала; с каждой минутой они казались все более обеспокоенными и испуганными.

Со своего места Мартин Ордиалес видел лишь ноги девушки, обутые в кроссовки, которые время от времени начинали мелко дрожать. Обморок длился слишком долго. На лицах главврача и дежурного медика застыла тревога. Они о чем-то неслышно перешептывались, после чего врач принялся делать ей массаж сердца, в то время, как главврач делал ей искусственное дыхание рот в рот, как делают утопленникам.

К тому времени все уже поняли: случилось нечто очень серьёзное. Приборы, электронные табло, велотренажеры, ремни, колеса, натяжители... Все в этом зале погрузилось в молчание, предчувствуя трагедию и не желая видеть агонию. Часы, казалось, остановились, цифровые счетчики замерли на нуле, лампы почти погасли.

Там, где прежде наблюдалось движение, теперь все замерло, подчеркивая аномальность ситуации. Физиотерапевт вызвал "Скорую помощь", и вскоре за окнами мелькнул желтый свет фар. Вошли врач, медсестра и двое санитаров с носилками. Девушке, которая наконец пришла в себя благодаря искусственному дыханию и массажу сердца, тут же поставили капельницу. Пошептавшись о случившемся, девушку уложили на носилки и унесли.

Дыхание беды в эти минуты носилось по залу, не желая его покидать. Все присутствующие, так или иначе испытывавшие боль, поневоле задумались: а что, если их собственные боли - не что иное, как симптомы какой-то скрытой болезни, коварной и неизлечимой? И хотя никто не хотел даже думать о возможных осложнениях своих травм, и все постарались снова заняться своими делами, некоторые пациенты все же вышли на улицу, чтобы снять напряжение сигаретой.

Физиотерапевт велел всем вернуться на свои места. Мартин Ордиалес и старый врач, помогавший откачивать девушку, сидели рядом под лампой инфракрасного излучения.

- Что с ней случилось? - спросил Мартин.

Врач пристально посмотрел на него, прежде, чем ответить.

- Думаю, ей немного оставалось.
- Немного?

- Это не простой обморок. Эта девушка пережила остановку сердца. Сначала у нее была тахикардия, а потом у не пропал пульс и на время остановился кровоток, возможно, на минуту. Когда я, поднял ей веко, зрачок не отреагировал. Клиническая смерть.

- И все из-за травмы шеи?
- Не могу утверждать. Возможно, да.

Мартин Ордиалес закрыл глаза. Слова врача подтвердили его предчувствия, возникшие несколько раньше: порыв ледяного ветра, пронёсшийся по залу, оказался именно тем, чему он не мог подобрать иного названия: дыханием смерти. Он чувствовал, как оно носится по залу, выбирая себе жертву, подобно человеку, который вошел в переполненное помещение и теперь оглядывается вокруг, ища знакомое лицо.

К него было ощущение, что эта девушка, почти девочка, на протяжении этой долгой минуты стояла перед выбором: смерть манила ее, тянула жизнь из ее бескровных вен, затягивая в мир теней. Случайное присутствие врача, что сейчас грел свою морщинистую шею под лампой инфракрасного излучения, среди пациентов клиники, мгновенно отогнал её.

Но не всегда рядом оказывается врач, чтобы противостоять слабости тела, - подумал он. Мартину Ордиалесу вспомнился молодой рабочий, погибший несколько месяцев назад на объекте. Он тоже был молод: лет двадцати - двадцати двух, чуть постарше этой девушки, - и родился в той же деревне, что и он сам. Он упал с лесов и разбился, ударившись о бетон.

Безусловно, это была халатность со стороны компании, не поставившей прочную защитную сетку, но он уже заплатил за это, и не только деньгами - во избежание дисциплинарных санкций, но еще и угрызениями совести. Он до сих пор не мог забыть отчаянных криков его старшего брата, наблюдавшего его агонию, и той нежности, с какой его руки, измазанные цементом, гладили лицо умирающего и отирали кровь, стекавшую из уголков его губ - признак безнадежного конца.

Каким же хрупкими оказываются кости при ударе о кирпичи при падении с высоты, какой нежной оказывается плоть перед стальным кабелем, когда она рвется, если затянуть слишком туго, и вздувается, как под ударами хлыста; какой непрочной оказывается наша кожа против железного штыря, который словно всегда ждет свою жертву, глядя прямо в небо! Какой парадокс, что наше тело, созданное для наслаждения, так же подвержено боли. Как странно, что то, что дает нам величайшее счастье, может стать причиной огромной боли, как женщина, способная как вознести тебя к вершинам рая, так и низвергнуть в пучину отчаяния!

Сколько раз ему хотелось уйти из этой профессии, уйти от риска, от постоянных скандалов с совладельцами, от покупателей, которые становились все более требовательными, от утомительных бюрократических процедур и неизбежных обвинений в коррупции, от капризов архитекторов, наблюдения за рабочими, грабительства поставщиков и слезливых оправданий неплательщиков. Сколько раз ему хотелось бежать от них от всех куда глаза глядят! Если бы Алисия согласилась, он бы бросил все и уехал бы вместе с ней туда, откуда нелегко будет вернуться.

***
Он всегда считал, что сердце мужчины умирает в сорок лет. То есть, под этой цифрой он понимал не точную дату, а лишь символ - а также предупреждение! - середины жизни. Он часто слышал, что в это время угасают страсти и тревоги, и тоскующая душа начинает искать менее благородных удовольствий.

В какой-то момент между молодостью и окончательной зрелостью в душе поселяется разочарование, и никаким утопиям не под силу ее изгнать. Он нисколько не сомневался в этом своем убеждении и до недавних пор был уверен, что его душу уже покинул огонек ожидания и веры, превращающей молодость в благодатную почву, принимающую любые сюрпризы, превращая их в хорошие новости.

Он жил один; однако, если он до сих пор не обзавелся спутницей жизни, то вовсе не потому, что не было кандидаток в жены или любовниц, готовых узаконить отношения. Нет, он оставался один потому, что никогда не хотел брать на себя обязательства, зная, что ему придется чаще отказывать жене, чем делить с ней трудности и проблемы. Но он никогда не считал, что в нехватки его веры виноваты женщины.

Дело было в нем самом: это он не чувствовал в себе того внутреннего огня, без которого все клятвы в вечной любви, в вечной верности, вечно быть рядом оборачивались ложью и бессмыслицей. А кроме того, он знал, что требует очень много - быть может, даже слишком много: Женщина, которая любит, это не та, про которую ты уверен, что она не сделает тебе зла, также необходимо быть уверенным, что она сделает тебя счастливым. Таким образом, в свои сорок два года он был уверен, что сердце его - не более чем внутренний орган. Мартин Ордиалес уже не ждал от жизни никаких радостей.

И, тем не менее, он был в том возрасте, когда мужчин внезапно охватывают сильнейшие любовные переживания. Когда в "Стройпараисо" пришла Алисия, все круто изменилось. Ее шестимесячный срочный договор вскоре превратился в бессрочный, потому что она с самого начала проявила интерес к работе, способность принимать решения и легкость в обращении со всеми работниками.

Мартин Ордиалес не знал, насколько повлияла ее работоспособность на его чувства, которые он начал испытывать к ней, но у человека вроде него, целиком посвятившего себя компании, такой интерес к работе не мог не вызывать восхищения. И в один прекрасный день он вдруг обнаружил, что ему очень нравится, когда она сопровождает его на объекты.

Ему нравилось смотреть, как она надевает каску и поднимается вверх по пролётам, на которые еще не установили ступеньки; нравилось предлагать ей руку, чтобы помочь перепрыгнуть через препятствие или спуститься с высоты; нравилось, как она раскладывает план объекта на баке или на кладке кирпичей, чтобы проверить точность чертежа перегородки или водосточной трубы. Он даже иногда брал ее с собой для выбора материалов - паркета или краски, древесины или штукатурки - хотя это была исключительно прерогатива троих совладельцев.

Как-то вечером он пригласил её на ужин в надежде, что там, в ресторане Европа, вдали от планов, кирпичей и цемента, вечерняя прохлада подойдёт не только для историй, которыми старший товарищ просвещает новичка об особенностях, преимуществах и недостатках фирмы и даёт советы, как преуспеть в ней.

От этого вечера он ждал шага к большей близости, который ему предоставлял удобный случай и привилегия проверить, где он ошибся. Он всегда был человеком решительным и сейчас не собирался оставлять недосказанность. Он чувствовал, что с Алисией рядом всё будет немного сложнее. Он мог просить её провести с ним немного времени без обиняков, так как им обоим некому было хранить верность.

И, конечно, он сделал этот шаг - ну, конечно же, сделал! Эту ночь они провели вместе в доме Алисии. Казалось, она принимала приглашение на ужин, уже зная, чем все закончиться, но ей было любопытно узнать, как он станет ее добиваться.

Теперь он знал, что почти год был более или менее счастлив. Они встречались не каждый день, но ему вполне хватало раза или двух в неделю. Встречались они тайно, но не считали это чем-то постыдным, потому что хоть скрывали свои отношения от людей, но никого при этом не обманывали. И он считал, что и ей вполне достаточно таких отношений.

Счастье было эфемерным, хотя бывали ночи, когда она закрывала глаза и засыпала, а он, прежде чем уйти, смотрел на неё и думал, что такое спокойствие - признак того, что оно продлится вечность. Но век счастья короток, как говорят. Как быстро несчастье снова захватывает власть и поселяет злобу в сердце человека.

Потому что тогда, однажды, появился Ласаро. И ведь он сам его нанял, даже не представляя, что нанимает собственное несчастье. Обычный каменщик, не слишком умный, не слишком сообразительный, не слишком расторопный - по крайней мере, с виду. Зато он был молод, привлекателен и обладал неотразимым очарованием, окутывавшим его, словно вторая кожа.

Когда в скором времени Алисия ему об этом сказала, он вдруг понял две вещи, и обе в равной степени безотрадные. Первое: он проиграл. Не шевельнув даже пальцем - даже напротив, стараясь избегать всевозможных конфликтов - Ласаро отбил у него Алисию. А второе: оказалось, что он был влюблен в нее гораздо сильнее, чем думал.

Он убедился, что любовь - это стремление к единению с той единственной женщиной, и никакие другие женщины тебе не нужны. Без Алисии жизнь потеряла для него свою ценность. Растерянный и уязвленный, он пытался думать, что, когда тебя бросила любимая женщина, в итоге найдёшь ей замену, но после каждой неудачной попытки в итоге признавал свою слепоту в ом, что мог дать что-то не совсем жалкое.

Выйдя из клиники, он сел в машину и поехал в типографию "Графика Параисо", принадлежавшей какому-то родственнику Миранды. Там он забрал пачку заказанных визитных карточек и снова направился в офис компании.

В офисе никого не было - была уже половина девятого вечера - но он просмотрел кое-какие бумаги и план работы на следующий день; это он умел делать как никто другой: вовремя организовать подвозку машин и материалов, чтобы ни один рабочий не сидел сложа руки из-за нехватки кирпича или цемента.

Подойдя к столу Алисии, чтобы оставить на нем счета, он сделал то, чего раньше никогда не делал: открыв ящики её стола, он поискал среди папок с планами и каталогами какие-нибудь личные вещички: губную помаду, серёжки, фотографию, что угодно. Он склонился над её вещами, принюхиваясь, словно собака, рыщущая в поле в поисках травы, что избавит её от отравления. И тут он увидел это на полу, под стулом.

Алисия, должно быть, забыла её. Он осторожно поднял с пола косынку, погладил её и уткнулся в неё лицом, вдыхая такой знакомый запах ее духов; потом с жаром подростка попытался найти в её складках волосок. Закрыв глаза, он словно увидел себя со стороны: удивленно склонившегося в молитвенной позе, но при этом сжимая в руках вовсе не святыню, а всего лишь клочок ткани и несколько молекул духов.

"Да все мы на протяжении жизни хотя раз встречаем женщину, которая показывает нам, что существует не только любовь, но и исчезновение и томление, и цепляет за живое, даже когда понимаешь, что женщина, которую ты любишь, отворачивается, встретив тебя на улице и не отвечает на звонки, а чтобы получить что-то её, нужно это украсть". - думал он, вдыхая аромат платка, как задыхающийся дышит воздухом из баллона. В такие моменты он был готов поменяться местами с последним уборщиком в своей фирме, лишь бы быть с ней, лишь бы снова слышать те интимные слова, что шептала она, прося и даря любовь.

Озираясь, как вор, он спрятал косынку в карман пиджака. Аккуратно сложенная, она не занимала много места и была совсем не заметна снаружи. Затем он погасил везде свет и вышел из офиса. Теперь ему оставалось съездить лишь в одно место, прежде чем вернуться домой.

Он делал это каждый вечер. Каждый вечер, когда каменщики, видимо, уже ужинали, а заходящее солнце раздувалось в размерах, клонясь к горизонту, он садился в машину и ехал бросить последний взгляд на строящиеся дома. Это был лучший способ оценить, сколько сделано за день, рассчитать реальное время сдачи или задержки и даже найти убедительные аргументы относитель но дизайна, чтобы потом отражать упреки Миранды.

Он прекрасно чувствовал себя в эти минуты уходящего дня, когда рабочие уже не бегали по лесам, грузовики и фуры не грохотали по мостовой, а подъёмные краны спали, неподвижно застыв. Иногда, не выходя из машины, он останавливался, чтобы выкурить сигарету, с гордостью глядя в окошко, как растут стены и перегородки, думая о том, что там, где несколько недель назад был заброшенный пустырь, скоро заплачут дети, будут любить друг друга влюбленные и умирать старики.

Иногда он не ограничивался наблюдением со стороны. Он заходил в дом и осматривал все в подробностях. Он почти всегда мог сказать, что было сделано за день каждым из рабочих, и это позволяло ему оценить трудолюбие и мастерство каждого, чтобы ставить перед ними те задачи, с которыми они справятся наилучшим образом. Благодаря этой стратегии, о которой даже не задумывались ни Мюриэль, при всем его опыте управления финансами, ни Миранда с ее архитектурными замашками, он смог поднять компанию и не был готов ничего менять.

Затормозив возле квартала, он снял ногу с педали и в эту минуту увидел, как из дома выскользнула мужская фигура, крадучись добралась до забора и, перепрыгнув через него, пустилась бежать в противоположную сторону. Встревоженный Мартин хотел было броситься вдогонку за ней, но вовремя вспомнил, что на задворках машине негде развернуться.

Он не любил, когда посторонние люди шастали по его объектам: не столько потому, что боялся несчастных случаев, за которые не был ответствен, сколько из-за намерений, ради которых это делали. Хотя несколько раз он спугнул безобидных любопытных граждан: покупателя, который хотел посмотреть вживую то, что не понял на плане или человека, который хотел посмотреть материалы и расположение комнат для собственного будущего дома... Но обычно у тех, кто пробирался на объект после рабочего дня, намерения были откровенно вредоносными.

Материалы воровали без отдыха - кафель, утеплитель, кирпичи и цемент, сантехнику, а однажды кто-то, вооружась красным спреем, пробрался в почти готовую квартиру и злостно забрызгал краской каменные полы и оштукатуренные стены. Странное поведение и поспешное бегство незнакомца заставили Мартина заподозрить, что он как-то напакостил, а потому Ордиалес поспешно выбрался из машины и вошел в дом, готовый, к любым неприятным сюрпризам.

Объект - одна из тех блочных коробок, из тех, что так любят строители, поскольку они не представляют никаких серьёзных трудностей. Строительство шло полным ходом, и на этом этапе недостроенный дом легко было спутать с полуразрушенным: уже были настелены полы, но все было закрыто картоном и засыпано опилками, а по углам высились горы мусора; уже были установлены оконные рамы, но еще без стёкол; уже были отделаны кафелем кухни и ванные, но еще не установили сантехнику; у лестниц еще не было перил.

Желая убедиться, что все в порядке, Мартин Ордиалес заглянул в каждую из квартир, которых было по четыре на каждом этаже. Не было нужды заходить в первую же квартиру, чтобы понять, что заставило злоумышленника покинуть дом, кто бы это ни был и каковы бы ни были его намерения. Весь первый этаж оглашал могучий храп, доносившийся из глубины комнаты.

Сантос спал. Рот у него был открыт - так никогда не спит ни одно животное; так может спать только совершенно невинное существо, которое не боится, что кто-то причинит ему вред или устроит какой-нибудь неприятный сюрприз. Он спал, слегка свесившись вправо, ещё сжимая в руке кисть, которой красил рамы.

Левая рука, на которой не хватало указательного и среднего пальцев, лежала у него на животе. Резко пахло лаком, несмотря на окна без стекол, и тут до него дошло, что пары лака и растворителя, которые ему так нравилось вдыхать, вновь опьянили Сантоса и заставили сладко спать, улегшись на толстом куске белого пенопласта, прекрасно послужившего тюфяком.

Сколько раз он говорил рабочим, чтобы они не оставляли его одного, потому что он почти ничего не мог сделать без многократного объяснения, что же от него требуется.Сантос был воплощением невинности, если невинность означает, что человек думает, что нож служит лишь для того, чтобы резать хлеб: он ни в чем не видел зла, никогда ни о ком не думал плохо, никого ни в чем не подозревал.

Если сначала его наняли как мальчика на побегушках, которому даже жалованья не приходилось платить благодаря субсидиям по трудоустройству инвалидов. Однако, с течением времени он вызывап все большую симпатию и сострадание. Он весил не менее ста кило, и ему никогда не позволяли подниматься на леса или на крышу и подходить даже близко к бензопиле и другим опасным механизмам.

Штаны у него всегда сползали, словно карманы их были набиты камнями, выставляя напоказ спину и краешек ягодиц, что всегда являлось предметом шуток его товарищей - ироничных, но никак не злобных. "Сантос - здесь, Сантос - там", - подзывали его, когда требовалось принести или унести ведро с водой, уложить кирпичи, вымести щебень или полить водой пол, чтобы осела пыль.

Больше всего он любил красить. Павон однажды заметил, что это потому, что страдает зависимостью от запаха лака и растворителя - своего рода наркомания. Но вреда никому от этого не было, так что время от времени, когда у него наступал период "ломки", ему давали красить дверь или пару секций стены, чтобы он на пару часов почувствовал себя счастливым.
Вот и теперь он уснул, пока все собирались домой, и никто даже не вспомнил, что он остался в доме.

- Сантос! - мягко окликнул он. - Сантос!
Тот заворочался на белом пенопласте, с блаженной улыбкой идиота - или просто наркомана? - но так и не проснулся.
- Сантос! - повторил он.

Тогда он снова подумал о беглеце. Даже во сне Сантос занимался своим делом. Мартин Ордиалес улыбнулся, как улыбается отец, глядя на ребёнка, спящего в колыбели.

Казалось, он что-то почувствовал, однако, не видя причин для угрызений совести, Сантос довольно повернулся на своем пенопласте. Его левая рука, похожая на черный трилистник, поднялась к его обширной груди и осталась там, рядом с мерной бьющимся сердцем; ладонь ее была раскрыта, выставляя напоказ култышки от пальцев, которые он потерял еще в детстве, когда обрезал оливковые деревья.

Он был не единственным работником, у которого недоставало какой-либо части тела. После гибели брата Тинео он всегда требовал, чтобы рабочие защищали голову, пользовались защитной сеткой и страховочными поясами, но при этом понимал, что невозможно убедить человека, считавшего, что защитная каска - такой же головной убор, как кепка или берет - так сказать, предмет украшательства или просто защита от солнца, который они тут же снимали, стоило отвернуться.

Большинство из них не были потомственными каменщиками; почти все они были из деревни, покинув свои поля не столько из-за механизации сельского труда, сколько по причине вечной усталости и нещадной работы до седьмого пота, без оглядки на всякие графики и сезоны, а потому, прибыв на стройку, многие из них не могли избавиться от ощущения, что не работая в те часы, когда на небе ещё светит солнце, они впадают в непростительный грех праздности и тем самым предают память предков.

В большинстве своем еще несколько лет назад они были крестьянами, цвет кожи которых мало отличался от той земли, которую они променяли на высокие зарплаты на стройке. Из своего крестьянского прошлого они принесли страшные увечья, о которых рассказывали, безбожно сгущая краски: кто-то окривел, когда ему в глаз вонзилась колючка от ежевики; кто-то остался без пальцев, попавших под лезвие секатора или бензопилы; кому-то расплющило ногу трактором или плугом, кому-то на ногу наступила скотина, весившая в восемь раз больше него.

Однако, они никогда не жаловались и, похоже, не слишком тосковали по утраченным частям тела. Они по-прежнему двигались с тем же проворством, привыкнув к своим увечьям, напоминая тех рыб и лангустов, которых мы видим в аквариумах, и которых другие, более сильные животные кусают за спину, отрывают усики и лапки, а они по-прежнему плавают и живут, как ни в чем не бывало.

Деревня, из которой он сам был родом, называлась Силенсио; она была полна утраченных частей тела, фаланг пальцев, крови и была подобная кладбищу, напоминая обо всех тех, кого они покинули, о ком хранили в памяти что-то сокровенное, и которых нелегко было забыть.

Но кто из нас не изувечен? - внезапно подумал он. - Многим из нас не хватает куска сердца, когда-то вырванного женщиной. А у кого не болит душа по умершим родителям, или брату, или ребенку? Кто из нас настолько самонадеян, что мог бы заявить во весь голос, что остался целым, что никто не нанёс ему увечий или ран?

Кто может утверждать, что всю жизнь живёт с одними и теми же воспоминаниями? Что среди несчастий может восстановиться, как ящерица? Всю жизнь тело теряет части, которые отмирают со временем, так и память и сознание съедает время или Альцгеймер, сказал он, поднимаясь и оставляя Сантоса спать на своём куске пенопласта, толстого и счастливого. Он разбудит его, когда спустится. А сейчас он поднимется на террасу.

Иногда он это делал. Он любил смотреть с высоты вниз; под его ногами по одну сторону раскинулся город, по другую - поля, а над головой - лишь синее небо; даже плиты террасы, по которым он ступал, пока еще принадлежали ему - хотя, конечно, не только ему, еще и Мюриэлю с Мирандой. Но они оба не любили пачкаться среди разрухи недостроя, и не чувствовали такого волнения, - пока дом не будет продан, и он больше никогда сюда не вернётся.

Однако, в этот вечер все казалось немного странным, и он чувствовал себя слегка угнетенным. Внезапно обрушилась летняя жара, как всегда бывает в тех регионах, где весна настолько короткая, что порой кажется, будто ее нет вообще, и лето сменяет зиму буквально за пару недель, словно по мановению руки и длится до тех пор, пока на небо вновь не вернутся зимние созвездия, возвещая о начале нового года.

Тяжелый обморок девушки в реабилитационном зале, образ погибшего рабочего, упавшего с высоты, платочек Алисии, напоминавший о ее безразличии, давая понять, что она уже никогда не подарит ему ничего сокровенного, что для того, что завладеть ее вещью он может, только украв ее, неясная фигура беглеца и печальное сострадание, которое пробудил в нем Сантос, затуманили его сердце. Впереди у него была долгая жизнь, но в то же время у него было ощущение, что все лучшее в этой жизни осталось позади.

Он оперся руками о балюстраду террасы, глядя в сторону полей, залитых лососевым светом заката, еще догоравшего на западе; мягкие сумерки уже накрыли землю, как мужская рука ласково накрывает руку женщины.

Здание было почти достроено; скоро это место станет благоустроенным районом со светофорами, магазинами, школами и парками и всем тем, что требуется городу, чтобы он не стал тюрьмой для своих жителей; но сейчас здесь были лишь размечены улицы с тротуарами без деревьев. Здесь было много свободного пространства между домами, площадки для будущих скверов и парковок. Но прежде чем эти места, будут обжиты, пройдет несколько лет пыли, шума и разрухи.

Дальше тянулись поля, которые он когда-то покинул, одержимый своими амбициозными мечтами, которые, несмотря ни на что, не принесли больше счастья, чем было у его родителей. Теперь он лишь наезжал туда по выходным, чтобы навестить дальних родственников, поохотиться на кабанов и кроликов и заполнить свою кладовую вином и парным мясом, каких никогда не пробовали те, кто не родился в деревне.

Солнце уже скрылось за горизонтом, и последние лучи заката разливались у него за спиной, словно длинный плащ актера, покидающего сцену. Было уже поздно. пора было спускаться, будить Сантоса и возвращаться домой.

Он посмотрел в ту сторону, где скрылся беглец; затем поглядел вниз, на бесформенную массу всевозможных остатков и мусора, куда были свалены цемент и засохший гипс, кафель и битве кирпичи, щебень, песок, глина, покореженные куски железа и алюминия, картон и деревянные поддоны. Поблизости никого не наблюдалось.

Не вынимая руки из кармана, он ласково погладил лежавшую в нем косынку Алисии.
Уже повернувшись чтобы уйти, он вдруг увидел, как на лестничной клетке появилась чья-то фигура.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545473

Переводчики: passiflora, Yngigerd