Готовый перевод Eugenio Fuentes. Las manos del pianista / Эухенио Фуентес. Руки пианиста (Рикардо Купидо-4): 18. Подвал

Потом она сняла с вешалки свою сумочку и, когда они вышли, спросила, не будет ли он против, если они вместе чего-нибудь перекусят. Но он, которого за всю жизнь ни одна женщина никуда не приглашала, не мог поверить, что Миранда делает это из личной симпатии, или по дружбе, или просто по доброте. Даже не из жалости. У нее явно был какой-то расчет.

С тех пор, как она пришла в компанию и, не скрывая своих амбиций, заняла пустующий кабинет своего отца, он думал, что, если ей когда-нибудь удастся прибрать всю власть, она в конце концов отстранит его от управления, как тех министров, дряхлых и бесполезных, которых для завершения карьеры отправляют заведовать устаревшими учреждениями Правительства, что скоро расформируют или передадут в частные руки.

Итак, удивленный и полный недоверия, он пробормотал какую-то невнятную отговорку домашними делами, которая даже ему самому показалась неубедительной.

Он дождался, пока она сядет в машину и уедет, а сам направился в сторону окраинных трущоб. Там ему было намного проще затеряться и остаться незамеченным, чем в тоскливых кафетериях в центре, куда всегда ходили одни и те же клиенты, которых десятилетиями обслуживали одни и те же официанты, и где его легко могли узнать.

Новые бары на окраинах, открытые эмигрантами, вложившими в них свои сбережения, официантами в них работали часто менявшиеся молодые ребята, так что здесь он мог заказать и кашасу, и бокал вина, и "Свободную Кубу", и заказать какую-нибудь мелодию за мелкую монету, нетерпеливо зажатую в пальцах, не раскрывая при этом своей личности.

Простая обстановка этих баров помогала ему забыть, кто он такой, сесть на табуретку без спинки или привалиться к стойке бара, зная, что никто не подойдёт поздороваться, и спокойно потягивать пиво или джин, чувствуя, как они согревают его желудок, глядя в окно и убивая время до возвращения домой.

Да и зачем ему было спешить домой? Что его там ждало? "Покой семейного очага существует лишь за пределами этого очага", - прошептал он. Там никто не уступит ему место на диване, чтобы он мог спокойно посмотреть телевизор, никто не постарается не шуметь, если он хочет спать, хотя он каждый день вставал затемно, никто не зажжет ему свет в прихожей, когда он приходит домой, никто не разогреет для него ужин. Только Иов, пока не умер в мучительной агонии, ждал его у двери и вертел хвостом, словно пропеллером, выражая свою радость и любовь.

Он не знал, как оказался в этой ситуации, когда его жена и две дочери мало-помалу отталкивали его от себя, чтобы не путался под ногами, давая понять, что его общество им неприятно, пока он не превратился почти что в невидимку.

А в прошлом году, с тех пор как он признался жене, что проиграл деньги, ее безразличие переросло в презрение.

Она не спросила, почему так случилось; просто пригрозила устроить такой скандал, что все узнают, какое чудовище кроется под этим невинным видом, что он проигрывает семейные деньги в бинго и на игровых автоматах.

Он так испугался ее угроз, что что однажды вечером отправился в ассоциацию бывших игроков, чтобы попросить помощи. Он подошёл к двери клуба и уже взялся за ручку, но в последний момент передумал, поняв, что не сможет подняться на кафедру и рассказать таким же бедолагам, как он, сидящим кругом и слушающим с жалостью ни вниманием, свою историю, как и почему он пал так низко.

Ему казалось смешным получать аплодисменты, хлопки одобрения и сочувственные взгляды влажных глаз, а потом, вскинув руки, сливаться в едином хоре, выкрикивая лозунги перевоспитания и мужества.

Он открыл дверь в бар и вошёл в прохладу под гудение кондиционеров. Это была единственная роскошь в этом баре; в остальном здесь царила грязь, которую, казалось, совершенно не замечала дюжина клиентов, пивших пиво или "Свободную Кубу" и смотревших по телевизору футбольный матч.

Пластиковая мебель с ожогами от сигар, с местами отклеившейся фанерой, тусклый плиточный пол, заваленный окурками, объедками и опилками, барная стойка со следами от стаканов, витрина с четырьмя подносами с холодными закусками под не слишком чистым стеклом.

- Одно пиво, - попросил он, глядя, как бармен открывает бутылку, однако его глаза были прикованы к игровому автомату, стоявшему у стены напротив телевизора. Казалось, он ждал его прихода, заиграв в какой-то момент среди грохота футбольного матча, нежно и певуче, как будто обращался именно к нему, выбрав его одного из толпы визгливых пьяных клиентов.

Искушение вновь защекотало его. В зеркале за барной стойкой он видел отражение разноцветных огней, мерцающих на экране автомата. Из туалета вышел мужчина и на минуту задержался перед ним, решив испытать судьбу, бросив в щель несколько монеток.

Он задержался, чтобы посмотреть результат с тем же вниманием, с каким иногда наблюдал, как играют китайцы, параллельно проверяя бумажку с кодом от туалета или болтая по телефону. Мужчина потратил монеты, ничего не выиграв, и вернулся к шумной компании у телевизора.

Отхлебнув пива, он пошарил по карманам. Ему показалось счастливой приметой даже то, что автомат не вернул деньги, словно хотел сохранить их для него, призывая к новой игре яркими световыми вспышками.

Он мягко постучал по барной стойке монетой в два евро, подзывая официанта, чтобы тот разменял деньги. Держа в руках горсть мелочи, он направился к автомату, который теперь стоял тихий и молчаливый, отыграв все свои мелодии.

Он взял монету в двадцать евроцентов и приставил ее к дели автомата, придерживая большим и указательным пальцами, но пока не бросал, осматривая выигрышные комбинации. Самый большой выигрыш давала комбинация из четырёх сердец. Какой-то гормон выстрелил у него в мозгу, и кровь быстрее побежала по жилам.

Наконец, он бросил монетку в чрево автомата, и машина принялась мигать, призывая его нажать кнопку, чтобы начать игру или закрепить на роликах карту. Однако, он этого не сделал. Он решил подождать нового предложения с видимой неспешностью, хотя нервы его от напряжения натянулись, словно канаты.

Он знал, что она не может долго тянуть с решением. Это была одна из приманок такого типа игр, что ему так нравились: незамедлительность выигрыша или проигрыша без вмешательства подставных или третьих лиц. Второй приманкой было одиночество, возможность играть без необходимости заручиться согласием друзей или соперников, что они сядут в одно и тоже время за стол с зелёным сукном. В обеих ситуациях он был экспертом, а во втором случае ещё и мудрецом.

Четыре сердца явились его глазам столь неожиданно, с первой же монеткой, что он застыл как вкопанный. Нет, конечно, ему случалось выигрывать и раньше, но никогда в столь блестящей манере.

Дождь из монет посыпался на поднос, и он заметил краем глаза, как официант вышел из-за стойки и направился к нему, чтобы попытать удачу. По своему обыкновению, тот подсчитал, когда будет следующий выигрыш, но он его опередил.

Даже рев болельщиков стих, когда все клиенты повернули к нему головы, не сводя с него завистливых взглядов. "Ну, ну, ну, ну же..." - шептал он, в глазах его отражались сердца. Теперь все было легко. Достаточно было взять монетку и бросить ее в автомат, чтобы машина увеличила ее в двадцать пять раз.

Закончив подсчет, он разложил их на барной стойке на стопки по десять штук. Бармен обменял их ему на банкноты и заметил с улыбкой:

- Удачный день.
- Да, удачный день, - так же с улыбкой ответил Мюриэль, прекрасно зная, что стоит ему отвернуться, бармен тут же плюнет ему в пиво.

Оставив чаевые, он вышел на улицу. Его переполняло чувство эйфории, и он подумал о жене и о своих долгах. Ему хотелось вернуться домой, показать ей банкноты и заявить: "Смотри, немного везения и на одну монетку я выиграл тысячу!"

Но он этого не сделал. Он знал, что его ждет: разочарование голубя, что возвращается домой с оливковой ветвью в клюве, а с ним обращаются как с сорокой или летучей мышью.

По дороге он решил извлечь пользу из своего везения. С тех пор, как умер Мартин, он не возвращался к игре, но сейчас он чувствовал, что удача идет рядом с ним по тротуару и шепчет ему на ухо, что он снова может тысячекратно умножить уже не одну монетку, а целую пачку банкнот, распирающих его бумажник.

Улица вела его вниз, к зданию, сиявшему многоцветьем огней, мерцающих над входом наподобие карусели, искушая его, подталкивая к его тайному греху. Он толкнул обитую мягкой кожей дверь и медленно спустился по лестнице, ведущей в подвал.

Внизу, в просторном вестибюле, он назвал девушке-служащей свои паспортные данные, и, пока она набирала их на компьютере, бегло осмотрел ряд игровых автоматов, бросив взгляд на панели выигрышей: призовой фонд - двенадцать тысяч, резерв - двадцать пять тысяч, супербинго - три тысячи.

Как всегда, быстро прикинув, он подсчитал, что с учётом выигрыша в автомате у него от семидесяти до восьмидесяти билетов. Весьма значительное количество, дававшее хорошие шансы на выигрыш любого из трех призов, благодаря чему он смог бы вернуться домой с деньгами, которые проиграл несколько дней назад.

Он открыл дверь и, не привлекая внимания, проскользнул в зал, стараясь ступать как можно тише. Ему всегда казалось, что зал освещен слишком уж ярко, что обстановка здесь слишком броская и кричащая. Ему больше нравился благодатный полумрак, где так легко затеряться.

Казино было заполнено на три четверти, что предвещало крупные выигрыши. Клиенты были разных возрастов и, судя по их виду, из самых разных слоев общества: игра всегда была слабостью рода человеческого, сущность которой не меняется, будь то грязный притон в каком-нибудь глухом переулке или французское казино-баккара.

Он облюбовал маленький пустой столик, с которого еще не убрали грязные пустые бокалы, оставшиеся от прежних клиентов, пепельница была полна окурков, перечеркнутых билетов и чужих разочарований, сейчас казавшихся ему такими далёкими. Подошла девушка и забрала бокалы и пепельницу, положив рядом с его рукой билет и записав сумму. На ней была светлая блузка, облегающие брюки и спортивные туфли - все в меру молодежно, в меру эротично, чтобы не отвлекать клиентов от игры.

Зажглись панели, и шарики бешено заскакали в стеклянной урне, в то время, как певучий голос называл выигрышные номера, и они отображались на экране. В зале царило молчание, несвойственное столь публичному месту, где всегда находилось больше сотни людей. Все еще преисполненный веры, доверия и эйфории, он принялся вычеркивать номера в билете.

Больше всего ему нравилась именно эта игра. Цифры были его стихией. Более сорока лет он работал с цифрами, производя в уме расчеты без особых усилий.

Он не обратил внимания, когда женский голос за его спиной пропел выигрышную комбинацию в строке, когда ему оставалось заполнить лишь одну клеточку, потому что его амбиции стремились к полному выигрышу. Отсчёт номеров возобновился и он продолжил игру, видя, как исчезают номера в билете, как травинки, поедаемые лошадью. Сегодня был день его везения.

Поэтому, когда он услышал, как в каком-то углу зала какая-то женщина выкрикнула то самое слово, которое погасило бы его страх и долг, он с недоверием посмотрел на экран, где высветился номер выигрышного билета. Это был не его билет; самое обидное, что для выигрыша ему оставалось зачеркнуть лишь цифру 5.

Оглядевшись вокруг, он увидел, что все перечеркивают ставшие бесполезными билеты с разочарованием, в котором не осталось веры или надежды на победу, лишь обыденное ожидание домашних скандалов, столь хорошо ему знакомое. Но в этот вечер он не хотел оказаться одним из этих обманутых судьбой бедолаг, что вернулся домой с пустым бумажником.

Сегодня вечером он вошел в рай, - подумал он, а рай - это место, где всегда выпадают выигрышные комбинации по мановению руки. Он купил новый билет, который девушка положила перед ним без лишних слов, и начал следующий раунд в надежде исправить свою ошибку.

Не прошло и часа, как он потерял три четверти того, что выиграл в автомате. Он играл одновременно с двумя билетами, лихорадочно вычеркивая номера, которые высвечивались на экране. Он был слишком нетерпелив, чтобы дождаться, когда ведущая их озвучит.

Стакан его был пуст, но он не помнил, как его осушил, и во рту у него опять пересохло. Уже прошёл и особый розыгрыш, и никто его не выиграл, увеличив банк следующего дня, а вместе с ним возросло и его желание снова играть.

Во время перерыва он пересчитал то, что у него осталось: двадцать пять евро. С этой минуты он больше не мечтал о выигрыше, а хотел лишь вернуть потерянное. Всего лишь одна улыбка фортуны, чтобы вернуть ситуацию к самому началу, до этого спуска в подвал, лишь раз, чтобы вернуть выигрыш, полученный в автомате, пусть даже он не получит ни монетой больше.

- Нет, только один, - сказал он девушке, когда та протянула ему два билета; он едва смог выговорить эти три слова, которые даже для его собственного слуха прозвучали, словно из уст глухого, который научился говорить слишком поздно. Бумажник его был уже пуст, и он пошарил по карманам надежде найти достаточно денег, чтобы оплатить свой последний шанс.

Но это было все.

Он встал и направился к двери ярко освещенного зала, удрученный своими мужскими проблемами и проигрышем, чувствуя, как все глаза смотрят на него, как он идет, как он двигается, как он потерял все и теперь уходит не потому, что устал или благоразумно хочет сохранить выигрыш, а потому, что в его карманах ничего не осталось.

На улице было ещё жарко, и он тащился домой нога за ногу, по дороге придумывая убедительное объяснение столь позднего своего возвращения, которое скроет презрение, сожаление и насмешку, вконец его раздавившие, пребывая в полном убеждении, что из всех видов саморазрушения он выбрал самый глупый, абсурдный и малоприятный.
Дверь квартиры была закрыта на цепочку, и ему пришлось звонить. Даже чтобы войти в собственный дом, ему требуется просить разрешение.

Жена открыла ему дверь и отодвинулась в сторону, встретив его с тем же безразличием, как если бы ей принесли газеты или бутылку молока. В одной руке у нее были ножницы, в другой - зажженная сигарета.

- Где ты был? - спросила она, но не стала ждать, пока он ответит. - Девочки уже спать легли, - подозрительно добавила она, упрекая его за позднее возвращение.

- Мы немного задержались в офисе. У нас было много работы. Положение становится все более сложным. С нами уже расторгли несколько предварительных договоров, которые мы успели заключить, - ответил он, надеясь, что эта информация ее отвлечет.

Он переобулся в домашние тапки и двинулся на кухню, по дороге заглянув в гостиную, где жена мастерила новые поролоновые подушки; рядом с ней лежали ножницы; гостиная была набита коврами и занавесками, изукрашена шелком, муаром и бархатом пастельных тонов; все это казалось ему глупым и фальшивым, словно цветастая ширма, которой пытаются прикрыть дикие и ужасные вещи, наводнившие мир: преступления, разруху, аборты, грязь и увечья.

- До этого часа?

- Почти до этого часа. У меня пересохло во рту, и я остановился выпить пива. Очень жарко.

Он посмотрел на тарелку с ужином; остывшая еда аппетита не возбуждала, и хотя он не любил пользоваться микроволновкой, сейчас все же поставил в нее тарелку, лишь бы как можно меньше времени оставаться на кухне с этой женщиной - халат прикрывал её толщину, из него торчала толстая дряблая шея, волосы с химической завивкой и хмурое лицо. Иногда меж тонких губ показывался красный язык, похожий на петушиный гребешок

- Вы - это кто? Ты и Миранда?
- Да.

- Даже не знаю, что теперь будет с вашей компанией - без Мартина.

- Дело не только в отсутствии Мартина. Ещё в этих смертях, - добавил он, довольный тем, что все-таки смог ее заинтересовать и даже удивить - он, который никогда не умел убедительно врать, чтобы хоть кто-то ему поверил. - Люди, кажется, утратили к нам доверие.

- Они утратили доверие не из-за самой смерти, а из-за того, кто именно умер, - заметила она, и в ее устах этот довод оказался неожиданно обидным. - Полагаю, что те, кого вы оставили позади, думают, что "Стройпараисо" - слишком громоздкая мебель, чтобы устоять на двух ножках. А Мартин был таким... таким... - она на миг замолчала, подбирая нужное слово, угрожающе щелкая ножницами, которые по-прежнему держала в руке, словно раздумывая, что бы ей еще подкорнать.

- Таким?
- Таким убедительным... таким энергичным... таким решительным... - она называла те самые качества, которых не хватало ему самому, в той самой манере, когда тебя вроде бы напрямую не оскорбляют, но в голосе столько яда, что одного этого достаточно, чтобы вывести человека из себя.

Его так и подмывало что-то ответить, но тогда он рисковал разбудить в ней зверя, к тому же он боялся, что она вспомнит, с чего начался разговор и начнёт допытываться, в каком баре он пил пиво, и как долго, и с кем там встречался. И во избежание всего этого он снова промолчал.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545937

Переводчики: passiflora, Yngigerd