Готовый перевод Eugenio Fuentes. Las manos del pianista / Эухенио Фуентес. Руки пианиста (Рикардо Купидо-4): 6. Пианист

Он умер.

Он умер, и я не повинен в его смерти, хоть и знаю, что, по меньшей мере, один человек думает иначе. Мне страшно. В любом случае, для меня как будто исчезла первая заповедь судебной системы, которой мы так гордимся. Я заключил договор, и это сделало меня виновным, но никто не знает, что я так и не сделал этого, так что, если эта женщина решит меня оговорить, я буду вынужден отстаивать свою невиновность.

Самое ужасное, что я не мог этого сделать, потому что я и был там, в недостроенном доме, за несколько минут до того, когда, по словам прессы, наступила его смерть.

Если человек, которого я должен был убить, не сделал этого по собственной воле, кто-то или что-то должно было его подтолкнуть. Я хорошо знаю это место. Я уже два раза побывал там, в этот самый час, на закате, выбирая лучшее место и время, чтобы это сделать, удобное место где спрятаться, и железку, которой его ударить.

Я прекрасно знаю эту террасу и ее высоту, и сам уже думал, что это - самое подходящее место. Я знаю, что балюстрада, отделяющая ее от бездны, слишком высока, чтобы человек мог через нее перевалиться, если сам этого не хочет. Все, кто поднимались наверх, могли в этом убедиться, так что с первой минуты они знали, что это не было несчастным случаем. Или он бросился с террасы по доброй воле - а в такое не верит никто, кто его знал - или же кто-то столкнул его на эту кучу обломков. Теперь он мёртв, и я его не убивал.

Этому происшествию посвящено целых две страницы в местной газете, где все журналисты в один голос поют дифирамбы его памяти. В этом смысле, его история - это история любого человека: клевета при жизни, восхваления после смерти.
И, тем не менее, наверняка его окружали враги. Во всяком случае, есть два человека, которые достаточно его ненавидели, чтобы решиться на это: женщина, которая мне заплатила - и которая теперь ждет, когда я приду за остальными деньгами - и человек, который на самом деле его убил.

Сказать по правде, такая злоба меня теперь не удивляет. За те пятнадцать дней, что я за ним следил, я изучил все его привычки и передвижения, наблюдая за ним, когда он думал, что никто его не видит, когда он шел по улице или вел машину, когда пил кофе или отчитывал работника. За это время я хорошо его узнал; думаю, так же хорошо, как и люди, что его окружали.

Уже через несколько дней я мог предвидеть его реакции; я догадывался по его мимике, когда он печален, озабочен или чего-то ждет, когда он плохо спал ночью, кого он уважает или ненавидит. Теперь я знаю, что человек, который следит за нами, может узнать о нас все. Я это видел и знаю, о чем говорю.

Мартин Ордиалес был одним из тех людей, кого никто не пожелал бы иметь своим врагом. Он был сильным, энергичным, компетентным, требовательным, гордым и жестким в общении. Он был из тех людей, кого назначают послами в другую страну перед угрозой войны. Он смотрел в лицо каждому человеку, которому пожимал руку. Моя рука, моя беспощадная рука, наполнившая город маленькими трупами, пожала его руку, и этого краткого прикосновения оказалась достаточно, чтобы понять, что этого человека не так легко будет напугать.

Это случилось неделю назад. Я уже знал почти все о его распорядке и привычках. Я все хорошо обдумал и в конце концов заключил, что совершенно неважно, увидит он меня или нет. Я ещё не решил, как именно я это сделаю; быть может, даже к лучшему, если он меня узнает: тогда мне будет проще приблизиться к нему.

Я дождался, когда в офисе "Стройпараисо" не будет никого из служащих, чтобы навестить его, когда он будет один.
Я пришел в тот час, когда он занимался делами компании; можно сказать, что это была его страсть, его призвание, веление его души. Он просматривал планы и, когда я постучался в приоткрытую дверь, он, вместо того, чтобы сказать, что уже поздно и чтобы я пришел завтра, пригласил меня войти и предложил сесть.

Я притворился потенциальным покупателем, желающим купить квартиру в том доме, где он потом погиб, и он, вместо того, чтобы направить к менеджеру по продажам, сам выдал мне полную информацию о ценах и сроках, об освещении и квадратных метрах, о вариантах и качестве.

Он отвечал на мои вопросы еще прежде, чем я успевал их задать, выказав недюжинное знание дела, которое держал в руках. Я вышел из офиса мыслями о том, что, если решу купить дом на те деньги, которые мне заплатила его совладелица за его убийство, я куплю один из тех домов, макеты которых он мне показывал в этот вечер.

Сейчас, когда он мертв, я думаю, как некоторые этому радуются. Я не радуюсь. Даже напротив: я напуган. Я не знаю: вдруг я что-то забыл или обронил, когда убегал, или оставил отпечатки пальцев или ладоней там, где он затем оставил свои, или кто-то еще видел, как я убегал, потому что он сам меня видел точно.

И я не знаю, что теперь делать. Тихо сидеть дома или отправиться в дом той женщины, которая будет меня ждать с толстой пачкой банкнот в руке, чтобы заплатить за работу, которую я не делал.

Я просто не знаю, что мне теперь делать).

Взять деньги - значит, подтвердить свою виновность. Оставить все как есть - значит, пустить на ветер чудесный подарок, в котором я так нуждаюсь. Я чувствую себя чёрной шахматной пешкой, которая, пройдя всё поле, чтобы стать ферзём, сомневается в последнем шаге, потому что она знает, что, добравшись до заветной линии, она привлечет к себе все агрессивное внимание противника.

Я не знаю, что мне делать, и, пока рассветает, я молчу и жду.

Я собрал чемодан, где храню мешок, веревку, проволоку, пластырь и антисептик, бутыль с эфиром и перчатки, и выхожу на улицу выполнять новый заказ. Встречные прохожие могут принять меня за усталого коммивояжёра или за не слишком квалифицированного врача, который, сам не верит в силу лекарств, лежащих у него в чемодане. Но я всего лишь иду убивать очередное животное, как всегда, стараясь, чтобы никто не догадался о моих привычках.

Я легко нахожу нужную квартиру: ведь я уже был здесь раньше. Мужчина, открывший мне дверь, выглядит лет на пятьдесят и весит явно больше ста кило. Это тот самый тип толстяков, которым трудно самим завязать шнурки на ботинках. Я помню его по предыдущему заказу, но до сих пор не знаю его имени, возможно, он мне его так и не сказал.

В первый раз он мне позвонил, чтобы я избавил его от кокера, который, по его словам, становился все агрессивнее. До сих пор помню это животное, точную копию самого хозяина: такой же унылый и жирный. Когда я подошел к нему, он лишь печально посмотрел на меня, даже не тявкнув, не проявив ни злобы, ни страха. Казалось, он знал, зачем я пришёл, однако, не проявил ни малейшего сопротивления. На миг я вспомнил тех собак с плакатов, призывающих не бросать животных, глядящих вслед удаляющейся по пустынному шоссе машине, а внизу крупными буквами гласит надпись: "Он бы никогда так не поступил!"

Теперь у него появилась птица, и я не знаю, по какой причине он хочет ее убить.

Он проводил меня в гостиную и указал на клетку с попугаем, нагло смотревшим на нас.

- Вот он, - прошептал он, повернувшись к нему спиной, словно боялся, что птица может понять его слова.

- Он болен? - спросил я, зная, что это - обычная отговорка моих клиентов, ожидающих, что я облегчу им задачу, поверив, что они хотят избавить животное от страданий, хотя на самом деле они хотят избавиться от него из каприза, или потому что устали ухаживать, или просто оно им надоело.

- Болен? Вовсе нет. Просто он слишком много болтает. Весь день. Умолкает только тогда, когда я рядом с ним в гостиной. Если я выхожу на кухню, или в спальню, или в ванную, он принимается звать меня, как ребёнок, который боится остаться один. Мне приходится повсюду таскать с собой его клетку и ставить ее так, чтобы он меня видел. Раньше было достаточно накрыть клетку колпаком, но сейчас, кажется, он понял, что звук - это не свет, и легко проходит через ткань. Это просто невыносимо: я ни минутки не могу побыть один в тишине и покое в моем собственном доме.

Я прекрасно его понимал - о, как я его понимал! Я, как ценитель музыки, нуждаюсь в тишине и могу представить, как тоскуешь по одиночеству, когда кто-то не дает нам покоя, навязывая свое общество двадцать четыре часа в сутки. Толстяк, стоявший рядом со мной, купил эту птицу, чтобы она составила ему компанию, кормил ее, ухаживал за ней и учил говорить, проявив недюжинное терпение и изобретательность.

И вот теперь, сам не зная каким образом, его буйная радость перешла в свою противоположность, и птица настолько его допекла, что он готов даже заплатить, лишь бы его от нее избавили. Конечно, я его понимаю, хоть и знаю, что многие посчитали бы его решение странным и жестоким капризом.

Но разве не поступаем мы так же с себе подобными - мы, одарённые обезьяны, называющие себя людьми? Разве не обольщаем мы всеми способами женщину, которая нас ослепила, и которую мы любой ценой хотим заполучить, чтобы не чувствовать себя столь одинокими?

Пока однажды утром мы не обнаруживаем, что это создание, которое дышит, спит, поет рядом с нами, о котором мы так мечтали еще пару лет назад, теперь мешает и раздражает нас своим несовершенством. А иногда мы даже бросаем ее, изобретая тысячи оправданий, испытывая гораздо меньшие угрызения совести, чем если бы мы бросили собаку, словно чувствуем к животному гораздо большую привязанность, чем к себе подобным.

- Не волнуйтесь, - говорю я. - Больше он не доставит вам беспокойства. Надевая перчатки, я уже знаю, что мужчина, стоявший у меня за спиной, оставил меня одного, потому что попугай тут же затрещал, и в его трескотне я отчетливо различил одно слово, которое он истошно выкрикивал, но никто так и не отозвался:

- Корона! Корона! Корона!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545483

Переводчики: passiflora